Буян-поле

      Я могу во всех деталях описать, каков на вкус воздух причерноморской степи, какие голоса у ветров, о чём гудит земля и сплетничают стрекозы. У меня есть целая коллекция редких и точных слов специально для таких случаев, но даже вынь я все их и рассыпь перед вами, картина не будет полной. О том, что не выразить словами, можно провыть, но и тогда останутся белые пятна. Те, кто умнее меня, называют это "семантической неполнотой", и это — та стена, которую вот уже тысячи лет безнадёжно когтят даже лучшие гальярды. Нави силятся пройти сквозь неё и не могут; подгоняемые духами сказок, её безуспешно штурмуют творцы из числа обычных людей; я лично видела, как упырь, о которых мы привыкли думать только плохое, утыкается в эту стену лбом и стоит, парализованный красотой рассвета. Мать-Земля жалеет даже его, подхватывает пепел на ласковые руки-ветра и несёт туда, куда в последний раз смотрели его глаза.       Я давно убеждена: только Мать-Земля способна сказать всё. Я же могу лишь смиренно перепевать с Её слов и прошу простить мою косноязычность. Так уж вышло, что эту историю кроме меня никто не расскажет. Вы могли слышать о тех событиях, но вы слышали только факты, а этого добра у всех навалом — историю вы ещё не слышали. Меня зовут Смех. Уже много лет я храню песни Чёрных Фурий, да не коснутся они бумаги, и пою славу Матери-Земле и Её героям. Пора бы наконец рассказать и о себе. Это — история моей стаи.              Уж коль скоро в сравненьях, метафорах и прочем поэтическом ливере правды нет, начну со сцены. Тихая светлая ночь июля 1918-го. Ветер лениво прогуливается по степи, рассеянно гладит душистые травы, и они что-то шепчут ему в ответ. В целом море шорохов только у одного чёткие сила и направление. Представьте себе женщину, которая уже отчаялась понять и найти себя и приготовилась доживать свою жизнь, смирившись с её бессмысленностью. Полчаса назад её мир перевернулся с головы на ноги: всё наконец-то обрело смысл, и она чёрной волчицей летит по степи, чтобы не взорваться от чистой первобытной радости. Когда ей всё же удаётся заставить себя остановиться, бег переходит в пронзительный серебристый вой.       Мы все через это проходили. Первый оборот: лучше, чем первый поцелуй, первая близость, первое что-угодно, даже (а иногда и особенно) если вам случилось наломать дров. Он приходит в первую пору юности, в лучшее — и худшее — время жизни: когда мы только понимаем, что мир, цитируя классика, сдвинулся, когда враг — прямо тут, за углом, на периферии поля зрения, но стоит хорошенько размахнуться — и кулак прорезает пустой воздух, а все вокруг говорят вам, что это просто период. И вы ходите по миру, одинокие и злобные, не видя ни врагов, ни своих, но зная, что они точно есть, пока не слышите наконец щелчок: это становится на место последний кусок пазла, это трескается скорлупа сознания, впуская безграничную любовь Матери-Земли и выпуская священную ярость, которую вам предначертано обрушить на Её врагов. Зачем описывать то, что вам прекрасно знакомо? А вы представьте, что первый оборот случился с вами не в пятнадцать, а в сорок. Это большая редкость, но так бывает. Представьте, сколько лежит на душе, когда столько лет промаешься без Предназначения, и сколько с неё падает, когда оно наконец тебя находит.       Жизнь у Марии Ивановны была как отсыревший фейерверк: начала за здравие, а к сорока застряла в захолустье. Девочка была старательная, прилежная, талантливая. Отец её был мелкий чиновник, мать — домохозяйка, оба — благонадёжные, приличные и до одури скучные жители Энска. Отец всё стращал девочку, мол инициатива наказуема, — он считал её даже слишком талантливой. Маша изображала согласие и позволяла родителям думать, что её успехи в учёбе — результат одного только прилежания, но на деле мечтала о большем. Маша мечтала что-то значить, быть на своём месте и даже — вот же неслыханная наглость! — сама зарабатывать себе на жизнь. О семье она не мечтала, хоть не была и против. А ещё её ужасно злило нежелание окружающих учиться. Только базовое образование, какие-нибудь курсы, чтобы пустили на хлебное место, а дальше можно расслабиться — получать жалование, пить дешёвое вино по выходным и пережёвывать несвежие энские сплетни. Она тогда уже поняла, что такой взгляд на мир закладывается в детстве, и потому из немногих профессий, доступных в ту пору женщинам, выбрала стезю преподавателя. Бедные её родители: этим филистерам было бы проще, если бы Маша занялась проституцией. Конечно же они ей этого не желали, но проституция хотя бы порицаема обществом, а работа на благо Просвещения — почётна, хоть и почти гарантировано обрекает на одиночество. Родители пытались переставить её на проверенный путь удачного замужества, но приплести к этому общественное порицание не могли.       В ту пору в уездных городах вроде Энска было заведено так: молодой специалист заканчивает основное и дополнительное образование, проходит курсы, а потом переезжает в деревню, где в учителях всегда нужда. Мария Ивановна встретила эту перспективу с радостью, подобной той, что испытывает арун перед боем. Она спала и видела, как облагодетельствует, научит, просветит, и как дети будут её обожать, и начальство уважать, и что замуж её возьмёт местный Кулибин — необразованный, но гениальный, алмаз в грязи, непонятый интеллектуал, измученный художник от инженерного дела, которого только она... в общем вы поняли.       Эх, Марьванна, что ж тебя в моё-то село не занесло! Нам в ту пору было туго: крепостное право хоть и отменили, но через задницу, драли с нас три шкуры; наши родители ишачили в поле от рассвета до заката, а зимой ездили торговать и подрабатывать в Энск. У женщин едва оставались силы, чтобы утешить своих мужчин, и тоску мужчины всё чаще запивали. Голода были редки, но только потому, что земли Дикого поля плодородны. Марию Ивановну встретили угрюмые от постоянного труда люди, жившие в средневековье и говорившие на причудливой смеси русского и украинского. Ну, так воно їй виділося: як по мені, так в суржику є своя прєлєсть, а кроме того крестьяне понимают Мать-Землю гораздо лучше - тогда крестьян в нации Гару было большинство.       Мария Ивановна гордо приняла вызов. Она ещё этого не знала, но она всё же была гару — существом, которое если и не говорит, то точно мыслит на языке вызовов, испытаний, соревнований и охот. Она была непопулярна: крестьян больше заботило хозяйство, чем образование. Доводы Марии Ивановны о том, что образованному человеку легче его организовать, не действовали, тем более, что сама она на земле работать не умела. Нелюбви тоже не было. Несмотря на свойственную всем гару порывистость и гневливость, Мария Ивановна скоро прижилась. Но как бы она ни старалась, прижилась Мария Ивановна в роли чудачки — синего чулка, доброй и где-то даже полезной, но то ж ваші штучки, ґородські, а ми вже тута самі розберёмось. Своего гениального кулибина она не нашла, а и нашла бы — ни времени, ни сил на построение семьи не оставалось. Учителей было мало, детей много, и жила Мария Ивановна буквально на работе — в пристройке к школе. И вот первый класс, второй, третий, уже и четвёртый выпархивает из-под её крыла. Дети её узнают, за спиной посмеиваются, ну так на то они и дети. И всё вроде бы ничего, да в том-то и дело, что ничего. Народ как пил, так и пьёт, невежество как было, так и осталось, ничего не меняется. Мечту, ради которой Мария Ивановна во всё то ввязалась, не под силу осуществить одной.       В последние годы Марии Ивановне приходилось всё туже: из-за Первой Мировой еды стало меньше, а большинство мужчин ушли на фронт. Мужская работа давалась ей легко, но это всё-таки была не её работа. Хуже всего было видеть, как на войну уходят те, кого она помнила мальчишками. Змий разворачивал свои чёрные кольца над Российской Империей, вселяя отчаяние и разжигая вражду. Потом, с запозданием, как волна до дна пруда, до деревни добралась Гражданская война — пока только в виде новостей. Мария Ивановна не знала, в чём дело, но чувствовала — всё сильнее с каждым днём, — что мир сдвинулся.       Первый оборот редко бывает мирным — не был и тогда: я до сих пор не уверена, красные тогда пришли в деревню или белые, но они пришли за едой, которой и так не хватало, а Змием от них пасло так, что Мария узнала запах, даже почуяв его впервые. Ну а дальше знаете, как оно бывает: отряд был разорван в клочья, сельская училка куда-то пропала, все в панике попрятались по домам, а после никто не помнил, что случилось, но здається, то були вовки, але чи то здорові, як коні, чи то на двох ногах… та нє, дурня якась…