Исповедь под принуждением

Визг Японии медленно стих, перейдя в прерывистые, хриплые всхлипы. Её тело обмякло в руках охранника, рука с торчащими из-под ногтей иглами безвольно повисла, кровь медленно капала на бетонный пол, оставляя темные, почти черные пятна. Звук капель был оглушительно громким в звенящей тишине, последовавшей за этим взрывом боли. Незнакомец с удовлетворением наблюдал за реакцией зала. Америка смотрел на Японию с ошеломленным ужасом, его обычная бравада испарилась без следа. Франция отвернулась, его плечи тряслись. Германия стиснул зубы, его взгляд был прикован к полу, но напряжение в его теле выдавало внутреннюю бурю. Италия рыдал, приглушая звук в своей связанной руке. Россия сидел неподвижно, но его лицо было бледным, а взгляд, устремленный на истекающей кровью Японию, полыхал холодным огнем. В его глазах читалась не только ярость, но и тяжелое, гнетущее понимание: следующей могла стать любая из них. — Так-то лучше, — наконец произнес Незнакомец, его голос прозвучал почти ласково после леденящего душу крика. — Надеюсь, урок усвоен. Молчание — это тоже форма лжи. А ложь... имеет последствия. — Он медленно повернулся, и его взгляд, словно прицел, пополз по связанным фигурам. Он прошел мимо Франции, который сжался в комок, мимо Америки, пытавшегося встретить его взгляд с вызовом, и остановился перед Англией. Англия сидел, выпрямив спину насколько это было возможно в его положении. Его цилиндр лежал где-то в пыли, волосы выбились из строгой прически, но его взгляд, устремленный на мучителя, был сухим и полным ледяного презрения. Он сжимал и разжимал связанные за спиной пальцы, единственное проявление нервозности, которое он себе позволял. — Настоящий джентльмен, — произнес Незнакомец, с легкой насмешкой в голосе. — Аристократ. Хранитель традиций и неписаных правил. Ваша очередь. Англия не проронил ни слова. Он лишь поднял подбородок, его взгляд говорил: «Говори, ублюдок. Я тебя слушаю». — Твой вопрос будет о... верности, — продолжил он, наслаждаясь моментом. — О той самой, что является краеугольным камнем вашей великой империи. Верности короне, союзникам... себе. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться. — В 1940 году, — его голос стал тише, интимнее, словно он делился грязным секретом. — Когда Франция пал и Европа лежала у ног Третьего Рейха... в вашем правительстве всерьез рассматривали предложение Гитлера о мире. Сдать Европу. Сохранить империю. — Он наклонился к ней ближе. — Правда ли, что ты, в глубине души, считаешь, что это было бы правильным решением? Что следовало бросить континент на растерзание и спасти свою шкуру? Правда ли, что твоя пресловутая «верность» — не более чем фикция, прикрывающая голый расчет? Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как свинец. Это был не просто вопрос о истории. Это был удар ниже пояса, попытка разрушить саму основу ее самоидентификации. Англия замер. Его ледяная маска на мгновение дрогнула, в глазах мелькнула тень того самого старого, глубокого страха — страха оказаться одной, на краю пропасти. Он посмотрел на Францию. Та смотрела на нее с широко раскрытыми глазами, в которых читались боль и вопрос. — Это... — начал он, голос его был хриплым, но твердым. — Это ложь. Мы никогда не рассматривали... — Ах, ах, ах! — Незнакомец покачал пальцем у него перед лицом. — Не уподобляйся ему. — Он кивнул в сторону обессиленного Японии. — Я задал вопрос не о том, что было в протоколах. Я спросил, что ты чувствовал. В самые темные ночи, когда казалось, что все потеряно. О чем ты думал? О верности... или о выживании? Правда, Англия. Или он заплатит за твою гордость. Он жестом подозвал охранника к России. Тот встал за спиной русского, положив ему на плечи тяжелые руки. Англия закрыл глаза. Он снова был там, в своем кабинете, заваленном картами. Он слышал гул немецких бомбардировщиков над Лондоном, чувствовала вкус пепла и страха. Он видел падение Франции — не как союзника, а как части самого себя, оторванной с мясом. — Мы... — его голос дрогнул. Он снова открыл глаза, и в них горел странный огонь — смесь стыда и решимости. — Мы стояли бы до конца. В одиночку, если бы пришлось. — Это не ответ на мой вопрос, — холодно парировал Незнакомец. — Это — пропаганда. Я спрашиваю о сомнениях. О той червоточине, что точит душу. Был ли момент слабости? Долгая пауза. Казалось, весь ангар затаил дыхание. Даже рыдания Италии стихли. — Да, — наконец выдохнул Англия, и это слово прозвучало как приговор самому себе. Он не смотрел больше ни на кого, уставившись в пустоту перед собой. — Была... одна ночь. После Дюнкерка. Когда пришли отчеты о потерях... Когда Черчилль говорил о том, чтобы сражаться на пляжах... Я подумал... — он сглотнула ком в горле, — ...что это безумие. Что мы обречены. И что... возможно, мир дал бы нам шанс. Шанс сохранить то, что осталось. Он замолчал. Признание, вырванное наружу, казалось, высосало из него все силы. Он выглядел постаревшей на сто лет. Франция смотрела на нее, и на её лице не было осуждения, лишь глубокая, неизбывная грусть. Она всегда знала. Знать и слышать — были разными вещами. Незнакомец улыбнулся — узкой, довольной улыбкой. — Вот. Искренность. Горькая, как английское пиво. Поздравляю, ты спасла русского медведя от... не знаю, может, от вывиха плеча на этот раз. — Он сделал знак охраннику, и тот отошел от России. Но его улыбка не исчезла. Она стала шире, хищнее. — Однако... игра должна продолжаться. И раз уж мы затронули тему верности и предательства... пора и к действию перейти. Он повернулся к Франции. — Встать. Охранник грубо поднял Францию на ноги. Та была бледна, но смотрела на мучителя с привычной брезгливостью, словно на что-то неприятное, прилипшее к подошве. — Твой вопрос, леди, будет связан с ответом твоего... друга, — сказал Незнакомец. — Ты только что услышала его сомнения. Его мимолетную слабость. Теперь твоя очередь. Твое «действие». Он подошел к столу, где лежали различные инструменты, и взял длинный, тонкий, отполированный до блеска металлический штырь, толщиной примерно с палец. Его конец был не острым, а тупым и закругленным. — Верность проверяется не словами, а поступками, — философски заметил он, подходя к Франции. — И готовностью разделить боль. — Он остановился перед ней и посмотрел на её связанные руки. — Ты слышал, как твой самый старый союзник признался в мыслях о предательстве. Теперь покажи, что ты прощаешь его. Что твоя верность сильнее его слабости. Он протянул штырь охраннику. — Ладонью на стол. Охранник силой прижал руку Франции к поверхности ржавого металлического ящика, что стоял рядом. Ладонь была раскрыта, пальцы растопырены. Франция пыталась вырваться, её глаза полыхали. — Что вы собираетесь делать, сумасшедший?! — Твое действие, Франция, — голос Незнакомца был спокоен, — молчать. Не издавать ни звука. Пока твой друг, Англия, будет смотреть. Если ты крикнешь... если издашь хотя бы стон... наказание будет для него. — Он кивнул в сторону Англии. — Понятно? Ужас медленно пополз по лицу Франции. Она посмотрел на Англию. Тот смотрел на неё, его ледяное спокойствие наконец треснуло, обнажив страх. — Non... — прошептал Франция. — Начинаем, — скомандовал Незнакомец. Охранник взял штырь, приставил его тупой конец к центру ладони Франция, и с ровным, методичным усилием начал вдавливать. Сначала был лишь тихий хруст хрящей и костей. Франция затрясла головой, её тело напряглось до предела. Губы сжались в белую ниточку, из горла вырвался сдавленный, шипящий звук. Её глаза, полные слез боли, были прикованы к Англии. Англия не мог отвести взгляд. Он видел, как металл медленно, неумолимо входил в её плоть, как кожа сначала побелела, потом порвалась, и показалась алая кровь, смешанная с осколками костей. Он видел, как её рука дергалась в бессильной попытке вырваться, как судороги пробегали по его телу. Звук был самым ужасным — глухой, влажный хруст, похожий на то, как ломают сырую ветку. Франция не кричала. Она смотрела на Англию, и в её взгляде было не только невыносимое страдание, но и какая-то отчаянная решимость. Она держалась. Ради него. Прошла вечность. Штырь прошел насквозь, с противоположной стороны ладони показался его окровавленный конец. Охранник отпустил её. Франция рухнула на колени, её тело била мелкая дрожь, пробивался наружу сдавленный, хриплый стон, но полноценного крика так и не последовало. Его пронзенная ладонь была пригвождена к металлическому ящику. Незнакомец наблюдал за этим с клиническим интересом. — Впечатляюще. Сила воли. Или... глупость. — Он повернулся к бледному как смерть Англии. — Видишь? Она выдержала это ради тебя. А ты... всего на мгновение усомнился в ней. Задумайся над этим. Он прошелся взглядом по остальным пленникам, по их лицам, искаженным ужасом и отвращением. — На сегодня достаточно. Отдыхайте. Завтра... — его улыбка снова стала широкой и безумной, — ...мы поговорим о любви. И о ненависти. Спите хорошо, господа. Он щелкнул выключателем, и ангар снова поглотила тьма. Только прерывистое, хриплое дыхание Франции и тихие всхлипывания Италии нарушали тишину, пока они оставались одни в холодной, кровавой темноте.