Колдовстворец: книга о соперниках

— Та-а-ак… — протянула Эсма, непонимающе хмуря брови. — Значит, дополнительно практиковаться в боевой магии ты хочешь, а в дуэльный клуб вступать не хочешь? Василёк редко о чём-то просил других, и ему было неприятно обращаться за помощью даже к лучшей подруге, но иного выхода он не видел. — Кто у нас главные звёзды в дуэльном клубе? Виктор и его друзья. Даже если я не стану сражаться с ними, они смогут наблюдать за мной и изучат мой стиль. А значит, преимуществ я лишусь. — Но и опыта не наберёшься. И сам чужие стили не изучишь. — Знаю. Но мне кажется, что учебных дуэлей с Виктором лучше избегать до поры до времени. А к тебе он должен относиться нейтрально… — То есть ты просишь меня изучить стиль Виктора и тренировать тебя? — Что-то вроде того, да. Василёк подумал, что, наверное, наглеет. Всё-таки учебная нагрузка здесь была немалой, дуэльный клуб отнимал не менее двух часов в неделю, и ещё как минимум столько же Эсма должна будет тратить на занятия с ним. Если согласится. — Ладно, — кивнула Акопова. — Только не знаю, что из этого выйдет. Я, конечно, одна из лучших дуэлянтов Полярис, но то, что здесь так просто применяют Тёмные Искусства, всё осложняет… Думаю, мне тоже придётся их применять. И тебе. Только так мы сможем сравняться с Виктором. — Применять Тёмные Искусства? А их действие на разум для тебя шутка какая-то? — Это же всё не доказано. — Да, не доказано. И даже больше: известно, что подавляющая часть боевых тёмных заклинаний не опасна для психического здоровья. А вот ритуалы — вещь куда менее изученная, и — Боря не даст соврать — многих волшебников они доводили до уродства и сумасшествия. — Так ритуалы в бою не используются. Чего ты боишься? — А что такое ритуал? Совокупность нескольких заклинаний. Это как с зельями — есть миллион мест, где ты можешь что-то не то сделать и что-то не так намешать, в итоге устроишь взрыв. И если в зельях мы знаем взрывоопасные комбинации, то в Тёмных Искусствах — нет. Где гарантия, что во время дуэли я случайно не применю такую? Уж простите, но мой разум слишком ценен, чтобы я им рисковал. Эсма то ли хмыкнула, то ли издала негромкий смешок. Потом развела руками с видом человека, который уже предложил все возможные решения и теперь снимает с себя всякую ответственность. — Ну хорошо… Вон Лилия Альбертовна и Элефтерот Правдин не используют Тёмные Искусства, а как они сильны… Не сильнее Дракулы, конечно. Но и Виктор — не вампир, который жил несколько столетий. — Виктор уже столько крови у Кирия выпил, что заслужил звание тёмной твари. А теперь и ко мне присосался. — Кстати о Кирии, — оживилась Эсма. — У вас было свидание? — Нет, — Василёк почему-то инстинктивно напрягся. — Мы просто вместе пошли на ярмарку. — Обычно люди называют это свиданием. — Мы с тобой тоже на свидания ходили? — Так тут другое! Мы же по-дружески… — Вот и с Кирием по-дружески. Акопова ухмыльнулась, но спорить не стала. И хорошо, потому что Василёк уже начал злиться, хоть и сам не понимал, почему его так раздражают слова и тон подруги. Едва хитрый огонёк в её глазах погас, он почувствовал, что и его злость испаряется. А Эсма вдруг торопливо до кощунства допила свой дорогущий кофе с непроизносимым названием и сотней ещё более непроизносимых ингредиентов в несколько крупных глотков и уничтожила стаканчик с эмблемой «Кофейни на Царской» взмахом палочки. — Не будем терять время, — бодро заявила она, поднимаясь. — Давай найдём местечко, где можно тренироваться. — Думаю, я знаю кое-что. На подвальных этажах полно заброшенных помещений. Нужно подобрать такое, где мы не помешаем привидениям. Время стояло не позднее, до сна оставалось ещё часа три-четыре, которые стоило потратить с пользой. Могло даже найтись время на неплохую дуэль. В гостиной шестого курса было немноголюдно — большая часть студентов либо гуляла, либо сидела внизу, в Волчьем зале. У окна Василёк заметил Воронцова, читающего какую-то книгу — судя по обложке, приключенческий роман. Тот сразу поднял голову, и Василёк помахал ему рукой. Кирий помахал в ответ. В гостиной сразу стало заметно тише — замолкла компания девчонок, перестали переругиваться друг с другом Гордей и ещё трое ребят, только карточки со жмырами, брошенные перед ними кучей, опасно шипели. Василёк не стал останавливаться. И так было ясно, что их всех заинтересовало. Виктор, конечно же, восседал на диване, как царь на троне, в Волчьем зале. Он проводил уходящих взглядом, но ничего не сказал. — Лучше я буду наведываться к тебе в Медвежью башню, — пробормотал Василёк. — Там Гоша, — напомнила Эсма. — Не позовём — обидится. Можно иногда собираться у Бори. Лисы, как и зайцы, довольно нейтральные. А вот у нас все уже от Гоши плеваться готовы. И мне за компанию достаётся. — Они вас задирают? — Чтобы меня кто-то задирал? Шутишь? Нет, просто шушукаются и смотрят с неприязнью. Они спускались всё ниже и ниже по широким лестницам — Василёк специально выбирал самые заметные ходы, чтобы запомнить сложный путь. Он надеялся найти Русалочью галерею, но, похоже, располагалась она не в этой стороне. Дверей на подземных этажах было не так много; бесконечные, пересекающиеся в непонятном порядке коридоры, лестницы, картины, зеркала, окна, статуи, глубокие ниши — всего этого было полно, а вот подходящее помещение не находилось. Двери либо оказывались заперты, либо за ними обнаруживались какие-то склады. Попалась комната, полная дремлющих привидений (к счастью, никто не проснулся от негромкого скрипа), зал со скульптурами, накрытыми белой тканью, на которой серели нити паутины, но ничего, где можно было бы заниматься. Иногда слышались чьи-то голоса — видимо, это привидения беседовали друг с другом. Василёк даже подумал, что, может быть, за стенами и есть комнаты, только людям в них не пройти, потому что созданы они для призраков, способных проходить сквозь любой материал, кроме висмута. — Смотри! — наконец воскликнула Эсма, приоткрыв очередную дверь. — Выглядит неплохо. Помещение оказалось не слишком большим, но достаточным для того, чтобы два человека могли сразиться друг с другом, имея пространство для манёвров. Здесь стояло несколько покрытых многолетней пылью столов, в ящиках которых не обнаружилось ничего, кроме паучьих трупов. Столы можно было поставить друг на друга у стены и защитить барьером, чтобы нечаянно не спровоцировать их падение на чью-то голову. Уборка заняла от силы минут пять — нужно было только уничтожить пыль и паутину и наложить пару защитных заклинаний. — Ну что, сразимся на пробу? — Эсма встала в боевую стойку. Их дуэль длилась долго, около получаса. Похоже, Акопова щадила Василька — тот был уверен, что она победила бы его куда скорее, если бы захотела. Она была сильнее и магически, и физически — неустанные тренировки не прошли даром. Пока Василёк почти всё свободное время проводил в лаборатории, не поднимая ничего тяжелее трёхлитровой колбы, Эсма по утрам выходила на полуторачасовые пробежки, занималась с гантелями, а вечерами так избивала тренировочных чучел, что от них оставались только нитки и опилки. — Нормально, — резюмировала Акопова. — Виктора с «нормально» не победить. — Это верно. Я должна сразиться с ним, чтобы понять, что он из себя представляет в бою. — В дуэльном клубе ведь есть кто-то, кто следит за порядком? — запоздало спохватился Василёк, с досадой отметив, что должен был озаботиться вопросом безопасности раньше, чем уговаривать подругу лезть на рожон. — Тогда, на уроке, если бы Дракула не остановил Виктора… — Ну, я посильнее Воронцова буду, — хмыкнула Эсма. — Приходи в качестве зрителя. Посмотреть никто не запретит. Заодно и оценишь реальные способности этого клоуна с короной.

***

Вечер понедельника выдался на удивление не отвратительным. После ужина Василёк очень быстро сбежал от своих — всё равно собрание дуэльного клуба должно было состояться только в среду, а слушать нытьё Гоши о том, как его бессовестно динамят «Летучие Мыши», не было никакого желания. Вернувшись в башню, он пошёл искать Кирия. Ни на шестом этаже, ни внизу он его не нашёл и заключил, что Воронцов, должно быть, ещё на ужине. Поэтому решил подождать в гостиной шестого курса, а за это время, чтобы не тратить минуты ожидания впустую, почитать что-нибудь полезное. Он открыл «Тёмные Искусства от Кощея до Распутина» и принялся разбирать тринадцатую главу, где говорилось о некромантии — создании инферналов. Любой студент знал, что инферналы боятся огня, однако в этой книге говорилось о тёмных чарах, способных защитить от пламени, сделав тварей фактически неуязвимыми — побороть их можно было либо Адским Пламенем, либо многоуровневым ритуалом, по сложности превышающим даже сам ритуал призыва. Василёк выписал несколько формул с намерением изучить их позже. — Привет, — негромко сказали рядом. Он даже не заметил, что Кирий вошёл в гостиную, пока тот не поздоровался. — Привет, — Василёк поспешно встал, остановив направившегося было к спальням Воронцова. — Я тебя ждал. — Правда? — Кирий казался искренне удивлённым. — Ну да. У тебя есть планы на вечер? — Нет. — Может, сыграем в «Змеи, лестницы и ковры-самолёты»? Глаза Воронцова засияли. Потом он почему-то покраснел, и согласный кивок вышел каким-то неуверенным. — Давай… у меня в комнате? — почти прошептал он. — А то эти… пялиться будут. — Разумно, — согласился Василёк. — Мне только прибраться надо. Приходи через пять минут. И Кирий чуть ли не бегом бросился к своей спальне, на ходу доставая палочку. Василёк, посмотрев на часы, снова вернулся к чтению. Только читалось теперь из рук… из глаз… из мозгов вон плохо — мысли никак не хотели обращаться к защитным тёмным чарам, и в голове крутилась всякая ерунда. То ему мерещилось, будто кто-то засел в углу за шкафом и наблюдает, выдумывая отвратительные сплетни, которые уже завтра разойдутся по всей школе, то начинало казаться, что он слишком давит на Кирия своим стремлением подружиться. Однако неприятные мысли вскоре развеялись — Воронцов вернулся в гостиную раньше, чем успели пройти пять минут. — Всё, готово, — объявил он. Василёк пошёл за ним. Комната Кирия выглядела мрачнее, чем все остальные, но это впечатление создавалось, в основном, за счёт тусклого освещения. В люстре горела лишь половина свечей, а канделябры на стенах и вовсе пустовали. Воронцов заметил, что Василёк смотрит на слегка поблескивающий канделябр, и взмахнул палочкой, чтобы создать свечу. Вскоре в комнате стало куда светлее. Мрачность ушла. Кирий разложил игру, и над небольшим квадратным полем развернулись изящные лесенки с резными перилами, вытянулись разноцветные змеи и запестрели маленькие копии ковров-самолётов разных моделей. — Смотри, это же Палас-15! — Кирий ткнул пальцем в маленький коврик с абстрактно-цветочным узором. Василёк не разбирался в коврах. Для него они делились на ковры с бахромой и ковры без бахромы. В наборе были кубики и маленькие фигурки — балерина, гусар, принцесса, шут и матрос. Кирий, усмехнувшись, взял шута. Василёк — гусара. Игра была простой: надо было бросать кубики и продвигать фигурки на количество шагов, соответствующее выпавшему числу. Если фигурка попадала на лестницу, то поднималась выше, если на змею — скатывалась по её чешуйчатому телу. Ковры-самолёты были элементом хаоса и могли переносить фигурку не только в пределах игрового поля, но и доставить куда попало за ним. Например, на люстру. — Да-а, долго оттуда придётся спускаться, — пробормотал Василёк, глядя на своего гусара, оказавшегося под потолком. — Считай, что он полетел на Луну. А я почти побе… Да блин! Шут Кирия попался самой длинной змее и съехал к началу. Эта игра была из тех, за которыми ведут разговоры. Сперва Василёк планировал осторожно поинтересоваться у Кирия, не хочет ли тот заявить на Виктора в полицию, но потом решил не поднимать эту тему. Во всяком случае, пока. К чему портить Воронцову настроение, так часто напоминая о том, как с ним обошлись? Если бы тот хотел, то и сам додумался бы это сделать безо всяких советов. — Как тебе директор Дракула? — поинтересовался Василёк. — Умный, эффектный, артистичный и невероятно образованный мудак. Василёк не сдержал смешка. — Самое точное определение. — Препод он хороший. А человек — говно. — Он и препод так себе. Действует абсолютно не педагогично и не уважает студентов. — В его мире нет такой вещи, как уважение… Жалко его помощницу. Она в него по уши влюблена. — Да? Откуда знаешь? — Видно же. И Дракула видит. Но пользуется этим и вертит ею, как заблагорассудится. Отвратительно. Всё понять могу, а это — нет. — Может, это всего лишь слухи, — сказал Василёк, не желающий выносить каких-либо суждений о том, в чём не был уверен. — Мало ли что в школе болтают. Ему казалось странным, что люди умудряются замечать чью-то в кого-то влюблённость и даже разбираться в тонкостях отношений тех, с кем даже не общаются. Либо ему самому не доложили эмоционального интеллекта при рождении, либо все вокруг просто распускали сплетни развлечения ради, выстраивали образы и модели поинтереснее, а потом смаковали подробности собственных фантазий. — Из профессоров мне больше всех нравится Афанасий Диогенович, — он решил перевести разговор на кого-то менее скандального. — Такой милый. Как специалиста-историка я его не оценю, но как человек он очень приятный. — Да, хороший дед, — согласился Кирий. — И на экзаменах никого не валит. В прошлом году я не смог рассказать об итогах гоблинско-великаньей войны, но он всё равно меня вытянул. Похоже, Воронцов был далеко не самым старательным учеником, потому что об итогах этой войны знал даже Василёк — гоблины разгромили великанов чистой хитростью, с помощью системы стёкол и зеркал создав проекцию собственной армии и заманили великанов на середину замёрзшего озера, где благополучно их утопили, не потеряв ни одного воина со своей стороны. — А что у вас в Полярис? Строго? — У нас все предметы на высоком уровне. Но профессора не так следят за успеваемостью студентов. Они читают лекции, охватывая тему как можно глубже, но не стоят над головой с указкой. Кому надо, тот слушает. Конечно, на каждом курсе не без двоечников. Есть такие люди, которые ничего от жизни не хотят и на уроки ходят для галочки. Экзамены завалить сложно, но получить «отлично» ещё сложнее. Если ты пень пнём, приложишь хоть капельку усилий и уйдёшь с дипломом базового образования. А если любишь учиться — тебе дадут все возможности для развития. И нет этих бесконечных мудрствований и многоуровневых задач в каждом задании. Сперва даётся качественная база, а уже на ней можно строить что-то посложнее, если у студента есть желание. На мой взгляд, главный плюс образования в Полярис в том, что тебе предлагают глубокое изучение предметов на выбор, а не заставляют корпеть над всякими Прорицаниями и прочей чушью так же усердно, как над Трансфигурацией и Зельеварением. — Звучит хорошо, — вздохнул Кирий. — Прорицания — такой геморрой… В прошлом году, когда была какая-то благоприятная фаза для предсказаний, я постоянно видел в хрустальном шаре одно и то же — гору с двойной вершиной. Профессор без конца делала мне мозги, чтобы я докопался до значения, подсовывала справочники и даже пыталась заставить медитировать. А мне кажется, это было просто отражение чего-то в комнате. Только я так и не понял, чего. — Тоже не люблю Прорицания. Это настолько интуитивная наука, что её даже наукой не назовёшь. У неё большие возможности, но пока волшебники не разобрались в природе времени и пророческого дара, смысла в ней никакого. Её надо развивать, но не в школе же! Шут Кирия наконец-то добрался до конца игрового поля, сорвал шапку и с торжествующим писком принялся скакать на месте, разбрасывая мелкие конфетти. А гусар, который едва сумел перелезть с люстры на шкаф, издал вопль отчаяния и попытался повеситься на собственном панталере, но забыл закрепить конец и с тихим стуком свалился на пол. Василёк приманил его с помощью Акцио, и гусар, оказавшись на его ладони, вновь ожил и отдал честь. — Ещё разок? — Давай. — В среду Эсма собирается сразиться с Виктором в дуэльном клубе, — сказал Василёк. Не очень-то хотелось навевать на Воронцова мрачные мысли, но он мог рассказать что-то полезное, что пригодится Акоповой. Кирий нахмурился. — Зачем ей это? — Чтобы лишить его звания лучшего дуэлянта. — Ваше сражение с Дракулой было просто невероятным, и я вижу, что вы все круто владеете боевой магией, но Виктора один на один очень сложно победить. Я даже не помню, чтобы он кому-нибудь проигрывал. — Всё бывает в первый раз. Может, сразу Эсма его и не победит, но хотя бы будет знать, чего от него ждать в дуэли. — Чего от него ждать? — в голосе Воронцова слышалась плохо скрываемая ярость. — Я тебе скажу. Его любимое проклятие — дымозмеи. Он изобрёл его сам и использует только на избранных, кому очень хочет причинить боль. Никакие чары не защитят от всей стаи. Пока будешь избавляться от них поодиночке, он тебя чем-нибудь приложит и выиграет дуэль. Я использую Прожигающее, но, как видишь, оно не очень-то помогает. — Эти дымозмеи полуматериальны. Лучшая защита от полуматериальных сущностей — Патронус. — Ты что, умеешь вызывать Патронуса? — Да. А вас не учили? — Не учили… — Кирий казался растерянным. — Ты… покажешь своего? Василёк достал палочку и резко взмахнул; древко привычно завибрировало, отдавая в ладонь прохладой. Засияли серебряные лучи, и в воздухе появился полупрозрачный сокол. Он завис над столом, широко расправив крылья, будто парил на огромной высоте, поддерживаемый ветром. Кирий протянул к нему руку, но коснуться не решился. Сокол непонимающе повернул голову и моргнул круглыми глазами. — И все в Полярис так могут? — прошептал Воронцов. — Не все. Людям с ослабленной магией не под силу. — Это у вас так сквибов и идиотов называют? — Сквибов и слабых волшебников. Они не идиоты. Это какое-то нарушение в структуре цезиотина, и мы скоро поймём, в чём дело. Ну, и тут причина не только в магии, но и в психике. У кого-то просто нет достаточно счастливых мыслей. — А что ты представляешь, когда призываешь Патронуса? — спросил Кирий, но тут же смущённо сник. — Прости, это, наверное, слишком личный вопрос. — Да нет, не личный, — Василёк почти неосознанно коснулся медальона, висящего на шее. — Я думаю о будущем. Представляю, что цезиотин уже изучен, Полярис расширилась и превратилась в лучший научно-исследовательский институт, а прогресс быстро и уверенно ведёт нас в космос. Представляю, что нет больше деления на магглов и волшебников, границы между странами упразднены, и благодаря совмещению магии и технологий во всём мире исчезли голод и смертельные болезни. Кирий молчал. Свет, исходящий от Патронуса отражался в его чёрных глазах. — Я могу тебя научить, если хочешь, — немного выждав, предложил Василёк. Воронцов отвёл взгляд. — Не выйдет. У меня нет счастливых воспоминаний. А если и есть, их что-то да отравляет. — Выйдет, если будешь стараться. У Эсмы вот долго не получалось, и она уже почти потеряла надежду, но в итоге всё-таки смогла призвать Патронуса. Он принимает форму огромного быка. А у Гоши — медведь. У Бори — сова, у Ланки — голубь. Не буду настаивать, но если надумаешь — скажи, я помогу. — Спасибо, — пробормотал Кирий и бросил кубики. Шут сделал девять шагов ловко взобрался по лестнице и показал язык гусару, подпрыгивающему на месте от нетерпения. Василёк потянулся за кубиками, потряс их в сомкнутых коробочкой ладонях и выбросил четвёрку. Фигурка гусара поникла и поплелась вперёд, прямо в пасть змее. В настольных играх ему не везло. Значит, если верить старой поговорке, когда-нибудь должно было повезти в любви.

***

Диме давно не приходили письма (агитационные рекламки были не в счёт). Он и не ждал, что ему кто-нибудь напишет, поэтому удивился, увидев на подставке для писем простой белый конверт с простой белой совиной какашкой. Похоже, послали его самой дешёвой почтой. Дима взмахом палочки очистил его и только после этого взял в руки. Отправителем значилась Диана Щейко — его мать. — Жопа Ёжкина, — выругался Дима, открывая письмо. «Мы с твоим отцом разводимся, — писала мама без вступлений, сплошной строкой. — Я возвращаюсь в Краснодар, поэтому все планы на лето отменяются. Прости, я знаю, что ты очень хотел посмотреть Рим, но сам видишь, не получается». Дима бросил конверт на пол, а письмо смял в кулаке. Разводятся, значит… Не то, чтобы он этого не ожидал — отношения родителей уже давно зашли в тупик. Но так резко расходиться, отменяя все планы, построенные совсем недавно… это оказалось сюрпризом, причём весьма неприятным. «Ну и ладно, — подумал Дима. — Ну и не очень-то и хотелось». Обойдётся он и без поездки в Италию. И без маминого дома, который семья хотела продать, чтобы купить ему жильё в магической Москве, тоже обойдётся. Он достал из ящика стола чистый лист и принялся размышлять над ответом. Размышлял он где-то с четверть часа, то растирая лоб и виски, чтобы лучше думалось, то наматывая круги по комнате, но так и не придумал ничего, кроме как написать одно слово: «Понятно». Сложив лист, он поплёлся в совятню, которая располагалась вне здания. К ней вела зачарованная аллея, накрытая прозрачным волшебным навесом, который напоминал едва заметную паутину, крепящуюся на ветвях высаженных в два ряда деревьев. Навес защищал и от дождя, и от снега, и от ветра, но сейчас погода стояла хорошая, поэтому он просто болтался бесполезной эфирной тканью и раздражающе поблёскивал на солнце. В совятне Дима выудил неиспользованный конверт из специально поставленного там ящика, нашёл наименее сонную птицу и привязал письмо к лапке. Птица обругала его на своём совином и улетела по адресу. Дима пошёл обратно. И на пути ко входу в школу вдруг краем глаза увидел знакомую фигуру с пузырём на голове. «Подойти или не подойти? — засомневался он. — Может, она хотела побыть в одиночестве?» Но ещё раньше, чем он задался этим вопросом, ноги сами понесли его к широкому газону, где сидела Лия, прижав к груди закрытый блокнот. Дима тихо опустился на траву рядом, чувствуя, как брюки постепенно промокают от влаги. То ли ночью выпала роса, то ли газоны недавно поливали, но садиться вот так, не озаботившись водоотталкивающими чарами, было глупо. Дима тихонько пробормотал заклинание, а потом уставился на свои ботинки. — Как дела? — наконец спросил он. Лия медленно повернула к нему голову. Через прозрачную стенку пузыря было видно, что её глаза слегка покраснели. — С мамой поругалась. Опять. Вечно я для неё безответственная, вечно делаю недостаточно для собственного здоровья. Сколько можно? Это моя жизнь и моё здоровье! Дима зачем-то вырвал с корешком длинную травинку, обмотал вокруг пальца и чуть не усмехнулся от мысли, как же нелепо, должно быть, выглядят со стороны его бессмысленные ни на что не направленные действия. Глупая это потребность — теребить что-то в руках во время разговора. — Знаешь, я своих иногда ненавижу, — проговорил он, не глядя на подругу. — Бывает ощущение, будто я для них не человек, а какой-то питомец. О котором надо заботиться, кормить, лечить, а вот уважать не надо. Можно не стесняясь при мне скандалить, потом жаловаться мне друг на друга и удивлённо пучить глаза, если я не поддакиваю. Питомцы же не должны отвечать. Думаю, люди одинаковые в некотором отношении. И родители у многих похожи. И все одинаково ненавидят наше взросление, когда питомец из милого пёсика становится человеком. — Ты прав, — тихо сказала Лия и придвинулась чуть ближе. Диму почему-то бросило в жар, и он отвернулся, надеясь, что его щёки не покраснели. — И всё равно ненависть быстро проходит. Ну… это же мама и папа. Я знаю, что они меня любят. Просто неумело. И я их люблю, но хотел бы любить их на расстоянии. Чтобы не было этих ссор и разбитых ожиданий. Наверное, это эгоистично. — Возможно. Тогда и я эгоистка. Если честно, я бы хотела просто забыть о существовании матери. Хотя нет… лучше знать, что она где-то живёт и что ей хорошо. Но вообще никак не контактировать. — Может, тебе просто так кажется? Лия пожала плечами. — Слушай, — Дима размышлял несколько минут, прежде чем спросить. — А в следующем году… когда я вернусь в Колдовстворец… Что, если тебе перевестись к нам? — Перевестись? — Да. Поживёшь годик без матери, посмотришь, как оно. В Колдовстворце для тебя тоже составят индивидуальную программу, чтобы никаких рисков. Пока ты принимаешь лекарства, всё ведь хорошо? Присутствие профессора Беридзе тебе совсем не нужно. — Я подумаю, — пробормотала Лия и ещё сильнее прижала к груди блокнот. Где-то закаркала ворона, и Диме почему-то показалось, будто он совершил ошибку, предложив подруге учёбу в Колдовстворце. Впечатление это было полностью иррациональным, но таким сильным, что по спине пробежали мурашки. Или это от того, что плечо Лии коснулось его плеча?.. Они сидели молча несколько минут, не глядя друг на друга и наблюдая за воробьями, которые облюбовали аккуратный круглый куст и сидели там, как большие пушистые ягоды. — Как твоя пьеса? — неестественно будничным голосом поинтересовался Дима. Лия вдруг вскочила на ноги, и её лицо на мгновение словно окаменело, а затем озарилось каким-то пугающим, зловещим вдохновением. Дима даже испугался, но в следующую секунду понял, что она просто вошла в роль своего героя. Она протянула руку к восходящему солнцу и начала читать: — Хоть сердце бьётся неустанно, но и оно замрёт когда-то. Так пусть народ моё веленье не слышит, а прочтёт в трактатах! Их голос будет незабвенен и благодатью надурманен, Ведь как бы ни был трон мне сладок, всевластье слаще над умами. Легко предать презренью тело, но нелегко порочить слово. Когда-то упаду, иссохну, умру — но стану богом словно! Она бросила блокнот Диме, и тот, не ожидав такой внезапности, неловко поймал его, но чуть не выронил и завалился на бок, не удержав равновесия. Лия рассмеялась. — Читай за Тень. Дима пролистал несколько страниц и понял, что с трудом разбирает её почерк. — Э-э… Колдун великий… Э-э-э… Ты всеведущ, ты… мого… маго… многоглаз?.. Безлик и… вечен… Прости, я ужасный чтец. Зато у тебя офигенно получается. Тебе и правда надо в театре играть. — Ну ладно, — смилостивилась Лия, забирая у него блокнот. — Пошли внутрь, скоро завтрак. — Только бы не тосты с авокадо… — Говорят, омлет. — Омлет — вещь! — обрадовался Дима. И они, отряхнув с одежды налипшие травинки, направились к дверям школы, из-за которых уже слышались голоса студентов.

***

«Элефтерот Правдин спас почти четыре сотни магглов», — ярко-красными буквами сверкало название на первой полосе «Колдовестника». Лаврентий несколько минут смотрел на усталое лицо начальника глядящее на него с колдографии, сделанной на фоне маггловского аэропорта. Находящийся вдалеке Boeing, огромный в реальности, на снимке казался совсем маленьким, что будто преуменьшало заслуги Правдина. Будь Лаврентий фотографом, он бы не побоялся лишний раз стереть магглам память, чтобы сфотографировать героя наилучшим образом. «Гвардейцы организации «Чистое Небо» под руководством Элефтерота Правдина успешно провели операцию по спасению людей из падающего самолёта (маггловское средство для воздушных пассажирских перевозок). Отряд особого назначения, возглавляемый капитаном Софьей Павловец, несколько месяцев занимался расследованием террористической угрозы и благодаря слаженной командной работе сумел выйти на след преступников. По словам Павловец (см. интервью на странице 4), гвардейцы сперва были пущены по ложному следу, однако в последний момент сумели раскрыть истину. Элефтерот Правдин лично возглавил операцию по спасению и подоспел вовремя. Террористы взорвали бомбу на борту, но команде Элефтерота удалось удержать самолёт в воздухе и плавно посадить в ближайшем аэропорту. Преступники были переданы маггловской полиции, а воспоминания об участии волшебников стёрты». Лаврентий перечитывал статью уже третий раз и сам не понимал, что чувствует. Он должен… нет, обязан был радоваться спасению стольких жизней, и действительно ощущал лёгкость в груди, но к ней примешивалось нечто свербящее, названия чему он давать не желал. Софья была достойным гвардейцем и отличным командиром. И ребята в её отряде были ничем не хуже, чем в отряде Лаврентия. Они были равны, и успех Софьи от неуспеха Лаврентия отделяла только цепочка случайностей. Мог выйти на верный след и кто-то из его подчинённых, а Софьины гвардейцы вместо него бросились бы на никому, как оказалось, не нужный теплоход. Но повезло ей, а не Лаврентию, и это уже не должно было быть важным, ведь магглов спасли и посадили самолёт без единой жертвы. И всё-таки, всё-таки Лаврентию было досадно… Досадно до тошнотворной горечи во рту. Эта досада была старым, хорошо знакомым чувством, ядовитым и цепким, и у неё было другое имя, которого Лаврентий боялся сильнее, чем сказочные черти — имени божьего. Он сдавленно выдохнул. Нужно было подойти к Софье, поздравить её, сказать что-то вроде «Молодец, это было блестяще». Но он не мог. Не сейчас, не с этим комом в горле, ведь Павловец, несомненно, услышит в его словах фальшивую нотку, увидит эту жалкую трещинку, через которую просачивается вся мерзость, которую он так старательно прячет. Лаврентий поднялся и рывком задвинул стул, стукнув его спинкой о столешницу. Нужно было выплеснуть энергию. Он вышел из кабинета и быстрым шагом пошёл по коридору. Младшие гвардейцы, увидев хмурое лицо командира, озабоченно косились на него и провожали тревожными взглядами. Он спустился в тренировочный комплекс. Захлопнув дверь боевого зала, резким движением палочки активировал несколько манекенов максимальной сложности. — Импедимента! — рявкнул он, и первый манекен отлетел к стене. Второй вспыхнул, подожжённый усиленным Конфринго, но продолжил двигаться вперёд, хоть и медленнее. Поднялся и первый. Лаврентий трансфигурировал кита, состоящего из кипящей воды, и гигант ринулся на манекены, ничтожные перед такой мощью. Раздалось шипение, и зал наполнился горячим паром. Лаврентий никогда никому не завидовал! Никогда! Никому! Пот стекал по его вискам, дыхание сбилось. Он остановился, согнулся, упираясь руками в колени, и медленным взглядом обвел проступившие в пару силуэты поверженных манекенов. Тихий стук открывшейся двери заставил его вздрогнуть. На пороге стоял Элефтерот, такой же усталый, как и на колдографии в газете. — Раздосадован? — спросил Правдин спокойно, без упрёка. — Тренируюсь. — Тренируешься, потому что раздосадован. — Неудачи непростительны, — сквозь зубы ответил Лаврентий. — Четыре отряда уцепились за пустышки, и если бы Софье не повезло, всё было бы кончено. — Неудача — лишь результат, который тебе не нравится. А операция — это процесс. Твой процесс был безупречен, друг мой. А результат, — Элефтерот махнул рукой куда-то в сторону, — уже не важен для оценки твоих способностей. Я всё ещё считаю тебя одним из самых талантливых бойцов гвардии и, несомненно, самым преданным. Лаврентий сглотнул. Ком в горле не исчез, но точно стал меньше. — Возьми-ка ты недельку отпуска, — посоветовал Правдин. — Вы все заслужили отдых. И Софью поздравить не забудь. Кивнув на прощание, он направился к выходу. Дверь за ним закрылась, а Лаврений остался стоять, чувствуя себя ребёнком, устроившим истерику и теперь пристыженным отцом. Некоторое время он пытался побороть дрожь отвращения к самому себе, с трудом подавляя желание размахнуться как следует и со всей силы дать себе пощёчину. Двадцать пять лет, а эмоции, как у детсадовца… Ну что за позор!.. Лаврентий выпрямился, глубоко вздохнул. «Нужен отпуск, — мысленно повторил он. — Нужен отпуск. А ещё фирменная бурда Настасьи Ивановны нужна».