Колдовстворец: книга о соперниках

Замок начали украшать за два дня до бала. Младший персонал, состоящий, в основном, из домовиков — и этот неоспоримый расизм бесил Гошу до зубного скрежета — суетился, прилаживая декорации и наколдовывая иллюзии. В главных коридорах вдоль стен выросли кусты с чёрными листьями, с нижней стороны покрытыми серебристым едва светящимся пухом. На огромные шипы этих кустов были нанизаны иллюзорные полупрозрачные докси. Токарев заявил, что это пропаганда живодёрства и побежал за колдокамерой, чтобы заснять вопиющее безобразие, но вскоре выяснилась, что иллюзии не отображаются на плёнке. По колоннам под потолок устремились стебли кладбищенского вьюнка, раскрывающего серовато-синие цветы только в лунные ночи, а для того, чтобы лунный свет мог проникнуть во все углы, у окон развесили ловцы, состоящие из осколков зеркал. Красота была неописуемая. Василёк понял, что не ошибся, решив участвовать в этом… — …отвратительном явлении! — шипел Гоша, с ненавистью глядя на томно повисшие на голых ветвях, которые торчали под потолком, полуобнажённые нематериальные фигурки. — По-моему, это самая настоящая порнотрансфигурация! — Эротическая эксплуатация феминности, — сказала Эсма, и по её тону было неясно, говорит ли она всерьёз. Она указала на хрупкого серебристого юношу, безжизненно висевшего на так резко контрастирующей с ним острой ветке. — Все мужчины, как на подбор, женственные. И женщины идеально подогнаны под стандарты. — Я думаю, вы ебанулись, — отозвался Боря. — Это артисты балета. Вы где-нибудь видели балерин-качков в десяти слоях одежды? К тому же они мёртвые. — Тогда это некрофилия, что вдвойне кощунственно. Кажется, Эсма всё-таки издевалась над Гошиным чувством справедливости. Васильку, впрочем, тоже казалось странным, что кто-то решил украсить помещения наколдованными фигурками мертвецов, но он не отрицал их красоту. Токарев принципиально отказался идти на бал, о чём заявлял по десять раз в день, хотя никто не пытался его переубедить. А вот Ланка была в восторге. Она только и делала, что обсуждала с подружками наряды и никак не могла выбрать платье и маску из ста тридцати двух вариантов. Дедушка Василька ответил на его письмо по поводу вечернего костюма и почти сразу же отправил посылку, которую с трудом притащили две крупные совы. Костюм оказался в отличном состоянии. Был немного великоват в плечах, но дедушка заботливо сообщил в письме заклинания, которыми можно было безопасно подогнать его, не испортив вышивку. Костюм состоял из кюлотов и жюстокора сапфирово-синего цвета, расшитого золотом камзола и чудовищного жабо. Василёк сперва ужаснулся. Потом надел, посмотрелся в зеркало и понял, что ему нравится. И даже белые чулки выглядели далеко не так стрёмно, как он ожидал. «Ну чулки и чулки, все в таких будут, — подумал он. — Интересно, а Дракула их наденет?» Почему-то мелькнула мысль, что с директора станется прийти в чулках в сеточку. — Нашёл маску? — поинтересовался Воронцов вечером, когда они закрылись в его спальне, разложили на столе «Змеи, лестницы и ковры-самолёты», но так и остались сидеть почти вплотную друг к другу на наколдованном пуфе-мешке, держась за руки. Дедушка не прислал маску, сказав, что это вещь очень индивидуальная, и её надо выбирать не просто так, а вкладывать какой-то там символизм в свой выбор. — Думаю, да… — Не говори, — прервал Кирий. — Обычно это сюрприз для всех. Ну, так принято. — Ладно, — согласился Василёк, неосознанно сжав его руку крепче, и ощутил, что ладонь Воронцова начала слегка подрагивать. Лицо Кирия заливал румянец, а взгляд, устремлённый на Василька, так и горел. — Что? — смутился тот. — Н-ничего… Просто… Нет, неважно. Просто всё хорошо. Василёк поцеловал его. Кажется, теперь выходило намного лучше. Вряд ли идеально, но уж точно не так, как в первый раз, и Кирию определённо нравилось. Целовались они, наверное, минуты две. А может, и больше. Фигурки из настолки возмущённо прыгали, пытаясь привлечь к себе внимание, постукивали металлическими ножками и размахивали ручонками. — Уберём их? — предложил Василёк. — Или всё-таки сыграем? — Да как-то лень играть. Фигурки тотчас же перестали скакать и притихли, не желая убираться обратно в коробку, но Василёк взмахнул палочкой, и всё игровое поле свернулось. Фигурки бросились наутёк, однако их быстро настигло заклинание и уволокло в коробку. Когда он снова повернулся к Воронцову, то увидел, что лицо того омрачилось какими-то сомнениями. — Слушай… — голос Кирия звучал тихо и нерешительно. — Может, нам не стоит… Ну, вместе идти на бал? Виктор будет счастлив устроить нам какую-нибудь гадость. Я не хочу портить тебе праздник. — Этот праздник испортит только твоё отсутствие, — ответил Василёк и тут же поморщился — вышло на редкость слащаво. — Я хочу пойти с тобой. Либо вообще не пойду. Кирий улыбнулся и кивнул. — Надеюсь, бал будет идеальным. Хоть бы ничего не случилось… Василёк почувствовал, как в груди вскипает ярость. Виктор, Виктор, Виктор! Этот ублюдок был повсюду. Почему они не могут сделать ни шага, не оглянувшись на местного царька с уязвлённым эго? Почему Василёк каждый раз спешит покинуть башню, не задерживаясь ни в гостиной, ни в Волчьем зале, чтобы не наткнуться на Виктора? Почему они с Кирием должны прятаться в комнате или уходить к скалам, чтобы не попасться на глаза тем, кто благодаря Виктору будет рад отпустить колкость? Да скоро Василёк, даже принимая душ, будет проверять, не выглядывает ли Виктор из слива! — Пошёл он к чёрту. Нельзя вечно жить с оглядкой на кого-то. Почему его должно быть так много в нашей жизни? Не думай о нём. Попробует что-то сделать — покажу ему пару фирменных штучек Полярис. «Ага, расскажу про теорию гиперполяризации псевдогравитонов, например, чтобы он сдох от перегрузки мозга». — Да, ты прав. К чёрту Виктора, — согласно отозвался Кирий, но в его тоне совсем не было уверенности.

***

Тридцать первого октября отменили все уроки. С раннего утра в замке стояла искусственно напущенная туманная полутьма, в которой расплывалось дымчатое свечение декораций — призрачных цветов, свечей с холодными огоньками, иллюзорных мертвецов. На полу росла трава, выбиваясь из стыков плит. Журчали ручейки, стекающие по лестницам, но стоило в них наступить, как вода сразу же меняла направление, огибая ноги учеников, чтобы не промочить их одежду. Василёк, вопреки советам дедушки и всем традициям, не стал заморачиваться с маской и смыслами и купил ту, что выглядела и стоила приемлемо, воспользовавшись одним из каталогов, в которых Ланка искала себе платье. Покупку доставили к утру в дорого выглядещем ящичке из красного дерева. Эта была золотая, хорошо подходящая к вышивке костюма, маска феникса, закрывающая верхнюю часть лица. Из-за маски, которую оказалось на удивление сложно надеть, Василёк пришёл на завтрак позже обычного, потратив на возню с замком, надёжно её удерживающим, не менее получаса. Перед тем, как отправиться есть, он постучался в комнату Воронцова, но тот, похоже, уже ушёл. В обеденном зале, изменившемся до неузнаваемости, его тоже не было. Припозднившийся Боря сидел за одним из столов, которые теперь разукрасили древними славянскими рунами. На балкончиках беспорядочно торчали шесты с насаженными на них черепами, из чьих глазниц вырывались лучи золотистого света. На каждом столе оказалось по оленьей голове. Василёк, внимательно оглядев зал и не обнаружив Кирия, сел рядом с Афанасьевым и недоумённо уставился на голову. Из открытой пасти торчали совсем не оленьи клыки, а на ветвистые рога были наколоты райские яблоки в меду. — Оригинально, да? — хмыкнул Боря, отправляя в рот яблоко. — Замечательно. Не видел Кирия? — Не-а. Ты нашёл пару на бал? — Да… — Василёк немного растерялся. Он не посвящал однокурсников в свою личную жизнь, но даже как-то не подумал, что они могут не знать о его отношениях. — Это Кирий. Боря разинул рот. — Серьёзно?! — В смысле? — Ну он же… Колдографии эти… — Что колдографии? — вскинулся Василёк. — За нашу репутацию боишься? Не плевать, что скажут безмозглые обезьянки? — Нет, ничего такого, — Боря так и сжался, испуганный его злостью. — Просто неожиданно. А Гоша в курсе? — А не пошёл бы Гоша в жопу? — Уже был послан раз тридцать. А я вот Эсму пригласил, — Афанасьев выглядел таким гордым, как будто удостоился премии. — Ну, по-дружески. Я-то друзей тут так и не завёл, пойти не с кем, и чтобы не позориться в одиночестве, подумали сделать так. Она сперва хотела позвать Куприяна, но решила, что нам вдвоём пойти логичнее. — И на кой хрен ей этот Куприян? — пробурчал под нос Василёк. — Он стелется под Виктора. Трусость и отсутствие нравственности за горой мышц. — А что такого ужасного в трусости? И не таких жёстких моральных принципах? — Человек должен стремиться к тому, чтобы стать достойным. — Человек стремится к тому, чтобы от него отъебались, — возразил Боря. — Вась, я тоже трус. Я не хочу ни с кем бороться, потому что это постоянный стресс, а я терпеть не могу стресс. Просто наблюдаю со стороны. Это не значит, что я плохой. — Это значит, что ты эгоист. — Вовсе нет. Я хочу помогать людям, готов спасать собачек, быть волонтёром в доме престарелых и всякое такое. Но я в рот ебал идти в одиночку против толпы, возглавляемой дохрена сильным парнем. И что, теперь все хорошие девушки обязаны меня презирать? Василёк промолчал. Ему не хотелось спорить, а мысли больше занимал вопрос, что сейчас делает Кирий. Без него было как-то тревожно. Позавтракав, он пошёл в подземелья, надеясь найти Воронцова, однако нашёл только толпу пробудившихся к Велесовой ночи привидений. Сразу стало ясно, что Кирия здесь нет — слишком уж громко переговаривались между собой древние призраки, обсуждая бал, наряды и танцы. Играть здесь было попросту невозможно. Из услышанных разговоров он понял, что большая часть привидений устала от не-жизни, поэтому почти все они спят, просыпаясь только к особым праздникам, чтобы немного поразвлечься, а потом снова уснуть. Но было немало и тех, кого уже не интересовали балы — такие привидения спали беспробудным сном в зачарованных помещениях, где никакие звуки не могли их потревожить. Василёк поспешил убраться прочь, потому что призраки сразу же начали проявлять к нему интерес и допытываться, кто сейчас первая скрипка в главном оркестре дворца Магических Искусств и будет ли звучать сегодня вечером русалочья опера. Бал начинался в семь. Обед отменили, и еду пообещали доставить прямо в комнаты ученикам — оказывается, здесь была традиция перед началом праздника засесть в своих башнях и не высовываться, пока в замке проходят последние приготовления. Василёк хотел было снова постучаться к Воронцову, но вдруг подумал — а вдруг того утомляет частое общение? Может, ему нужно больше личного пространства? Поэтому он решил потерпеть и, закрывшись в своей спальне, принялся за общественно полезное дело — написание статьи. Сперва полезное дело не шло, мозг был занят Кирием и совершенно иррациональной обидой на природу, решившую, что у разных людей должны быть разные потребности. Несправедливо! Почему у всех более-менее одинаковая норма потребления калорий и часов сна, но не потребности в общении? Кто-то вроде Ланки и половины дня не протянет без болтовни, а кому-то нужно восстанавливаться сутками после коротких посиделок. Василёк никогда не относил себя к экстравертам и прекрасно чувствовал себя в одиночестве, но после знакомства с Кирием его потребности изменились. Временную разлуку с Эсмой он перенёс бы спокойно и начал бы скучать, наверное, где-то через пару недель. Но стоило Воронцову исчезнуть из поля зрения, как Василёк превращался в Ланку. Половина дня — вот, пожалуй, его максимум. Но он заставлял себя снова и снова отгонять эти мысли и наконец сумел погрузиться в написание статьи. Вдохновение пришло быстро, и он строчил, не поднимая головы, абзац за абзацем, пока перед ним не материализовался поднос с едой. Но есть и писать одновременно для него было не в новинку, поэтому он продолжил, только уже чуть медленнее.

***

Дима был полон решимости. К сожалению, одной решимости оказалось мало, требовалась ещё и фантазия. Он перебирал варианты. Спальня? Глупости, места не хватит. Пустая аудитория? Тоже вряд ли. А вот актовый зал… Дима изучил карту Полярис и обнаружил, что актовых зала было три. Мероприятия здесь проводились часто, однако на Велесову ночь использовался лишь один — студенты сами, хоть и с разрешения профессоров, устраивали в нём вечеринку, на которую Лии путь был заказан. А вот два других пустовали. Дима выбрал тот, что побольше. Запирался он на простую Алохомору, потому что в нём не было ровным счётом ничего, что можно испортить, лишь несколько десятков стульев, нагромождённых пирамидой у стены. Стулья отправились в дальний угол, уменьшенные чарами до размера спичечных коробков. Колдовстворец к Велесовой ночи превращался в подобие древнего кладбища, давно поглощённого лесом, но всё ещё полного неупокоенных душ и жертв чёрной магии. Эстетика смерти и упадка. Сейчас от неё следовало отказаться. Романтизировать смерть? Нет, это не для Лии. Сложнее было понять, как этот громадный зал превратить во что-то праздничное. Дима переминался с ноги на ногу, чувствуя себя муравьём в пустом сундуке. Он провёл два вечера в библиотеке, листая справочники по магической флоре, чтобы, не дай бог, не прогадать и не выбрать растения с дурной репутацией или слишком резким запахом. В итоге составил скромный список: плакун-трава, точнее, её волшебная разновидность, чьи длинные стебли были усыпаны серебристыми каплями, похожими на слёзы, но на самом деле содержащими споры, огневушка, невзрачная днём и загорающаяся с наступлением темноты мягким, тёплым, почти медовым светом, и ночная фиалка. Эти растения легко можно было позаимствовать из теплицы, а потом размножить простым Джеминио. Самой сложной и дорогой частью плана стали бабочки. Он отправил сову в московский зоомагазин «Чудо-юдо» с заказом на два десятка живых бабочек-стеклянок. В приложенной к каталогу колдографии они выглядели как хрупкие льдинки с тончайшими серебряными прожилками. В ответном письме продавец, некий Геннадий Прокопьев, предупредил размашистым почерком: «Вид чрезвычайно нежный, продолжительность жизни — три-четыре дня, не переносят резких движений, громких звуков и чар. Рекомендуются для созерцания, а не для активного взаимодействия». «Именно то, что надо», — с горьковатой усмешкой подумал Дима, отсчитывая добрую часть своих карманных денег. Всю ночь накануне праздника он провёл в актовом зале. Левитировал гирлянды из плакун-травы, стараясь разместить их так, чтобы они свешивались с потолка и напоминали застывший в воздухе дождь. Это оказалось сложнее, чем он думал: стебли постоянно перекручивались, капли осыпались, а одна гирлянда, выскользнув из-под прицела палочки, с глухим шлепком упала ему на голову, намочив волосы липкой росой со спорами. Расставляя горшки с огневушкой в тёмных нишах, он то и дело ронял скользкие от упавших с плакун-травы капель горшки, которые, к счастью, были зачарованы на прочность. Бабочек он выпустил уже вечером, за пару часов до того, когда должен был позвать сюда Лию. Он открыл плоскую коробочку, выстланную изнутри мягким мхом. Насекомые сидели неподвижно, будто и не были живыми. Дима затаил дыхание. Может быть, они не пережили транспортировку?.. Но тут одна из бабочек, почуяв свободу, медленно, нерешительно взмахнула прозрачными крыльями и поднялась в воздух. За ней — вторая, третья… Вскоре два десятка прозрачных созданий медленно кружили под потолком. Когда всё было готово, Дима поспешил в общежитие. Ему понадобилось около получаса, чтобы собраться с духом и убедить себя, что Лия не пошлёт его на все четыре стороны с этими нелепыми затеями. Во всяком случае, не прямыми словами. Он робко постучал в дверь. Подруга открыла сразу же. — Дима! Я тебя весь вечер искала. Куда ты… — Надень платье, — выдавил он, уставившись на носки своих ботинок. — Что? — Просто… надень. И пойдём со мной. — Хорошо… Подожди здесь. Я сейчас. Прошло пять минут, за которые Дима успел понапридумывать себе всякой дряни, из-за которой хотелось бросить всё и убежать в свою комнату. Но вот дверь наконец снова открылась, и Лия вышла в коридор. Надела она простое тёмно-синее платье из мягкого, струящегося материала, которое делало её бледную кожу и светлые волосы ещё более призрачными, словно она была одной из многочисленных декораций преобразившегося к Велесовой ночи Колдовстворца. Дима молча подал ей руку.

***

Увлёкшись, Василёк потерял счёт времени и опомнился только когда часы пробили шесть. Поспешно убрав недописанный черновик в ящик стола, он принялся собираться: надел дедушкин праздничный костюм, сменил обувь и достал маску. Немного подумав, решил, что лучше сразу выйти в ней, закрепил, стянув тоненькие, почти невидимые золотые цепочки и защёлкнув такой же незаметный замочек. В гостиной шестого курса уже собирались студенты, все в вычурных сверкающих нарядах и золотых, серебряных или хрустальных масках. Василёк не сдержал улыбки. Это было очень красиво, и ему совсем не хотелось думать о том, какие, в сущности, мрази скрываются за этим блеском и изяществом. Его тронули за плечо. — Привет, — прошелестел позади неуверенный голос Кирия, и он обернулся. Воронцов был в чёрном костюме, расшитом серебром. Сверкающие нити с нанизанными на них прозрачными бисеринками завивались в узор, напоминающий морские водоросли. Приглядевшись, Василёк заметил, что все бисеринки немного отличаются по форме и размеру — верный знак того, что они трансфигурированы. Похоже, Воронцов исчез не просто так, а был занят своим костюмом. Его лицо скрывала хрустальная маска в виде русалочьей морды. «Лица, — поправил себя Василёк. — Морда у зверей». Но стоило признать, физиономии у русалок были весьма страшненькими на среднестатистический человеческий вкус. — Выглядишь… невероятно, — пробормотал он. — Спасибо. Ты тоже. Синий тебе очень идёт. А почему феникс? — Кирий кивнул на его маску. — О, в мой выбор заложен очень глубокий смысл. Помнишь про феникса Алконост? — Помню. — Так вот, когда-то в древние века один великий мастер масок возвращался из дальних краёв на корабле. Поднялся шторм, паруса сорвало ураганом и корабль бы затонул, разбившись о скалы, если бы не пение Алконост, успокаивающее самые страшные бури. Благодарный мастер упал перед птицей на колени и поклялся, что и он, и его потомки в память о спасении будут вырезать только маски фениксов. Но с тех пор мастера начали преследовать неудачи в бизнесе, потому что людям хотелось разнообразия. Тогда он, уже стариком умирая в нищете, провёл тёмный ритуал, из-за которого раз в двенадцать лет маски феникса, сделанные его потомками, вопреки всем обстоятельствам оказываются на первых страницах любых каталогов. — Ты просто взял первую попавшуюся? — Я просто взял первую попавшуюся. На смех Кирия обернулось несколько человек. Василёк даже не сразу узнал в одной из них Анечку, надевшую маску жмыра. А вот Гордея и Куприяна — дракона и василиска — различить в толпе было легко. — А ты… чернохвостый русал? — Ага, — кивнул Воронцов. — Пойдём? Они спустились, протиснулись между столпившимися в Вольчем зале студентами, которые ожидали своих ещё собирающихся друзей, и наконец добрались до двери. А потом — будто очутились в другом мире. Сразу стало ясно, почему никто не выходил из башен до окончания приготовлений. Замок преобразился. Трава разрослась, в ней расцвели полупрозрачные анемоны и колокольчики, повсюду шныряли какие-то мелкие существа, напоминающие мышей, но с шерстью, похожей на мех чернобурой лисицы. Вода теперь текла не только по лестницам, но и срывалась с потолков маленькими тонкими водопадами, лужи на полу были окаймлены какой-то субстанцией, испускающей неяркое свечение. — Это… очень… странно… — выдавил Василёк, провожая взглядом огромного лося, который как ни в чём не бывало вышел из-за угла, прошествовал мимо группы студентов и скрылся в тёмной арке, увитой кладбищенским вьюнком. — Они трансфигурированные, — сказал Кирий. — Велес — бог животных, богатства и магии, поэтому на Велесову ночь в Колдовстворце всё дорого-богато, мохнато и волшебно. — Почему тогда костюмы у нас не славянские, а европейские? — Потому что Дракула. Ещё веке в девятнадцатом он решил немного разбавить русскую хтонь европейской готикой. Они двинулись в направлении бального зала. Оказалось, что зал располагался в подземельях, но намного дальше той их части, где обычно спали привидения. К нему вёл длинный коридор с огромными окнами, за которыми темнела водная толща. В воде плавали лоси, заглядывая в окна и мотая головами, в попытках избавиться от намотавшихся на рога растений. Потом началась широкая лестница. Василёк опасался поскользнуться, потому что по ней текли потоки, однако вода, так же как и в во всех остальных местах, расходилась перед студентами, поднимающимися к дверям зала. Сам бальный зал был огромен. Потолок, если не поднимался над поверхностью озера, то был очень близко к ней, потому что лунный свет, пойманный тысячами зеркальных осколков был достаточно ярким, чтобы в сумраке можно было рассмотреть все декорации. Здесь было четыре яруса. На втором и третьем виднелись столы разного размера — можно было сесть большой компанией, вдвоём или в одиночку. Четвёртый почти не проглядывался за бликами множества зеркал. Пары бродили по залу в поисках знакомых, перекидывались короткими фразами, кланялись друг другу на средневековый манер, кто-то поднялся к столам. Василёк осмотрелся вокруг. Он увидел Эсму в строгом чёрном платье с высоким воротником, которое больше пошло бы к похоронам, чем к балу. На ней была венецианская маска с пышным пером. Рядом стоял Боря, выбравший себе образ сфинкса — человеческое лицо с низким лбом, над которым вздыбилась густая грива. Василёк улыбнулся им. В открытые двери впорхнула стайка студентов из башни Зайца, среди них оказалась и Ланка. Её сложно было не заметить — похоже, она решила стать королевой этого бала. Громыко надела светло-голубое, почти белое платье, на плечи набросила шёлковую накидку, свисающую до самого пола, а смазливую, наверняка броско накрашенную мордашку закрыла маской цилиня. — Смотри — Дракула! — шепнул Кирий. Явился и директор, облачённый во всё чёрное. По традиции он должен был представлять Велеса, однако Дракула, по всей видимости, плевал на всеобщие ожидания — пришёл он в маске акромантула. За ним следовали преподаватели: Афанасий Диогенович нацепил ушастое и носатое личико домовика, декан, как и Анечка, выбрала жмыра, Дарина Ивановна где-то откопала маску мандрагоры, Рашид Исмаилович был упырём, Златокрад надел венецианскую бауту. Под двумя тритоньими масками Василёк узнал близнецов Ларцовых. В самом конце плелась ассистентка Дракулы. Взглянув на неё, Кирий вздохнул. — Что это на Марфе? — прищурился Василёк. Хрустальная маска не изображала ни волшебное животное, ни какого-либо узнаваемого персонажа. — Снегурочка, — отозвался Кирий. — Девушка, которую убила любовь. Сверху донеслась музыка — оказывается, на четвёртом ярусе скрывался оркестр. Он играл лёгкую ненавязчивую мелодию, под которую не предполагалось танцевать. Одновременно с этим в зале начали загораться холодные огоньки свечей. Люди медленно отходили к стенам, освобождая центр зала. Кто-то — наверное, директор, должен был открыть бал, чтобы затем и все остальные могли закружиться в вальсе. Василёк надеялся, что это будет вальс. Или мазурка, или, в крайнем случае, кадриль, потому что ничего другого танцевать он не умел. Долго ждать не пришлось. Дракула поклонился Августине Эдуардовне, подал ей руку и стремительно увлёк на середину зала; та даже ахнула от такой внезапности. Оркестр на несколько мгновений замолк. Директор и декан стояли неподвижно. Вот раздались тихие звуки скрипки, и пара медленно закружилась. Вальс ускорился — ускорились и они. Спустя какое-то время Златокрад галантно, насколько это мог сделать гоблин, протянул свою короткую руку Дарине Ивановне, и вторая пара вышла в центр. Василёк и моргнуть не успел, как все профессора и прочий школьный персонал уже присоединились к танцу: капитана Позвизда пригласил Афанасий Диогенович, явно проигрывающий на фоне её широкоплечей фигуры, Степан Ларцов кружился с астрономичкой, а его сестра — с Рашидом Исмаиловичем, преподавателем Защиты. — Вон там, с Татьяной Сергеевной — Олег Константинович, заведующий немагической учебной частью, — говорил Кирий. — Он так редко выходит на люди, что пустили слухи, будто он оборотень наоборот: превращается в человека только по полнолуниям, а всё остальное время ходит в волчьей шкуре. Начали выходить и студенты. Краем глаза Василёк заметил Ланку, которая вытащила спотыкающегося от счастья кавалера в самую гущу шуршащих платьев. Он повернулся к Воронцову. — Хочешь потанцевать? — Хочу, — тот почему-то ответил шёпотом. Василёк не был охренеть каким танцором, поэтому не мог, как советовали всякие талантливые люди, рождённые в шпагате, просто «отдаться музыке и не думать». Ему приходилось считать шаги, чтобы не перепутать движения и с кем-нибудь не столкнуться. Пожалуй, зря он решил вести — Кирий танцевал гораздо лучше. Но стоило ему об этом подумать, как Воронцов споткнулся. Василёк рефлекторно привлёк его к себе ближе, чем требовал танец, и отметил, что такое положение гораздо приятнее, хоть и неудобнее. Пространства для движений стало меньше, и сперва он наступил на ногу Кирию, потом Кирий наступил ему на ногу, после чего им пришлось немного увеличить дистанцию. — Прости, я волнуюсь, — тихо пробормотал Воронцов. — А я вообще последний раз танцевал на прошлый Новый год. Вальс закончился, и оркестр, не дав передышки, сразу же перешёл к чему-то незнакомому, в чём Василёк поначалу не распознал какой-либо известный ему танец, но по движениям окружающих быстро понял, что это извращение — кадриль-мазурка. Однако спустя полминуты стало ясно, что справиться будет не так-то просто, потому что соседние пары начали двигаться совсем уж хаотично. Вернее, по какой-то непонятной ему логике. — Я поведу, — сказал Кирий. — Это собственный вариант Колдовстворца. Его разучивают все первокурсники перед их первой Велесовой ночью. — Замечательно. А о тех, кто перевёлся, позаботиться не додумались. Минус балл к гостеприимству. — Ну почему же, Колдовстворец очень гостеприимный. Хлеб, соль, все дела. Хлебом по морде, соль на раны. Танцующие начали меняться партнёрами. Однако все пары поблизости игнорировали Василька и Кирия. С одной стороны, это было неплохо, потому что ни с кем другим Васильку танцевать и не хотелось, а с другой, социальное отторжение никогда не было хорошей штукой. Дело явно заключалось в отношении к Воронцову, а не к студентам Полярис, потому что и Эсма сцапала кудрявого паренька, который выглядел вполне себе добровольно согласившимся, и Боря что-то нашёптывал девице в маске гоблина. Вдруг в зале возникло какое-то волнение: пары замедлились, люди начали нечаянно толкать друг друга, переговариваясь и глядя в одну сторону — на распахнувшиеся двери. Кто-то шёл прямо сквозь толпу. — Это что… ваш Егор? — изумлённо выдохнул Кирий. В центре зала встала фигура, одетая в маггловскую пижаму-кигуруми, ярко-оранжевую в чёрную полоску. Лицо человека закрывала дешёвая пластиковая маска тигра, одна из тех, что продавались по двести маггловских рублей в супермаркетах. Василёк с трудом подавил желание подойти к однокурснику и отвесить ему хорошего пинка. Не нашёл ничего лучше, чем позорить всю группу своим нелепым протестом? Гоша стоял неподвижно, мешая танцующим парам, и, кажется, был очень горд собой. Возможно, он думал, что из-за его выходки остановят бал, но ничего подобного не произошло — ни директор, ни преподаватели не обращали на него никакого внимания, оркестр продолжал играть, только движения пар стали уже не такими слаженными, как прежде, потому что они были вынуждены огибать Гошу. — Чего он добивается? — Кирий, как и все студенты Колдовстворца, недоумевал. — Выступает против роскоши. — И чем ему роскошь мешает? — Он считает, что деньги, которые тратит Колдовстворец, нужно пустить на благотворительность и помочь магглам. Воронцов осуждающе покачал головой. Василёк не стал спрашивать, что именно вызвало у него эту реакцию — то, что Гоша хотел сказать, или то, как он пытался это сделать. Оркестр заиграл что-то новое. С этим танцем Василёк совсем не был знаком, в чём и признался Кирию. — Тогда пойдём посидим, — предложил тот. Они поднялись на второй ярус и выбрали столик на двоих в уютной арке из тёмных лиан, в которых запутались иллюзорные мертвецы. Здесь тоже красовались головы оленей с насаженными на рога фруктами. — Любишь улиток? Попробуй ткнуть вилкой в глазницу, там их полно, — сказал Воронцов, снимая маску, а потом зачем-то уточнил: — В глазницу оленя. — По-моему, это какая-то шизофрения, — пробормотал Василёк, но всё же проделал сомнительное действие. Жареные улитки оказались вкусными. Не менее вкусными были и тарталетки, на которых кондитеры очень мастерски изобразили иллюстрации к различным легендам и мифам: здесь были и собрание учениц Бабы-Яги, и битва с Кощеем, и обратившийся змеёй Вольга, душащий индийского царька, и сражение безымянного богатыря с трёхглавым драконом-мутантом. Впечатление немного испортила мёртвая балерина, свалившись с лианы прямо на тарталетку, из-за чего брызги крема разлетелись по тарелке. Какой-то умник решил придать иллюзиям реалистичности и добавил им ауру, благодаря которой они стали чуть более материальными. Василёк сперва мысленно обругал умника, а потом понял, что это было необходимо, чтобы иллюзии могли закрепиться на лиане, а не просто висеть в воздухе на одном месте. — Красиво… — проговорил Кирий. Его взгляд был устремлён вниз, на танцующих студентов и профессоров. Светлое платье Ланки мелькало то тут, то там, она так быстро меняла партнёров, что невозможно было уследить. Вот она кружилась с семикурсником в маске горгульи, а вот уже с пухленькой шестикурсницей из Лисьей башни, потом со Степаном Ларцовым, потом с Афанасием Диогеновичем… Пронеслись и Эсма с Борей. Акопова вела, а Боря совсем не был против — он тоже танцевал весьма посредственно. Василёк наблюдал за парами, всматривался в маски, удивляясь их разнообразию, и вдруг понял, что кое-кого на балу нет. Он не видел ни Виктора, ни Миши, ни Братиславы. — Кирий, — позвал он. — А волчья стая-то сегодня без вожака. Воронцов нахмурился. — Точно. Я и не заметил. Наверное, поэтому сегодня так спокойно и нам ещё ни разу не подгадили. — Странно это… Василёк откинулся на спинку стула. Отсутствие Виктора на таком событии, где можно было покрасоваться и утвердить свой статус, было более чем странным. Оно было тревожным. — Это плохо, — мрачно сказал Кирий. — Велесова ночь — не просто праздник. Я не знаю, правда или нет, но древние рунологи верили, будто некоторые ритуалы обретают особую силу в определённые дни. Значит, Виктор и его шайка работают над каким-то ритуалом. — Над ритуалом? Тёмным? Думаешь, он может… — Василёк хотел спросить, может ли Виктор проклясть Кирия чем-то опасным, но осёкся. — Он не идиот и не маньяк, чтобы причинить кому-то непоправимый вред. Давай не будем о нём думать и портить себе настроение. — Да, ты прав. Василёк положил себе на тарелку ещё один кусок непонятно чего непонятно в чём. Неопределённость как будто даже делала эту вещь вкуснее, но он обрадовался, увидев рядом с головой оленя совсем небольшое меню. Впрочем, стоило его взять, как оно развернулось во вполне себе большое. «Что-то с чем-то», — прочитал он название, найдя колдографию нужного блюда. — Вась, — негромко окликнул его Кирий. — М? — Я… — Воронцов замялся, явно собираясь сказать что-то важное, и сердце Василька замерло. Вдруг сейчас будет «Ты милый и всё такое, но…»? — Наверное, я рано и не вовремя завожу этот разговор, — пробормотал Кирий, старательно насаживая улитку на тоненькую острозубую вилку. — Просто… ты мне очень нравишься, и я хотел бы знать, какое у тебя отношение… к этому всему… Через год ты вернёшься в Полярис, а я… В общем, если для тебя всё это несерьёзно, мне лучше узнать сейчас, чтобы потом не остаться с разбитым сердцем. У Василька пересохло во рту. Он подумал, что надо бы выпить немного сока, но понял, что, скорее всего, поперхнётся и будет кашлять пять минут, выглядя полным идиотом. — Ты мне тоже очень нравишься, — ответил он, с трудом борясь с желанием точно так же, как Воронцов, подвергнуть уже дохлую улитку бесконечному насаживанию на вилы, то есть вилку, чтобы хоть чем-то занять руки. — И я хочу, чтобы наши отношения доросли до чего-то большого. Будет здорово, если ты переведёшься в Полярис на седьмой курс. А если нет… ну, у нас будут выходные. Он осмелился поднять глаза на Кирия. Тот всё ещё смотрел на окончательно размазанную в кашу улитку, но улыбался, а его щёки заливал румянец. Васильку ужасно захотелось поцеловать его прямо сейчас, но вокруг сидели люди, которые вряд ли упустили бы такое зрелище, а давать им новый повод для насмешек и издёвок было ни к чему. — На втором этаже портреты будут играть панк-рок, — невпопад сообщил он. — А, тот беззубый сквиб с ирокезом? — Кирий, явно почувствовав облегчение от того, что они вернулись к чему-то отвлечённому, наконец посмотрел на него необыкновенно сияющими глазами. — Наверное. — Пойдём, послушаем. Там ещё должен быть алкоголь. — Я не пью. — Что, совсем? Уж здешний сидр тебе должен понравиться. — Это вряд ли, — возразил Василёк, но подумал, что эксперимента ради можно и попробовать один разок.

***

Дима, собрав всю свою храбрость, которой сейчас хватило бы на то, чтобы сразить дракона — ну ладно, маленького дракончика — толкнул дверь актового зала. По пути сюда он молчал, прокручивая в голове тревожные мысли о всех вещах, которые за время его отсутствия в преображённом зале могли пойти не так. Сюда могли явиться студенты, запланировавшие здесь что-то другое, о чём Дима понятия не имел, или профессора, которые сразу же сочли бы украшения вандализмом и уничтожили все его приготовления. Или бабочки сдохли из-за обилия пыли. Или огневушка не распустилась… — Вот… — сообщил он, когда дверь распахнулась. Лия замерла на пороге. — Это… это… — Бал. Все украшения были на месте, а бабочки не сдохли. Не было толпы студентов или разъярённых профессоров. С потолка свешивались гирлянды плакун-травы, и серебристые капли на их стеблях мерцали в полумраке, словно россыпи крошечных жемчужин. В тёмных нишах пылали огневушки, излучая янтарный свет, который не слепил глаза, а мягко заливал пространство. В этом тёплом свете неторопливо и величаво порхали бабочки. Прозрачные крылья, поймав отсвет, на мгновение вспыхивали, каким-то непонятным образом усиливая его, и тогда по стенам пробегали причудливые узоры, повторяющие узоры жилок. Всё было в порядке. Всё было прекрасно, а Дима почему-то чувствовал себя так, будто его поставили на край доски над бурным морем и собираются вот-вот толкнуть в спину. Лия шагнула вперёд, снова остановилась, а потом медленно побрела на середину зала, оглядываясь вокруг. Она протянула руку, и одна из бабочек, словно почувствовав движение, плавно спустилась и уселась на самый кончик её вытянутого пальца, точнее, на едва заметную стенку пузыря в сантиметре от кожи. Бабочка замерла, сложив крылья, и стала похожа на искусную стеклянную брошь. — Ты всё это сам сделал? — Ага. — Для меня? Дима кивнул. Он не мог понять, что именно видит в прозрачных глазах Лии, но, кажется, чувства были положительные. Он подошёл к старому колдограммофону, который позаимствовал у танцевального кружка вместе с пластинками. Был и новый, но его он брать, особенно без разрешения, побоялся. А так, если что, заплатит какой-нибудь штраф — ну и ладно, всё равно граммофон на ладан дышал… Он поставил пластинку и опустил иглу. Зазвучал вальс, перебиваемый шипением и помехами. Дима неуверенно шагнул к Лии. — Ты умеешь танцевать? — Да. — А я не особо… — Дима почувствовал, что краснеет. — Но давай попробуем. Он закрыл глаза на секунду, собрался с духом, а затем осторожно обнял её за талию. Его ладонь легла на шёлковый пояс платья. Он поднял другую руку, и Лия положила свою, запечатанную в магическую плёнку, на его ладонь. Её пальцы всё ещё оставались холодными, несмотря на то, что в зале было тепло. Это, наверное, был самый нелепый танец на свете. Дима путался в ногах, мысленно ругая себя за то, что не потренировался заранее перед зеркалом. Он то и дело наступал себе же на ноги, сбивался с ритма, и его движения были неловкими и резкими. Лия следовала за ним с удивительным терпением, не пыталась вести, лишь подстраивалась под неуклюжие шаги, и её лёгкость немного сглаживала его неумение. Дима смотрел на Лию, на её опущенные бесцветные ресницы, на странную полуулыбку, тронувшую бледные губы, и чувствовал, как что-то тяжёлое и тёмное внутри него понемногу тает. Когда музыка смолкла, они ещё несколько секунд стояли, не размыкая рук. Дима чувствовал, что очень хочет ей что-то сказать, но не мог подобрать слов. А если бы и подобрал, то вряд ли осмелился бы произнести вслух. Лия первая осторожно высвободила свою руку из его ладони. — Спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Это… самый лучший подарок. Наклонившись к кустику фиалок, она сорвала два маленьких цветка. — Смотри, чему я когда-то научилась в кружке по рукоделию. Лия вытащила из волос простую серебристую заколку-шпильку и, взмахнув палочкой, сломала её пополам, а затем неизвестным Диме заклинанием придала обеим половинкам форму игл: немного заострила концы, чтобы ими можно было что-то проколоть, а место скола, наоборот, закруглила, превратив в ушко, достаточно широкое для стебелька. Затем наложила на фиалки какие-то чары и прикрепила их к иглам. Одну она приколола к своему платью, другую протянула Диме. — На память. Должны продержаться несколько лет. Потом цветы всё-таки завянут и отвалятся, но на то они и цветы, верно? — Да, — согласился Дима, прикалывая серебряную иглу к лацкану пиджака.