Колдовстворец: книга о соперниках

Лаврентий наблюдал за Элефтеротом — тот читал черновик для нового интервью, но то и дело косился на благодарственную грамоту. Она была заключена в золотую раму с замысловатыми узорами, складывающимися в известный сюжет: князь Владимир вручает посохи первым магам Пантеона. Вот древний князь стоит на самом верху рамы, слева и справа от него богатыри, каждый держит в руках подушку, на которой покоится посох. На боковых частях рамы толпились многочисленные придворные, или как они назывались в те времена — Лаврентий не был силён в истории — все в одеждах, украшенных драгоценными камнями. А внизу — маги. Четверо мужчин, две женщины. Кажется, их отбирали не только по силе, но и по личностным качествам, наиболее соответствующим каждому посоху. Элефтерот поглядывал на эту раму, и всё сильнее сжимал зубы, как будто она его сильно раздражала. В раме находилась тёмно-фиолетовая гравюра со словами благодарности за заслуги перед магической Россией. — Что-то не так? — не выдержала Софья. Она всегда была смелее Лаврентия и общалась с начальником почти на равных. Кажется, ей завидовали все. Уж точно все находящиеся в комнате — Фёдор, Клавдия, Михаил, Арлан, такие же, как и Лаврентий, капитаны отрядов. Софья первая из них вырвалась в полковники, а Лаврентий упорно убеждал себя, что искренне рад за неё. — Она… не так висит, — пробормотал Правдин. — Неважно. Не обращайте внимания. Он пробежал глазами последнюю страницу и перевёл взгляд на подчинённых. — Что думаете, друзья? — он кивнул на листы, разложенные на столе. — Ознакомились? Ещё несколько минут все ждали, пока очень медленно и вдумчиво читающая Клавдия закончит напряжённо всматриваться в свою копию черновика. — Пиар-менеджер утверждает, будто такой подход должен очаровать народ, но кажется мне, что это… — он пожевал мясистые губы, подбирая слова. — М-м-м… — Хуйня собачья, — подсказала Софья. — Да, — усмехнувшись, кивнул Элефтерот. — Особенно вот этот вот пункт про сохранение и возрождение традиций. Мол, если я не умаслю хотя бы умеренных консерваторов, которых у нас якобы шестьдесят-семьдесят процентов, победы на выборах мне не видать. И какие традиции я, по их мнению, должен вернуть? Рабство? Магглоненавистничество? Репродуктивное насилие среди так называемых аристократов? Казни и пытки? Лаврентий фыркнул. Клавдия покачала головой, Арлан скривился. — Нет, друзья мои. Учитывая то, что обычно подразумевается под словом «традиция», для меня это слово ругательное. Я не стану ничего возрождать. Я разрушу остатки этого храма, пустившего корни и питающегося кровью и разумом, до основания. В стремительно меняющемся мире только не менее стремительный прогресс поможет нам выжить. Традиции — это якорь, который нам не нужен. Все консерваторы хотят стабильности, но не понимают, что она их погубит. Маггловский мир уже не тот, что прежде. Несколько ядерных держав находятся в состоянии войны. Один психопат нажмёт на кнопку — нажмут и остальные. Это нужно остановить. Если мы не вмешаемся, то погибнем вместе с магглами, и никакая сила в мире не сможет нас защитить. Цепляться за привычное — значит обречь себя на смерть. Нет, надо меняться, надо менять мир! Он разорвал один из листов бумаги и яростно швырнул обрывки в мусорное ведро, в котором тотчас же полыхнул полупрозрачный огонёк. Лаврентий согласно кивнул. — Пиар-менеджер предлагает вам навешать лапши людям на уши, — хмыкнула Софья. — Вы получите голоса, а потом всё равно сделаете по-своему. Вот эта её програмка с поддержкой религиозных общин действительно может выстрелить. — Скорее я выстрелю себе в голову, чем поддержу фанатиков, — проворчал Арлан. Элефтерот вздохнул. — Я не буду делать ничего из её программы. Никакой поддержки церкви, никаких льгот домохозяйкам и домохозяинам. Человек должен быть человеком, а в моем понимании — это значит развиваться, реализовывать свой потенциал и приносить благо обществу. Нельзя стимулировать человека на то, чтобы он захоронил себя заживо в келье или в собственном доме. Я не желаю поддерживать замшелые порядки и показательно прятать голову в песок, чтобы получить чьё-то одобрение! — Если они не поддержат вас добровольно, то, быть может, и заслуживают мучительной гибели от последствий ядерного взрыва, — высказался Михаил, явно одобряющий позицию Элефтерота по поводу предвыборных обещаний. — Не говори так, — поморщился тот. — Пока в мире остаётся хоть один человек, заслуживающий спасения, я буду прилагать все силы, чтобы спасти мир… Думаю, пиарщицу нужно сменить… Ваше мнение? — Согласен, — отозвался Михаил. Вышло у него как-то хрипло, рвано. Кажется, он слишком преисполнился ощущением гордости за то, что работает на такого человека, как Элефтерот, и это чувство распёрло грудную клетку и лишило голос твёрдости. Лаврентий незаметно усмехнулся. Миша был отличным парнем, только слишком эмоциональным. Он и сам гордился, но старался быть… как Софья. Нет, лучше Софьи. Во всех отношениях. — Может, если мы предоставим людям некоторые доказательства существования… ну, вы знаете, кого… — снова подала голос новоиспечённый полковник. — Это переубедит уёбков-скептиков? — Да, — задумчиво кивнул Элефтерот, затем покосился на раму. Раздражённо побарабанив пальцами по столу, он поднялся, шагнул к стене, снял грамоту и принялся придирчиво осматриваться в поисках лучшего места. — Попробуйте вон туда, — посоветовала Клавдия. Правдин мотнул головой. — Нет. Исключено. Туда всё утро падает отсвет от зеркала. Оно овальное. Лаврентий не понял, к чему были слова про зеркало и чем отсвет мешает грамоте. Остальные, кажется, тоже удивились. Элефтерот несколько минут топтался на мягком ковре, пока наконец не решил повесить тяжёлую раму сантиметрах в двадцати от её прежнего места. — Так вот, доказательства, — вернулся он к теме разговора. — Ты права. Но подойти нужно с умом. Мы с тобой должны будем это обсудить позже. Лаврентий сжал кулаки. Значит, Правдин теперь советуется с Софьей в отдельном порядке… Ещё бы, в осиротевшем мракоборческом полку, который после смерти предыдущего не имел непосредственного лидера, кроме самого Элефтерота, теперь наконец-то появился заслуженный командир. Полк был разделён на отряды, каждый из которых возглавлял капитан, а капитаны подчинялись напрямую Правдину, пока Софья не заняла место умершего полгода назад полковника Сафаряна. Хороший это был старик, хоть и слишком своенравный, частенько ругался с Правдиным по поводу методов работы… Клавдия опять зашуршала бумагой, и Элефтерот воззрился на неё с ожиданием. Все остальные тоже повернули головы. — Формулировки, конечно, наивные, банальные, а следовательно, глупые, — начала она, проводя пальцем по жирной строке, выделенной как важная. — И слишком реакционные. Но я бы не стала так категорично отвергать сам посыл о традициях. Элефтерот нахмурился, но промолчал, давая ей продолжить. — Вы говорите, что традиция — это якорь, — Клавдия посмотрела на него своими спокойными карими глазами. — Но якорь тоже бывает нужен, особенно в бурю. В бурю, которую вы сами же и предрекаете. Людей пугает не столько изменения, сколько хаос. Полная неопределённость. Им нужно за что-то держаться. — Держаться за рабство и пытки? — язвительно бросил Арлан. — Нет. За самоощущение. За память. У нас тысячелетняя история, и не вся она написана кровью. Было и великое: Алхимический ренессанс, основание Пантеона… Почему бы не говорить о сохранении этих традиций? Традиций знаний, созидания, мудрости? Лаврентий внимательно слушал. Он видел, что Софья, готовая было снова едко высказаться, открыла рот, но так ничего и не произнесла, прикусила язык. — Продолжай, — мягко прозвучал голос Элефтерота. — Вместо того чтобы отвергать консерваторов, их можно переориентировать, — сказала Клавдия. — Преподнести наш прогресс не как разрыв с прошлым, а как его логическое продолжение. Мы не рушим храм, как вы выразились. Мы возвращаем его к изначальному, великому замыслу, очищаем от вековых наслоений лжи и тирании. Князь Владимир, — она кивнула на раму, и Правдин почему-то передёрнул плечами, вручал посохи сильнейшим магам не для того, чтобы они угнетали слабых, а чтобы они защищали и вели страну вперёд. Вот и ваша кампания может быть об этом: не об отказе от корней, а о возвращении к ним. К настоящим корням. — Софистика, — вздохнул Правдин. — Софистика, настоящая, скользкая, как она есть. — И она обычно работает. — Да. Работает. Элефтерот снова барабанил пальцами по столу. И поглядывал на статуэтку на столе с таким же раздражением, как прежде на грамоту. В кабинете повисла тишина. — Звучит… хитро, — первым нарушил молчание Фёдор. — Мы подменяем понятия. Им подсовываем одно, а подразумеваем другое. Элефтерот медленно прошелся взглядом по золотой раме, где застыли фигуры древних магов, а потом встряхнул головой и переставил статуэтку с левого угла стола на правый. — Интересно, — пробормотал он. — Бить их же оружием. Их ностальгию и инертность обратить в нашу пользу. Лаврентий довольно улыбался. Казалось, всё было решено, и сейчас Элефтерот поднимется, взмахнёт руками и начнёт отдавать приказы: таким-то отправить письмо, сяким-то связаться с пиарщицей и уведомить об увольнении, а потом набросать варианты речей, потому что каждый будет давать интервью, много интервью… Однако Элефтерот произнёс: — Увы, не получится. В их глазах я обезумевший параноик с манией, и ничто этого не изменит. Пытаться под них подстроиться — значит, унизить себя. Нет, мы будем говорить правду, и будем говорить её прямо. Спасибо, друзья мои, за ценные советы и поддержку. Не стану больше никого задерживать. Лаврентий поднялся вместе со всеми. Правдин, хмурый, но спокойный, снова уставился в бумаги на столе, явно отклоняя все советы и оставляя при себе окончательное решение. Михаил, красный от возбуждения, первым рванул к двери. Фёдор и Арлан неспешно направились за ним, перебрасываясь скупыми репликами о чём-то своём. Клавдия аккуратно сложила свою копию черновика, надела очки и, ни на кого не глядя, тихо вышла. Софья задержалась на секунду, бросив оценивающий взгляд на перевешенную грамоту и на погружённого в мысли начальника, затем пожала плечами и последовала за остальными. Лаврентий вышел последним и притворил за собой тяжёлую дверь, оставив Элефтерота наедине с его раздражающими рамами, статуэтками и грузом предвыборных решений.

***

Василёк посмотрел на программу Велесова бала и разинул рот. Эти складные открыточки утром оказались на каждом столе в обеденном зале, а статуи хранителей держали в зубах по корзинке с ними же. Часом ранее Василёк, не тратя время на изучение программы, сунул открытку в карман и быстренько слинял из-под надзора бдительного и красного от ярости на весь мир ока Гоши, прихватив с собой Эсму. Первого урока сегодня не было, поэтому они решили посвятить окошко тренировке. Помещение они уже привели в относительный порядок, установили на стенах факелы, наложили защитные заклинания, превратив в почти полноценную тренировочную площадку. Только чучел не хватало. Но дуэли с Эсмой приносили куда больше пользы, чем бессмысленная пальба по големам. Нужно было хотя бы приблизиться к Виктору в дуэльном искусстве, чтобы не только вынудить того использовать любимых змеек, но и суметь захватить две-три штуки в стазисную ловушку. После двух сражений, оба из которых Василёк проиграл, они уселись на трансфигурированные подушки и открыли программки. Открытки оказались панорамными, да ещё и состоящими из нескольких листов. Между первой и второй страницей выросла настоящая театральная сцена, изображающая танцующие фигурки в невероятно проработанных нарядах. Все они были одеты по европейской моде века так девятнадцатого, дамы — в пышных платьях со всеми прилагающимися рюшами, кружевами и прочими штучками, кавалеры — в расшитых камзолах и бриджах, которые, судя по подписи, назывались кюлотами. А ещё на них были чулки. — Страшно, — сказал он, переворачивая картонную страничку. Перед ним развернулась витрина со множеством разных масок — это были примеры того, что стоит выбрать. Прочитав надпись в свободном от развёртки уголке, Василёк узнал, что надевать следует не что попало. Оказывается, приходить в масках неволшебных животных считалось дурным тоном, и благовоспитанные господа закрывали свои лица либо мордами фантастических тварей, либо физиономиями мифических персонажей. Допускались и классические венецианские маски. На последних двух страницах приводилась программа бала: время начала и окончания, список композиций, которые исполнит приглашённый оркестр, и места, где устроят менее традиционные развлечения. — О, портреты будут играть панк-рок на втором этаже! — обрадовалась Эсма. А Василёк мрачно посмотрел на костюмы. — И где всё это брать? И главное, сколько всё это стоит? Как-то не хочется отдавать миллион денег за одежду, которую наденешь раз в жизни. — Я куплю какое-нибудь дешёвое платье на барахолке и попробую трансфигурировать во что-то прикольное, — сразу же принялась планировать Акопова. — Можем вместе попытаться. — Портной из меня кошмарный. — Значит, придётся тратить миллион денег. — Напишу дедушке, — решил Василёк. — Может, у него осталось что-то со времён учёбы в Колдовстворце. Потратив ещё минут десять на разглядывание движущихся картонных фигурок, они убрали все следы своего пребывания в зале, погасили факелы и отправились наверх — скоро должен был начаться урок Тёмных Искусств. Когда в коридоре перед нужным кабинетом они встретились со спешащими туда же товарищами, Ланка поманила Василька в сторонку. Тот посмотрел на часы — до начала урока оставалось совсем немного, но Дракула почти всегда безбожно опаздывал. Впрочем, не было никакой гарантии, что он опоздает и сегодня. — Навела я справки про твоего Диму, — сообщила Громыко. — Ничего он не мой. Он с Лией Беридзе встречается. Вроде бы. — Про него говорят: неудачник обыкновенный. Из башни Зайца, кстати. Учится плоховато, в семье какие-то проблемы, друзей почти нет, отличная жертва для издевательств волков и медведей. — А ведь медведи должны вставать на защиту слабых, — нахмурился Василёк. — А волкам не положено грызть глотки своим, но ты сам прекрасно видишь, что всем поебать на ценности башен. В общем, парень, скорее всего, нормальный, просто закомплексованный. Дракула, кстати, только странненьких и отправил к нам в Полярис. Ему как будто плевать на исход обмена. — Он на сто процентов уверен, что его худшие ученики окажутся хорошими по меркам нашей школы. Сам же говорил. Ланка пожала плечами. — Ну и чёрт с ним. Пошли в класс. Она села с подружками, а Василёк направился к Воронцову. Тот как-то преобразился за последние сутки: перестал сутулиться, взгляд прояснился, а чёлка была откинута и не закрывала лицо. Увидев Василька, он просиял. — Привет! — Привет, — шёпотом ответил Василёк, устраиваясь рядом. Больше ничего сказать друг другу они не успели — в класс вошёл Дракула. Директор был в язвительном настроении, сразу же прицепился к причёске Гоши, сравнив её с рассадой заунывников и намекнув на присутствие перхоти. Гоша разозлился — перхотью он не страдал, да и причёску считал вполне аккуратной. А Дракула будто сразу же о нём позабыл, собрал свитки с разбором заданных чар и написал на доске новую тему: «Эволюция заклинаний ряда Ломающих и применение их в пытках». — Кто мне напомнит, чем проклятия ряда Пыточных отличаются от всех остальных, широко используемых для тех же целей? Поднялось несколько рук. — Ольга, — Дракула кивнул бывшей подруге Кирия. — Эти проклятия воздействуют напрямую на нервную систему. — Механизм? — Э-э… — замялась девушка, теребя рукав. — Виктор, — директор перевёл взгляд на своего любимчика, поднявшего руку. — Место воздействия может отличаться у разных проклятий, — отчитался тот. — Например, Круциатус воздействует на болевые рецепторы. Первоначальный, реанимационный вариант возбуждал так называемые двигательные нервы… «Эфферентными они называются, неуч», — с раздражением подумал Василёк. Это раздражение нередко появлялось от осознания, что учёные «классической» магической науки всё же не были полными идиотами и не отрицали роль физиологии и анатомии. Они резали мёртвых и живых, знали, как сокращается сердце и куда ведут нервы. Впрочем, злость его сегодня была поверхностной, будто бы она пришла только для приличия и не пожелала вытеснять радостные чувства, вызванные близким присутствием Кирия. — Стимуляция правильных двигательных нервов заставляла лёгкие и сердце работать… «Двигательные нервы — сердце, ага. А деление на соматическую и вегетативную систему для нас шутка какая-то», — продолжал мысленно ворчать Василёк, тем не менее, внимательно слушая Виктора. Похоже, учёные-классики плевали с высокой башни на то, что физиология произвольных и автоматических мышечных сокращений довольна разная, и гребли всё под одну гребёнку. Однако традиционным методом научного тыка у них всё-таки получилось создать хорошее реанимационное заклинание — конечно, если Дракула не врал на этот счёт, ведь свидетельств о происхождении Круциатуса в доступных студентам книгах не было. — Круциатус был изобретён в результате смещения фокуса с двигательных нервов на чувствительные. Стимуляция болевых рецепторов заставляет жертву испытывать невыносимую боль в месте воздействия. Также существуют проклятия, влияющие прямо на мозг и заставляющие жертву думать, будто она испытывает боль. С помощью специфического и тонкого воздействия на грани пересечения с легилименцией можно убедить жертву, будто её лишили конечностей или смертельно ранили, ввести в состояние бреда и ужасающих галлюцинаций. Часть легилиментивных практик тоже относят к Пыточному ряду. — Отлично, Виктор, — ухмыльнулся Дракула, который, кажется, не умел нормально, по-человечески улыбаться. — Теперь продолжим тему пыток без учёта главного ряда. Сегодня разберём историю Костедробильного и проклятия Разорванных Сухожилий. Воронцов незаметно коснулся руки Василька — совсем легонько, просто положил свою ладонь рядом и дотронулся мизинцем до его мизинца — и тому вдруг невероятно сильно захотелось его обнять. Он покосился на часы в надежде, что уже пролетела половина урока, но до колокола оставалось ещё тридцать семь минут. «Может, забить на Зелья и позвать Кирия к водопаду?» — мелькнула не самая достойная отличника мысль. За эти два месяца Василёк умудрился прогулять больше занятий, чем за пять лет обучения в Полярис. «Нет, это неправильно, — тут же ответил он сам себе. — Я-то могу себе позволить пропустить урок, а Кирия и так на прошлом занятии отругали». Василёк вздохнул и развернул свиток пергамента, чтобы законспектировать объяснения Дракулы. Пусть директор и оставался премерзким человеком, своё дело он знал и словно был создан для чтения лекций. Даже Гоша слушал его не без интереса, хоть и принципиально отказывался что-то записывать и схлопотал уже не менее десяти замечаний за неподготовленность к уроку. Прошло каких-то два месяца с тех пор, как группа Полярис ознакомилась с Тёмными Искусствами изнутри, а Василёк уже гораздо лучше понимал связи между, казалось бы, разными заклинаниями, а главное, примерно знал, как эту связь искать. Он уже написал три страницы отчёта, который должен быть вручить Лилии Альбертовне в конце первого семестра — выявленные плюсы и минусы обучения в Колдовстворце. Интересно было бы посмотреть, что там понаписал Токарев… Но видел он только отчёт Эсмы, в котором она выразила возмущение по поводу юбок, а потом будто и забыла про его существование. Может быть, отложила до конца семестра. Василёк старался писать регулярно и честно, вместе с этим никак не указывая факты, способные выдать личности замешанных в определённых делах студентов. В частности, Кирия. Он написал про буллинг, нарушение прав на неприкосновенность личной жизни и бездействие по этому поводу профессоров и директора, про то, что преподаватели часто прибегают к неподтверждённой информации, не давая источников, про безопасность, на которую положили большую мандрагору, про примитивную и отстранённую от реальности подачу некоторых дисциплин вроде Прорицаний и Астрономии, но не забыл упомнять и плюсы — глубокое изучение Общей и Защитной Магии, а также — чёрт бы их побрал — Тёмных Искусств.

***

Кинозал в Полярис оказался не специализированным помещением, а одним из актовых залов. Дима ожидал кучи каких-то механизмов, способных «переводить» изображения с маггловского на волшебный, с миллионами огромных шестерёнок, чего-то вроде сложных часовых механизмов, в которых мотается шуршащая плёнка. Но это был просто зал. На стене — белое полотно, а у противоположной стены — совсем небольшое устройство на трёх ножках, коробка с двумя колёсиками, почему-то напомнившая ему швейную машинку. Студенты расселись в креслах, обитых синим бархатом. Дима, заранее настроившийся на лёгкий и весёлый вечер, с удовольствием устроился рядом с Лией. Наконец-то он увидит кино! Профессор Марк Изяславович, чьи глаза так и горели энтузиазмом, перед началом немного рассказал для особо непросвещённых о феномене «кино» и о том, что этот фильм считается у магглов одной из самых пронзительных историй о любви. «Ну, пронзительная — это точно не про комедию», — с сомнением подумал Дима, но мысленно отмахнулся от предчувствия. Свет погас, зашумела коробка с колёсиками. «Виноваты звёзды» — высветилось на экране. На два часа Дима исчез из привычного мира и перенёсся в маггловский, но не тот, где были летающие над мостовой шары, неподвижные золотые статуи, яркие киоски с мороженным и тело мёртвого правителя, а в какое-то серое болото безысходности. Сперва Диме было скучно. Потом скучно и тревожно. Потом тревожно, тоскливо, страшно. И он начал ловить себя на том, что пропускает целые сцены, время для него словно замедляется, пока он крутит в голове всего одну коротенькую мысль, а для всего окружающего мира проходит пять минут, и вот, он уже не понимает, что сделали персонажи, кто что кому сказал и что в итоге вышло. А все эти коротенькие мысли-червячки были о Лии и о прозрачном пузыре, единственной преграде, отделяющей её от смерти. Он украдкой смотрел на подругу, на её тонкую шею, где под бледной кожей пульсировала синеватая жилка, и ему казалось, что он видит, как и вокруг неё время течёт иначе. Словно её заморозили в последние моменты жизни, создали иллюзию существования, но в любой миг чары могут рухнуть, и тогда её собственное время, отмеренное ей, побежит с бешеной скоростью, и эти секунды окажутся последними. От этой мысли стало невыносимо душно. И холодно. Когда в зале зажгли свет, Дима заморгал, потом на несколько секунд зажмурился. Глаза резало и жгло. Он даже не помнил, чем кончился фильм. Лия спокойно поднялась, а Дима встал так неловко, что едва не завалился на соседа спереди. — Н-ноги затекли, — пробормотал он. Ему отчаянно хотелось спросить у Лии про её болезнь, про то, какие прогнозы дают ей врачи. Но он молчал. Боялся увидеть в её глазах то же самое понимание быстротечности, которое сейчас разъедало его изнутри. — Пойдём ко мне? — сказала Лия, весёлым голосом оборвав его тягостные мысли. — Я вафли заказала. Должны были уже прилететь. Дима подумал, что уж от сладкого-то его мозги точно должны вернуться в привычное состояние. Недаром ведь последствия нападений дементоров лечат шоколадом. Вафли лежали высокой стопкой на блюде прабабушки Лии. Ангелочек, будто придавленный их тяжестью, выглядывал из-под нижней и показывал шиши обеими ручонками. — Смотри, какие, — Лия схватила одну. — Это богатырь. К Велесовой ночи, наверное, пекут. Дима механически протянул руку и взял верхнюю вафлю. Она была в виде тощего, длинного человека, похожего на скелет. — Кощей… Он повертел вафлю в руках. Откусывать не стал, положил на тарелку. Худое, измождённое тело, впалые щёки… — Говорят, он постоянно себя голодом морил, — тихо проговорил Дима, глядя на безжизненную фигурку. — Ел ровно столько, чтобы не умереть. У нас на Истории рассказывали… Ему кто-то однажды задал вопрос, мол, почему отказываешься от яств, а Кощей ответил, что еда — это радость жизни, а он, типа, «не живёт». Вот так. Он замолчал, смущённый своим коротким бессмысленным монологом, оставшимся без ответа. Они ели молча, и молчание становилось всё более тягучим и звонким. Звенело в ушах. Звенела посуда. — У меня это от отца, — вдруг сказала она, глядя куда-то в стену над Димой. — Проклятия крови… они по-разному передаются. Моё — только девочкам. Все девочки в роду умирали ещё младенцами. А дед, прадед, прапрадед — они все жили и, Кощей бы их побрал, плодились, каждый раз надеясь, что пронесёт. Дима замер, перестав жевать. — Он был проклят, но не сказал маме. Тоже надеялся, что пронесёт и родится мальчик. Но родилась я. Мама вышвырнула его… А врачи предлагали ей просто сдаться, оставить меня и позволить… ну… Это произошло бы очень скоро, в первые месяцы жизни. Всё равно, что аборт. Но она не сдалась, и вот… — Лия указала на свой пузырь. — А кто… кто проклял твоего предка, неизвестно? — Нет. Да и какая уже разница? На мне проклятие и прервётся. Мама перед тем, как выгнать отца… нанесла ему травму. Он больше не сможет иметь детей. Дима вздохнул. Он понятия не имел, что сказать. Как же это раздражало — ему нужно было как-то поддержать диалог, подобрать правильные слова, чтобы не выглядеть бессердечным идиотом, но слова разбегались, как садовые гномы в кустах, и не желали выстраиваться ни во что путное. — Хорошо, что у твоей мамы не было проблем с законом… — невпопад пробормотал он. — Если бы отец написал на неё заявление, ему пришлось бы признаться, что он скрыл проклятие крови. А за это предусмотрен немалый срок. Загремел бы в Тихий Терем лет на пять. — Туда и дорога, — проворчал Дима. Он снова посмотрел на вафлю-Кощея, которую так и оставил лежать на тарелке, пока ел богатырей и драконов. Интересно, что произошло со злобным уродцем, из-за чего он так возненавидел собственную жизнь? Отказаться от еды — это же какой-то верх мазохизма! Дима бы так не смог, даже если бы убил своими руками любимого хомячка. — А что в Полярис будут делать на Велесову ночь? В Колдовстворце вот бал-маскарад, а здесь я ни о чём подобном пока не слышал. — Да ничего особенного. Некоторые студенты сами устраивают вечеринки. Большинство уезжает в Москву или Питер. Вон во дворце Магических Искусств будет бал. Правда, входные билеты недешёвые. И тот фестиваль Прорицаний на целую неделю. Ты идёшь на него? — Да. Пойдёшь со мной? — Мама не отпустит, — покачала головой Лия. — Я бы хотела на бал, но и туда не выйдет. Там же будут залы ужасов, комнатные фейерверки, куча упырей, и мама в подробностях опишет миллиард случайностей, которые могут меня убить. Она даже на вечеринки никогда не разрешала ходить. Всё боится, что ребята начнут драться или наколдовывать всякое, и в меня угодит заклинание. — Ну а Прорицания чем опасны? — А вдруг мне предскажут дату смерти? Дима замолчал. И правда… Что Лии делать на этом фестивале? Туда идут, чтобы узнать о дате свадьбы, рождения детей, спросить, когда помрёт любимая бабуля и оставит ещё более любимое наследство. А что спросит Лия? Найдут ли средство от её болезни? А если ответ будет «нет»? — Я в это всё не верю, — внезапно сказала она. — Большая часть прорицателей — мошенники. Даже если у них сертификаты и они пару раз в жизни произносили настоящие пророчества, кто мешает им пользоваться этим, чтобы заработать на дураках? — Согласен, — отозвался Дима. — Это просто развлечение. — А ещё бывают самоисполняющиеся пророчества. Например, предскажут тебе, что ты умрёшь двадцать девятого августа, и ты в этот день будешь сидеть и дёргаться от каждого звука. Запустит кто-то фейерверк, и ты умрёшь от инфаркта, потому что весь день ждал чего-то ужасного. — А можно мне кто-нибудь предскажет, что я стану миллиардером? Лия рассмеялась, и от её смеха на душе сразу стало радостнее и легче. И к чёрту ужасные маггловские фильмы! И звёзды, по которым предсказывают и снимают всякую дрянь, туда же. — Что будешь делать со своими миллиардами? Дима откинулся на спинку стула, задумавшись. — Ну-у… Во-первых, куплю дом. Этажа два, и на каждом несколько комнат. Одна — чтобы спать, вторая — чтобы размещать гостей, третья — чтобы от этих гостей прятаться. И сад. У меня будет сад. Розы там, тюльпаны, яблони. — Будешь в гостей яблоками кидать, если совсем достанут. — Именно. А ещё поеду в кругосветное путешествие. На целый год. И построю огромную больницу, где будут… — он хотел сказать «разрабатывать лекарства для неизлечимо больных», но запнулся. — Лечить… людей. Раздражённый собственным косноязычием, Дима влепил себе воображаемую пощёчину. Ну да, лечить людей. Это очевидно, когда речь идёт о больницах. Что ещё в них могут делать — спектакли ставить? — А я спроектирую здание этой больницы, и ты мне заплатишь один из своих миллиардов, — ухмыльнулась Лия. «Я бы тебе все свои миллиарды и так отдал, если бы они у меня были», — подумал Дима. — Ты чего вафлю не ешь? — подруга кивнула на его тарелку, где так и лежал нетронутый Кощей. А общее блюдо уже опустело, только несколько золотистых крошек поблёскивало в свете зачарованных ламп. — Э-э… я наелся. Хочешь? Лия взяла Кощея и отломила от него кусок. — Точно наелся? Может, пополам? — Точно, бери целиком, — помотал головой Дима, с удовлетворением глядя на лишившегося своей страшной башки чародея. Хотя бы вафлей поделился, раз уж миллиардов у него пока нет. А на Велесову ночь надо что-то придумать. Лия хочет на бал, но мать её ни за что не отпустит… Значит, бал придёт к ней сам.