Исповедь под принуждением

Воздух в роскошном предбаннике штаб-квартиры ООН был густым от смеси ароматов дорогого кофе, выдержанного виски и едва уловимого запаха лицемерия. Здесь, накануне очередного саммита, страны совершали свой привычный ритуал: демонстративная радость от встреч, закатывание глаз за спиной оппонентов и тихий подсчет дивидендов от предстоящих переговоров. Америка, сверкая белоснежной улыбкой и новыми поляроидными очками, громко хлопал Англию по спине, рассказывая очередную невероятную историю о своих экономических победах. Тот отшучивался сухими, отточенными фразами, поправляя свой цилиндр. Рядом Франция, брезгливо морщась, спорила с Германией о достоинствах нового сорта сыра против инженерных стандартов нового автомобиля. Италия виртуозно изображал внимание, кивая и Германии, и Франции по очереди, в то время как его мысли витали где-то в районе спагетти карбонара. Япония молча стояла в стороне, её форма была безупречной, а взгляд, скрытый за бликами на очках, внимательно фиксировал каждую деталь, каждую микро-эмоцию на лицах собравшихся. И чуть в стороне, прислонившись массивным боком к мраморной колонне, стоял Россия. Его ушанка была надвинута на самые брови, из-под которых тяжело и неспеша следил за происходящим взгляд цвета зимнего неба. Он не участвовал в болтовне. Его присутствие было громоотводом, создающим зону напряженного молчания вокруг себя. Сегодняшний день обещал быть таким же скучным и наполненным скрытыми шипами, как и всегда. Рутина. — Ну что, господа, приступим? — раздался голос председателя. — Всех прошу в зал. Они ленивым потоком потянулись к массивным дубовым дверям зала заседаний. Америка первым толкнул створку. И замер. Тишина, воцарившаяся за его спиной, была красноречивее любого крика. *** Зал заседаний был пуст. Длинный полированный стол, за которым обычно кипели нешуточные страсти, стоял безмолвно. Жужжащие проекторы были выключены. Служащие, охрана — ни души. Вся огромная комната была погружена в полумрак, кроме одного места. Прямо в центре, под одиноко горящей люстрой, чей свет падал конусом, словно прожектор на сцене, стоял простой деревянный стул. И на нем, привязанный толстыми веревками к спинке и ножкам, сидел Россия. Его форма была помята, на левой щеке алел свежий кровоподтек. Но не физическая боль читалась в его глазах. В них бушевала слепая, звериная ярость, смешанная с жгучим унижением. Он дергал головой, пытаясь высвободиться, но веревки лишь глубже впивались в ткань и плоть. Возле него, спиной к вошедшим, стоял человек. Высокий, худощавый, в идеально сшитом темно-сером костюме. Он что-то негромко и беспечно напевал себе под нос, поправляя идеально прямые манжеты с тугими золотыми запонками. Щелчок тяжелого замка прозвучал, как выстрел. Двери за их спинами с глухим, окончательным стуком захлопнулись. Звук был таким, каким бывает, когда закрывается крышка гроба. Человек у стула обернулся. Лицо его было обычным, ничем не примечательным — такое можно встретить в метро или в очереди за кофе. Но улыбка... Улыбка была отвратительной. Слишком широкой, растянутой, обнажающей идеально ровные белые зубы. В ней не было ни капли радости — только леденящее душу, нечеловеческое удовольствие. Он медленно, театрально захлопал в ладоши. Аплодисменты отдавались эхом в пустом зале. — Браво! Бра-а-аво! — его голос был бархатистым, глубоким, как у диктора на радио. — Все до единого. Точно по расписанию. Рад видеть здесь вас, господа нации. Владыки мира. Властители судеб. Он изящно, с некоторой шутливой пафосностью, склонился в поклоне. — Приготовьте свои... гм... сердца и умы, — он усмехнулся. — Сейчас начнется событие, которое навсегда изменит вашу историю. Перепишет ее страницы. Вы станете свидетелями и участниками великого откровения. В зале повисло гнетущее, ошеломленное молчание. Германия инстинктивно шагнул вперед, прикрывая собою Италию, который уже начинал дрожать. Англия судорожно сжал свой зонт-трость. Франция брезгливо сморщилась, как будто уловил запах падали. — Что за идиотские шутки? — прогремел голос Америки. Он вышагнул вперед, напрягся, кулаки сжались. — Немедленно отпусти его, псих! Где охрана?! Незнакомец рассмеялся. Это был сухой, безжизненный звук, похожий на треск ломающихся костей. — Охрана? Ах, да... Ваши верные псы. — Он сделал легкий жест рукой в сторону затемненного прохода за дверью. Чей-то зоркий глаз — возможно, Японии — успел заметить в полумраке бесформенные темные груды в алых разводах. — Они уже вне игры. А что до шуток... О нет, это не шутка. Это самый серьезный день в вашей долгой жизни. Пора начинать! Он щелкнул пальцами. Как по волшебству, двери зала снова распахнулись. Но теперь в проеме, словно тени, стояли фигуры в черной униформе без опознавательных знаков, в шлемах с затемненными стеклами. Они вошли бесшумно, стремительно, как хорошо смазанный механизм смерти. Все произошло за считанные секунды. Первым не успевший среагировать Япония получила удар прикладом по затылку. Она беззвучно сложилась и рухнул на пол. — Не двигаться! — крикнул кто-то из наемников голосом, лишенным всяких эмоций. Но было уже поздно. Франция, с криком ярости, попыталась схватить тяжелую пепельницу со стола. Двое наемников набросились на неё. Один выбил импровизированное оружие, второй сзади набросил петлю на шею и дернул. Глаза Франции полезли на лоб, она забилась в беззвучных конвульсиях, пока её сознание не отключилось. Англия попытался применить свой зонт, но его выбили из рук ударом дубинки, а затем прижали лицом к холодному полированному столу. Германия, пытаясь прикрыть Италию, принял стойку, но удар электрошокера в спину заставил его выгнуться и свалиться на пол, бьющегося в немом параличе. Америка продержался дольше всех, отбиваясь кулаками и грубой силой, пока ему не ввели шприц с чем-то холодным и парализующим в шею. Его взгляд, полный невысказанной ярости и ужаса, помутнел, и он рухнул, как подкошенный дуб. Россия, привязанный к стулу, мог лишь наблюдать. Он видел, как падают его вечные соперники, союзники, нейтралы. Его собственное бессилие жгло изнутри сильнее любого удара. Его взгляд встретился с взглядом Незнакомца. Тот стоял неподвижно, наблюдая за бойней с тем же выражением, с каким человек наблюдает за интересным фильмом. В его глазах читалось восхищение. Восхищение главным актом спектакля — им, Россией. Последнее, что увидел Россия перед тем, как черная пелена накрыла его сознание, был довольный взгляд Незнакомца и окровавленный пол, отражающий тусклый свет люстры. *** Сознание возвращалось обрывками. Сначала — холод. Пронизывающий, костный холод бетонного пола. Затем — боль. Тупая, ноющая ломота во всем теле, словно его переехал каток. И наконец — онемение. Глубокое, предательское онемение в конечностях. Руки, скрученные за спиной какой-то толстой, грубой веревкой, потеряли всякую чувствительность. Ноги были связаны в коленях и щиколотках, и лишь противное, игольчатое покалывание напоминало, что они еще на месте. Он лежал в абсолютной, беспросветной тьме. Воздух был спертым, пах пылью, сыростью и страхом. Вокруг, в черном мраке, слышались звуки. Тихий, сдавленный плач. Прерывистое, хриплое дыхание. Стон. — Мама мия... — донесся до него сдавленный шепот Италии. — Где мы? Это... это кошмар... — Успокойся, — голос Германии прозвучал резко, но в нем слышалась сталь. Он был где-то очень близко. — Паника нам не поможет. Все, дышите глубже. Кто-нибудь, отзовитесь! — Я здесь, — откликнулся Англия, его голос дрожал, но он пытался его контролировать. — Связан. Все... все в порядке, насколько это возможно. — Черт возьми! — прохрипел Америка. — Мои руки... я ничего не чувствую! Эти ублюдки! — Франция? Япония? — позвал Германия. Тихий стон в ответ был от Франции. От Японии не было ни звука. Они лежали в темноте, слипшиеся в кучу беспомощных, связанных тел. Часы в такой тьме теряли смысл. Может, час. Может, два. Может, целую вечность. Кто-то снова попытался дернуть веревки, заскрипев зубами от боли. Это было безнадежно. И вот, когда отчаяние начало достигать критической точки, раздался оглушительный, резкий ЩЕЛЧОК. Яркий, слепящий, безжалостный свет обрушился на них сверху. Они зажмурились, отворачивались, кричали от внезапной боли в глазах. Когда зрение постепенно привыкло, они смогли разглядеть свое новое убежище. Огромное, голое бетонное помещение, похожее на ангар или заброшенный цех. Высокий потолок, по которому тянулись тусклые лампы дневного света в железных решетках. Ни окон, ни опознавательных знаков. Только холодный серый бетон повсюду. Они лежали в центре этого пространства, как брошенные игрушки. Свет лился из-за единственной металлической двери с массивным замком. В ее проеме возник силуэт. Все узнали его сразу — высокий, худощавый, в безупречном костюме. Незнакомец вошел, громко, с эхом захлопнул дверь, повернул ключ и, не спеша, убрал его в нагрудный карман пиджака. Он оглядел их всех, медленно переводя взгляд с одной страны на другую. Его взгляд был подобен прикосновению слизняка — холодному, липкому, неприятному. Он задерживался на каждом на секунду дольше, чем следовало, впитывая их страх, их унижение. И наконец, его глаза остановились на России. Улыбка вновь расползлась по его лицу. — Ну вот и проснулись! Просто прекрасно. Компания в сборе. — Его голос был веселым и бодрым, словно он пришел на дружескую вечеринку. Он неспешной, уверенной походкой направился к русскому, переступая через лежащие тела стран с таким видом, словно перешагивал через придорожные камни. Остановившись перед Россией, он с почти отеческой нежностью положил свои длинные, белые руки ему на плечи. Прикосновение было ледяным, проникающим до костей. Россия невольно вздрогнул, попытался вырваться, резко дернув плечами. Веревки впились в его тело с новой силой, заставив его сдержанно кряхнуть. — Т-т-т-т, — по-детски цокнул языком Незнакомец, наклоняясь к самому его уху. Его шепот был слышен в звенящей тишине ангара. — Не двигайся, дружок. Ты — наш главный экспонат. Нужно сохранить тебя в целости... пока это возможно. Он выпрямился и обвел взглядом остальных пленников, его руки все еще лежали на плечах России, как клещи. — Вдохнем поглубже этот восхитительный воздух свободы, господа! — провозгласил он. — Время начинать нашу маленькую... нет, нашу ВЕЛИКУЮ игру! Назовем ее «Исповедь». Правила до смешного просты. Я задаю вопрос. Один из вас, выбранный мной, отвечает. Вопрос может быть о чем угодно. О ваших страхах, ваших желаниях, ваших грязных маленьких секретиках. — Он игриво подмигнул. — Отвечать нужно честно. Только правда. Горькая, неудобная, та, что жжет изнутри и заставляет просыпаться по ночам в холодном поту. Только правда. Он сделал драматическую паузу, давая своим словам просочиться в их сознание, прорасти корнями страха. — Если же кто-то, — его голос внезапно стал тише и опаснее, — решит солгать... обмануть... попытаться быть умнее... — Его пальцы на плечах России вдруг сжались с такой нечеловеческой силой, что раздался неприятный хруст. Россия ахнул, его тело напряглось в тщетной попытке вырваться от боли. По его лицу пробежала гримаса страдания. — ...то будет наказание. Наказание будет жестоким. Непоправимым. И направлено оно будет не только на лжеца. О нет. Оно будет разделено. Со мной сегодня главный приз. Сердце нашей игры. Наш дорогой русский гость будет платить по вашим счетам. Его боль станет расплатой за вашу ложь. — Сумасшедший ублюдок! — закричал Америка, дергаясь в своих путах. Его лицо было багровым от ярости и бессилия. — Я тебя убью! Не смей его трогать! Незнакомец рассмеялся — искренне, от всей души. — О, не волнуйся, полосатый. Я трону. И не раз. Его боль... ваша боль... это всего лишь инструменты. Инструменты для великого откровения. Сегодня мы все узнаем друг о друге такую правду, что ваши хваленые альянсы и вековая вражда покажутся детскими играми в песочнице. — Его усмешка стала шире, почти карикатурной. — Итак, начнем с разминки. С чего-то простого. Первый вопрос... Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно пополз по залу. Он прошелся по яростному взгляду Америки, по напряженному лицу Германии, по полному ужаса взору Италии, по старательно скрывающему страх лицу Англии... Он блуждал, заставляя каждого замирать в ожидании. И остановился. На хрупкой, дрожащей фигурке Италии. — ...для тебя, солнышко, — его голос стал сладким, ядовитым. — Скажи-ка мне... О чем ты больше всего жалеешь в своей долгой, долгой жизни?