Буян-поле

      Превращение выглядело совсем не так волшебно, как Мария думала. Ни вспышки, ни дыма с зеркалами — её тело просто перерастало из одного состояния в другое: мышцы меняли размер, форму и положение, кожа натягивалась, едва поспевая за ними. Она готова была поклясться, что пару раз чувствовала, как кости расщепляются и срастаются заново. Это было больно, и Мария быстро усвоила, что оборачиваться нужно так, будто сдираешь пластырь — то есть как можно быстрее. Но по крайней мере она прекрасно контролировала процесс. Фаза луны влияет на многое, но не на это. Боль её не пугала. Она ощущалась… родной? Я могу подобрать слово, а она тогда не могла — да и надо ли мне его подбирать? Не важно. Гару быстро сродняются с болью, особенно женщины.       Мария обернулась обратно в человека и упала на спину, раскинув руки. Из оправы степного разноцвета — как нарочно, ровно посередине — на неё смотрела Луна, и женщина понимала — чем-то помимо ума, — что Луна знает. Мышцы сладко ныли, сердце стучало, одежда куда-то подевалась, а на душе было так легко, что секунду Мария гадала, уж не случилось ли ей просто переспать с месмеристом. Ах если бы: Марьванну окружал ореол важности, и те, кому под силу было бы его преодолеть, тут же стали бы предметом пересудов по всей деревне. Мария твёрдо решила, что когда вернётся, затащит на сеновал кого посимпатичнее — и будь что будет. Только подумав о возвращении, она вспомнила, что у неё большие неприятности.       Она села и стала вспоминать произошедшее. Вечером в деревню пришли человек двадцать солдат. Форма армейская, пожёванная, без телег, но при оружии. Она слышала немецкую речь, и точно был один всадник.       — Ой бли-ин…       Всаднику удалось уйти. Лошадь, похоже, запаниковала заранее. Ладно. Это точно не продотряд, потому что продотряды больше и лучше снабжены. Разведка? Дезертиры? Пёс их разберёт с их проклятой войной. Начали, разумеется, требовать еды и безобразничать — продотрядовцы организованнее. Вот ещё странно: вонь от них стояла такая, что хоть на хлеб мажь.       Сам запах Мария описать не взялась бы, но он был настолько плох, что преодолевал границы обоняния и становился чем-то большим — как буквы, соединяясь в слова. Так пахли изнасилование, убийство, неволя; не сами события, а понятия. Так пахнет Змий, но этого Мария ещё не знала — зато знала, как это бывает во сне, что так пахнет зло, и что надо немедленно сделать хоть что-то. Именно запах отвлёк её от проверки домашних заданий и выгнал на улицу. Там она быстро поняла, что селяне его не чувствуют. От пришельцев пахло ещё потом и махоркой, но лица селяне не кривили. Кто-то смиренно поплёлся за запасами. Запричитала баба. Ещё одну, помоложе, уже щипали, сытно прицокивая языками. Кто-то был посмелее: в конце концов, пришельцев было всего двадцать. Мария Ивановна почувствовала, словно у неё на спине вырастают глаза, и глаза эти видят, как кто-то берётся за топор. Одного из солдат что-то напугало. Он пальнул в воздух.       Мария вспомнила папу: как тот из последних сил держит свою защитную манеру — сухую и немного надменную — только придя домой после унизительной выволочки от начальства; и как потом из-за стены слышна ругань, которую пытаются сдержать, хотя уже ясно, что бесполезно. Вспомнила, как глотала слёзы, затаптывала их внутрь, когда нужно было оставаться пай-девочкой. Вереница наивных вихрастых пацанов шла перед её глазами на бойню ради людей, которых они не знали; второю вереницей шли девочки под венец к скупердяям, свиньям, остолопам. В общем хаосе вышло так, что пространство между Марией и солдатами расчистилось: кусок земли, избитой лаптями, сапогами и копытами — Россия, лошадь, которую кучер насмерть забивает кнутом, чтобы спустить обиду и злобу на того, кого не может ударить. Всё то, что она видела столько лет, но удесятерённое, сконцентрированное, — и ещё эта мерзкая вонь. Мария не заметила, как люди стали пятиться от неё, сами не понимая почему. Она видела только одного из солдат — того, что пальнул. Он с насмешкой посмотрел в ответ.       В таких случаях обычно говорят «а дальше всё как в тумане», но на Марию сошла такая ясность, что повторить это состояние она потом не могла ещё очень долго. Враг был перед ней, и единственным возможным выходом было убийство. Это было спокойное, холодное суждение. Ярость пришла секундой позже. Душевная боль, о силе которой она и не подозревала, перешла в телесную. Мария словно вылуплялась сама из себя, рожала себя, пёрла наружу, прорывая путь огромными серповидными когтями. Первым криком новорождённой стал чудовищный рёв.       По полю Мария бежала волчицей — но чем она стала тогда? Битва и пробежка оставили её приятно уставшей и спокойной, и она не спешила, восстанавливая каждую деталь. Что-то огромное, метров шесть в холке, если только это можно так назвать. На двух ногах, но не человек. Лохматое и зубастое, но не волк. Руки длинные, с противопоставленными большими пальцами, но на каждом — по когтю. Что-то, похожее на комариные укусы — кажется, в неё стреляли. Прыжок. Она не училась этому — просто знала, как. Время — словно кисель. Уронить, прижать, сомкнуть челюсти. Череп хрустит на зубах, как спелое яблоко. Осмотреться, прыгнуть, прижать. Повторить.       Мария посмотрела на свои руки. Ещё полчаса назад она одним лёгким движением выпускала кишки. И хоть сверху смотрела всепонимающая Луна, и успокоительно шептали травы, а на теле не было ни царапинки, она всё ещё не могла поверить, что в одиночку задрала отряд вооружённых людей. Все разбегались. Даже самые смелые поддались панике. Возможно, ушёл не только всадник. Едва она начала беспокоиться о том, что будет, когда весть разойдётся по округе, в голову пришла другая мысль, и Мария очень ей обрадовалась. Мысль была такая же холодная и ясная, как тогда, в первый раз: с селянами ещё ладно, но сбежавших нужно просто выследить и убить. Волки ведь охотятся — значит, и ей предстоит охота.