Колдовстворец: книга о соперниках

Почти бездумно вертя хрустальный шар, в котором надо было разглядеть хоть что-то, Дима пытался припомнить своего любимого поэта. Вспоминались только детская поэтесса Шолохова с её «Однажды кентавр, волшебник и гном решили построить диковинный дом» да маггловский Пушкин с Лукоморьем, где дуб зелёный, кот учёный и прочая ерунда. На уроке скучали все. Преподаватель Прорицаний выглядел так, будто был готов в любую минуту отправиться в тонкие миры и остаться там навсегда. Он был невероятно стар и, кажется, спал: на коленях у него лежала огромная книга, листы которой не переворачивались вот уже полчаса, а расстояние между ней и носом старика с каждой минутой сокращалась. В шаре клубилась дымка, не принимая чётких очертаний, но Дима об этом не беспокоился. В Полярис не ставили оценок за практические занятия по Прорицаниям, объясняя такой порядок тем, что успех совершенно не зависит от старания ученика. Возразить на это было нечего, и Дима, немного подумав, даже удивился, почему в Колдовстворце делают иначе. Ведь Прорицания — они как живопись или стихи. Кому-то дано, кому-то нет, и если ты обделён талантом, хоть весь день сиди — не напишешь приличный пейзаж, не создашь поэму, не увидишь будущего. Урок прошёл настолько бездарно, насколько вообще можно было представить, и Дима, едва прозвенел колокол, направился к выходу, несколько раз оглянувшись на старика, который так и не пошевелился. Судя по тому, что никто из студентов не обеспокоился состоянием профессора, тот был в полном порядке. Дима побрёл в библиотеку. Зал оказался огромным, но исключительно в высоту. Пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть верхние полки уходящих далеко ввысь шкафов, вместе представляющих из себя внутренние стенки гигантского цилиндра. Лестницы и балконы-галереи сковали шкафы ассиметричной решёткой. Как тут ориентироваться, Дима понятия не имел. — Помочь чем-то? — подошёл к нему паренёк-библиотекарь на вид лет семнадцати-восемнадцати. — Да… Я ищу художественную литературу. Поэзию. — Шестой этаж, девятый сектор. Правая часть — маггловская поэзия, левая — волшебная. Между внешними шкафами есть проходы, ведущие к дальним, там хранится иностранная литература. Первый шкаф — русская, второй — английская, третий — французская. Ну, там написано, увидишь. Решишь взять книгу с собой — подпиши своё имя и фамилию на листке-вкладыше. — Спасибо, — кивнул Дима и направился в сторону, указанную библиотекарем. Он поднялся по узкой лестнице и быстро нашёл нужный шкаф, который размером был раз в десять больше, чем полагалось. Кроме того, здесь использовались чары незримого расширения, и на полках стояли не книги, а ящички размером с книгу. Дима взял самый первый. «Александр Сергеевич Пушкин», — гласила надпись. В нижней части выделялась какая-то рукоятка. Дима потянул за неё и выдвинул свиток с названиями произведений. Немного подумав, он коснулся палочкой одной из строчек. Ящичек открылся и выплюнул тонкую книгу под названием «Медный всадник». — Прикольно, — пробормотал Дима и огляделся по сторонам. В нескольких шагах от себя он приметил узкий проход, прошёл в него и обнаружил другой шкаф. Между шкафами умещались длинный стол и скамья. Дима сел и погрузился в чтение. Было не слишком интересно, однако он упорно читал, стараясь вычленять и запоминать то, что нравится. А нравились ему рифмы. Ему казалось, что он всегда имел некоторую склонность к рифмованию, но дальше дразнилок к именам дело не заходило. Может быть, ему тоже стоило бы писать стихи? Вдруг именно в этом его талант? Дима задумался. Спустя какое-то время он читал почти механически, не запоминая смысл только что прочитанных строф и обращая внимание только на рифмы. Несколько раз он ловил себя на этом и возвращался назад, но вскоре мысли снова куда-то улетали. Когда за спиной негромко произнесли его имя, он вздрогнул. В проходе стояла женщина лет тридцати пяти. Её светлые волосы были забраны в тугой хвост, на горбатом носу сидели прямоугольные очки в тонкой оправе, а браслет-артефакт (подобные были у каждого профессора и наверняка давали доступ в закрытые части школы) говорил о том, что она не кто-нибудь, а преподаватель. — Дима Ковальчук? — повторила женщина. — Да, это я, — Дима смутился под её внимательным взглядом. Женщина села на скамью. — Я профессор химии Кетеван Беридзе. Можешь звать меня просто Кети — не люблю формальности. — А я Дима… — когда он осознал, насколько тупо прозвучал ответ, то чуть не дал себе вполне физическую оплеуху. — Я мать Лии. — Знаю, — вякнул Дима. — Да… Она, должно быть, рассказывала обо мне. И наверняка жаловалась, какой я тиран и как душу её гиперопекой. — Нет, она такого не говорила… Кетеван невесело улыбнулась. — Значит, скажет. И это действительно так. Но иначе нельзя. Ты и сам видишь, что она тяжело больна, — профессор ненадолго замолчала, с той же печально-досадливой улыбкой глядя, как Дима кивает, словно болванчик. — Мне кажется, ты хороший мальчик. Я не против вашей дружбы, но хочу удостовериться, что ты осознаёшь, насколько серьёзна болезнь Лии. И мне, и ей нелегко. Подростковый период бывает трудным, а я не могу находиться рядом двадцать четыре часа в сутки. Ей наверняка захочется полетать на метле или погладить гиппогрифа, чтобы почувствовать себя полноценной, такой, как все. Но любая неосторожность может её убить. Ты должен это понимать и не позволять ей идти на риск. Даже если кажется, что всё будет в порядке. — Понимаю… — выдавил Дима, не зная, что стоит ответить и каким тоном. — И я хочу предупредить, что буду за вами приглядывать. Я должна быть уверена, что рядом с ней ответственный человек. Знаю, что в каком-то смысле поступаю не слишком хорошо, но повторюсь — иначе нельзя. По крайней мере, я честно тебя об этом предупреждаю. — Ага… Спасибо… Дима покраснел, ощущая себя полным идиотом, который наверняка уже упал в глазах Кетеван куда-то на один уровень с докси. Профессор не стала высказывать ни благодарности, ни разочарования — просто кивнула ему и скрылась за наружным шкафом.       

* * *      

Под вечер волнение усилилось раз в тысячу. Диме и так было немного не по себе, а беседа с матерью Лии и вовсе выбила его из колеи. Он почему-то представлял, что профессор будет сидеть в комнате дочери и неотрывно следить за происходящим, и от такой перспективы хотелось спрятаться куда-нибудь в щель и исчезнуть. Проблема была в том, что ни в какую щель Дима со своим немалым объёмом пролезть не мог. Поэтому пришлось идти. Как на казнь. Или на собеседование. Сходил он летом на парочку, желая устроиться на подработку и накопить побольше денег, но в итоге разочаровался чуть ли не сильнее, чем разочаровались в нём. В голову упорно лезла мысль захватить с собой цветок, однако он её отметал — Лия наверняка не обрадуется. А уж Кетеван и вовсе будет в бешенстве. Преподавателю химии лучше дорогу не переходить. Она разбирается не только в магических ядах, но и в маггловских. Ровно в половине восьмого он постучал в дверь. Лия открыла почти сразу. — Проходи, — улыбнулась она. — Я пирожные заказала. Будешь? Дима был сам себе пирожным — таким же мягким и жирным. А подобное тянулось к подобному, поэтому от сладостей он отказаться не мог. Зачарованный чайник разлил чай по изящным фарфоровым чашкам. Посуда выглядела довольно дорого. — Прабабушкин сервиз, — сказала Лия, бросив в свою чашку кубик сахара. — Она купила его у каких-то магглов и зачаровала так, чтобы изображения двигались. Дима некоторое время наблюдал за порхающими ангелочками. Когда один из очаровательных невинных младенцев вдруг скорчил совсем не очаровательную рожу и нагло показал ему пухлый зад, он чуть не поперхнулся воздухом. — Своеобразная у меня была прабабушка, — вздохнула Лия. — Ну что… — замялся Дима. — Прочитаешь мне свои стихи? Щёки Лии немного порозовели. Она помешала чай маленькой ложечкой, несколько раз тихонько звякнув о бортики, потом поднялась и подошла к книжным полкам, висящим над письменным столом. Комната её была почти такой же, как и спальня Димы, только на окне стояли цветочные горшки, да книг было побольше. И у кровати — дополнительная полка, на которой ютились пузатые флаконы с зельями. Лия взяла блокнот в твёрдой золотистой обложке с цветочным узором, пролистала его до середины и посмотрела на Диму. Тот приготовился слушать. — Ты только… Ладно, неважно. Она сделала глубокий вдох и начала медленно читать, не отрывая глаз от блокнота: — К пиру накрыли, а в качестве главного блюда       Подали ту ницшеанскую самку верблюда,       Что, раздробив позвоночник, копыта и рёбра,       Рухнула, не разродившись торжественным рёвом.       Бабки в платочках стоят за апрельскою вербой.       Будто слюною, плюются священною верой.       Девочка Вера в песочнице лепит куличик.       Грешник целует икону, где лик обезличен.       Молится грешник, бормочет почти что верлибры:       «Хлеба бы, шапку бы, свёрток бинтов, костыли бы!»       Грешник в платочке и юбке так жаден, что тошно.       Боги глядят на него и хохочут безбожно.       После молений все вместе идут и пируют.       Режут верблюжиху, солят, пока что живую.       Бабки горланят и давятся песнею пылкой.       Девочка Вера всё давится крохотной жилкой.       Где-то закат — как ожоги от едкого натра.       Это дробятся в труху сверхтяжёлые ядра,       Это летят корабли к сверхтяжёлым планетам,       Пламенем воздух целуя. Но это всё где-то.       Годы проходят, и снова: верблюды, верлибры,       Вера, грехи и молитвы, как головы гидры.       Боги взирают с небес беспощадно и зорко.       Вера несёт сверхтяжёлое бабье ведёрко.       Пусто в ведёрке — а это плохая примета.       Горбится Вера, ища под ногами монеты,       Туфли стучат, как копыта, и жажда томится       В горле, груди и почти что верблюжьих глазницах.       Вера упала. Ведро, что она уронила,       В реку скатилось и сгинуло в залежах ила.       Ветер оплакал её непроросшие крылья.       Взяли её — и на блюдо. И к пиру накрыли. Лия захлопнула блокнот и, так и не глядя на Диму, поставила его обратно на полку. Румянец на её щеках стал ещё ярче. А Дима не знал, что сказать. Может, поаплодировать? Или это будет выглядеть нелепо? — Очень… красиво. И круто, — кое-как промямлил он. — Прямо очень. Офигенно. — Спасибо. Лия села рядом с ним и снова принялась помешивать чай, хотя кусочек сахара давно растворился. — Читал дневники Веры Быковой? — через некоторое время спросила она.      Дима помотал головой. Он понятия не имел, кто это. — Одна из Тридцати Шести, — пояснила Лия. — Ей было одиннадцать на момент превращения в обскура. Она вела дневник с тех пор, как начала осознавать, что у неё есть необычные способности. Описывала свою семью… Они были очень религиозными. Почти сектантами, на мой взгляд. Подавляли Веру, как только могли. Однажды она случайно встретила волшебницу-ровесницу, которая рассказала ей о Колдовстворце. Вера была так воодушевлена… Ждала письмо… Но оно так и не пришло. Говорят, она увидела «Позвизд», который летел над деревней. Без неё. Эмоциональный всплеск, превращение… и всё. Годы подавления магии не прошли даром. Погибли все, кто был в доме. Если честно, мне её семью вообще не жалко. Отвратительно, что подобные люди вообще существуют. Даже в советские времена их было немало. А представь, сколько таких Вер, не обладающих магией и не имеющих и шанса уйти, искалечено мракобесием. — Религия — опиум для урода, — сделав наименее глупый вид, выдал Дима. — Маггл какой-то сказал. — Для народа, — улыбнулась Лия. — Но твой вариант мне тоже нравится. Есть же люди, которым религия помогает становиться лучше. А урод любую идею изуродует. — Это точно, — Дима отпил немного чая. — И что, публикуешь стихи в каких-то… э-э… изданиях? — В журнале нашего литературного клуба разве что. Но кто его читает? Школьники. Мне бы посерьёзнее что-то. — А конкурс откроет возможности! — обрадовался Дима. — Первое место твоё, не сомневаюсь. — Ну, первое место — это вряд ли, но само участие — уже шаг вперёд. — Ничего не вряд ли. Да ты лучше Пушкина пишешь. Займёшь первое место — сто процентов! — С Пушкиным ты, конечно, загнул! — рассмеялась Лия своим бренчащим стеклянным смехом. Дальше разговор пошёл легче. Они заговорили о школьных кружках. Оказалось, что Лия пробовала себя во многом: в танцах (но мать запретила ей ходить туда после первого же занятия), в магической скульптуре, театральном искусстве, и в итоге остановилась на поэзии. — Это самое безопасное, — со вздохом сказала она, опустив глаза. — На бумаге можешь прожить что угодно, и оно тебе не навредит. Уж сколько раз бывало, что неудачно оживлённые скульптуры бросались на создателей, а спецэффекты на сцене выходили из-под контроля. Да и кого я такая сыграю? С этим пузырём… — Космонавта, — предположил Дима. — Водолаза, исследователя Атлантиды. Да кого угодно. Главное, чтобы все захотели — а роль найдётся. — Не захотят, — коротко ответила Лия и положила ему на тарелку новый кусочек апельсинового пирожного взамен съеденного. — Хотя опасность есть, пожалуй, — запоздало добавил Дима, вспомнив слова Кетеван. — Но если использовать только самые безобидные спецэффекты… Вон магглы как-то без чар умудряются не только спектакли ставить, но и снимать кино. — Люблю маггловское кино! Профессор Маггловедения иногда организовывает показы, — оживилась Лия. Дима понял, что, кроме литературы, придётся увлечься ещё и кинематографом. Он совсем не был против побольше узнать о маггловском искусстве, которое не входило в стандартный курс. В Колдовстворце на уроке разок продемонстрировали выпуск новостей, и все ужаснулись тому, что творится в маггловском мире. Взрывы, катастрофы, аварии, теракты, убийства… После такого Дима даже засомневался, уж не правы ли радикалы, считающие не-волшебников отсталыми и дикими. — А когда следующий показ? — поинтересовался он. — Я бы посмотрел. Может быть, хоть фильмы у магглов окажутся добрыми и приятными? Когда живёшь в таком враждебном мире, наверное, чувствуешь необходимость в чём-то светлом, пусть и выдуманном. Дима даже смутно припомнил слово, которое обозначало такое бегство от реальности — то ли эскулапизм, то ли астигматизм — но окончательно его вспомнить так и не смог.

* * *

Василёк долго сомневался, стоит ли заглянуть в лазарет, чтобы навестить Виктора. С одной стороны, этого требовали правила приличия. С другой — идти совершенно не хотелось. Он, конечно, был рад, что Аврамов не умер, но видеть его лишний раз не желал. Убеждение в том, что Виктор — неприятный тип, от которого лучше держаться подальше, только возросло. Как и интуитивная уверенность, что своё падение он заслужил каким-то особо мерзким поступком. Пока Василёк размышлял и боролся с собственной совестью в угоду сердцу, Аврамов благополучно выписался и вернулся в Волчий зал с видом принца, которого собрались короновать. Товарищи по башне встретили его бурно: бросились обнимать, хлопать по плечу, что-то эмоционально тараторя и перебивая друг друга. Василёк с трудом подавил желание встать и уйти. Это было бы слишком явным неуважением. Снова пришлось выбирать между совестью, которая раздражающе пищала, что следует подойти к Виктору и сказать хотя бы пару слов, и сердцем, требующим свалить подальше от этого цирка с волками. Василёк решил совместить. Он направился к выходу и, поравнявшись с Виктором, облепленным чуть не плачущими от счастья друзьями, произнёс: — С выпиской. Рад, что ты в порядке. Краем глаза уловив кивок, в котором было больше самодовольства, чем благодарности, он вышел в коридор. Время стояло ещё не позднее — почему бы не прогуляться? Лишь бы не наткнуться ни на кого, валяющегося в опасном для жизни состоянии. Иначе Дракула точно потащит его прямиком под суд. Василёк довольно живо представил, как сидит на скамье во Дворце Правосудия, пока директор Колдовстворца со всей убедительностью обвиняет его в серийных убийствах. А потом представил, как Эсма с Борей раз в месяц навещают его в Тихом Тереме, чтобы передать что-то чуть более съедобное, чем тюремная похлёбка. И наука Полярис стоит, и профессор Беридзе тихо плачет в лаборатории из-за невозможности выделить цезиотин… Впрочем, его наверняка выделят совместными усилиями менее талантливых, зато упорных студентов. — Запомни, брат, — прервал глупые размышления Волк. — С миру по нитке — мёртвому припарка. Василёк хмыкнул и поспешил убраться подальше. За окном конвульсивно бились от ветра беспорядочные ветви деревьев. Собиралась гроза. Выходить наружу, пожалуй, не имело смысла, а вот прогуляться по замку и получше изучить коридоры казалось неплохой идеей. Василёк медленно двинулся вперёд, разглядывая все детали и отмечая самые яркие, чтобы в будущем те служили ориентирами. Он обратил внимание на статую древнерусского витязя, на поднятой руке которого сидел ворон, отлитый из чего-то, похожего на чугун, потом заприметил картину с красавицей-прачкой, которая переглядывалась с пастухом сместо того, чтобы работать. Увидев узкое ответвление, казавшееся ещё более тесным из-за ряда гоблинских доспехов, Василёк свернул в него. Широкая дуга ответвления привела его в незнакомый коридор без окон, зато со множеством зеркал, чередующихся с картинами. Он заглянул в ближайшее зеркало и не увидел своего отражения. «Может, это специальное вампирское зеркало? — мелькнула в голове дурацкая мысль. — Вампиры в нём отражаются, а люди — нет». Он отвернулся от зеркала. Тут его взгляд зацепился за тень — плохо различимую в полутьме фигуру. Человек, которого он не сразу заметил, что-то старательно делал с картиной — то ли рисовал на ней, то ли выцарапывал. Василёк ускорил шаг. Человек вздрогнул и выронил то, что держал в руках — нож для измельчения ингредиентов. — Кирий? Воронцов что-то пробормотал под нос и поспешно подобрал нож. В нижнем углу картины красовались два ровных надреза. — Ты что делаешь с холстом? — изумился Василёк. — Что надо, то и делаю, — пробурчал Кирий, сверкнув на него взглядом исподлобья. — Надо резать картины? — А тебе какое дело? — Это выглядит, как самый настоящий вандализм. А вандализм — штука порицаемая. — И что? Профессорам доложишь? — Не знаю, — честно ответил Василёк. — Я не уверен, за чем именно тебя застал. Воронцов смотрел на него, как пойманный вор смотрит на полицейского. Вид у него был… довольно преступный. Не то, чтобы Василёк часто видел воров, но кое-какое представление имел благодаря маггловскому кинематографу и колдокомиксам. Он вовсе не хотел сдавать Кирия преподавателям и готов был принять достаточно адекватную отговорку, чтобы со спокойной душой сделать вид, будто ничего не видел. — Ладно. Я ловлю Колю, — пробубнил Кирий. — Кого? — Колю. Не слышал, что ли? Уродец нарисованный. Бегает по картинам и шарами трясёт. — Какими шарами? Ёлочными? Воронцов фыркнул. — Ага, если бы. Эксгибиционист он. А не поймали до сих пор, потому что он самовоспроизводится. Рисует реплики самого себя. В итоге имеем не единственного Колю, а целую армию. Один уродливее другого. — И как ты его ловить собрался? — Подставным холстом. Вырежу кусок, а на его место приращу зачарованный с приманкой. Коля ищет любые пишущие средства. Увидит краски, побежит к ним и попадётся в ловушку — с зачарованного холста не уйти. — Думаешь, это сработает? — Василёк с сомнением наклонил голову набок, разглядывая изрезанную картину. — В прошлый раз Дракула его так и поймал. Тогда все думали, что попался оригинал. Но оказалось, всего лишь реплика. А оригинал тем временем новых Колей нарисовал. — Но каковы шансы, что ты сейчас поймаешь не реплику? Кирий пожал плечами. Казалось, он что-то недоговаривает. Такая очевидная вещь не могла не прийти ему в голову, однако он почему-то предпочёл сделать вид, будто вообще не задумывался о ней. Или Василёк уже в который раз переоценивает чужой интеллект?.. Наверное, стоило отбросить эту мысль и перестать искать подвохи повсюду — играть в детектива было бы верхом глупости, а забивать голову вещами, с которыми ничего не можешь сделать — глупость не меньшая. Ну решил человек зачем-то ловить персонажа картин за спиной у преподавателей — пусть себе ловит под свою же ответственность. Василёк кивнул и хотел было пожелать удачи, попрощаться и уйти, но за спиной раздался громкий оклик: — Воронцов! Лазарев! Вот же лапти Кощеевы! К ним приближалась декан — Августина Эдуардовна, худая женщина средних лет с парадоксально полноватым, но вполне приятным лицом. А вот о её голосе такого сказать было нельзя — он казался слишком резким и суровым, оттого и создавалось впечатление, будто декан ненавидит всех, с кем разговаривает. Может быть, так оно и было. Женщина с ужасом воззрилась на изуродованный холст. — Что вы тут натворили? «Я ни при чём», — едва не вырвалось у Василька. Но он сжал челюсти. Оправдываться, обвиняюще тыча пальцем в стоящего рядом, представлялось ему совсем уж недостойным. Пусть Кирий сам скажет, кто тут виноват, а кто проходил мимо. — Не «мы», а «я», — мрачно проворчал Воронцов. Василёк почувствовал, что проникается симпатией. Кирий не казался ему плохим человеком, да ещё и способным столкнуть кого-то с лестницы. Даже такого гада, как Виктор. — Как можно было сотворить подобное с картиной?! С великим произведением искусства?! — декан так разозлилась, что приподнялась на цыпочки, будто наполнялась распирающей злостью и вот-вот готова была взлететь, преодолев гравитацию благодаря праведной ярости. — Неужели вы всерьёз думали, что на холсты не наложены оповещающие чары? Уж от лучшего студента Полярис я такого не ожидала! — Лазарев ничего не делал, — с нажимом проговорил Кирий и раздражённо покосился на Василька. — Чего молчишь? — А что я должен сказать? — Если вам нечего сказать, загладите свою вину ручным трудом! — рявкнула Августина Эдуардовна. — Не знаю, как там в Полярис, а в Колдовстворце провинившихся наказывают не выговором на бумаге! — И в чём я провинился? — Василёк не сумел сдержать агрессии в голосе, и вопрос прозвучал дерзко. — В том, что явно не собирались останавливать Воронцова от вандализма! Возразить было нечего. Он действительно стал соучастником нарушения в тот самый момент, когда увидел надрезы на холсте и не пошёл к профессорам с немедленным донесением. — Это несправедливо! — возмутился Кирий. — Мне решать, что справедливо, а что нет. От вас, Воронцов, объяснительная не позднее завтрашнего полудня. И в субботу оба в мой кабинет к десяти утра. А теперь марш в башню! Она резко взмахнула рукой, будто хотела поднять порыв ветра, который сейчас же отнёс бы студентов куда-нибудь подальше. Василёк хотел бы что-то сказать, упрекнуть декана в предвзятости и поспешности, но не знал, как может оспорить её решение. По сути, Августина Эдуардовна была почти права. Кирий быстро зашагал прочь. Василёк не стал его нагонять и пошёл не так торопливо. Перед поворотом он обернулся на декана, которая бормотала под нос заклинания, сращивая надрезы на полотне. «Так и знал, что ничем хорошим прогулка не закончится», — подумал он.

* * *

— Да как ты умудрился?! — взвыл Гоша, потрясая кулаками над головой, будто хотел то ли обрушить их на Василька, то ли отогнать зловредную ауру, сгустившуюся вокруг их несчастливой компании. Казалось, его вот-вот хватит удар. Токареву Василёк ничего не рассказывал. Значит, рассказала Эсма — единственная, с кем он поделился произошедшим. Он бросил на подругу укоризненный взгляд. — Ты что, меня игнорируешь? — рявкнул Гоша, осознав, что так и не получил ответа на свои эмоциональные шаманские завывания. Василёк не ответил. Он действительно игнорировал Гошу и больше не желал с ним разговаривать не только о спорных вещах, но даже о том, какое доброе нынче утро. — Он обиделся, — пояснила Ланка. — Обиделся? На что? — Ну, не знаю… — Громыко задумчиво потёрла подбородок двумя пальцами. — Может быть, на то, что ты постоянно на него орёшь? — Я по делу ору! — А права тебе на это никто не давал. — Ага, говорят, есть такая штука — «уважение» называется, — поддержал Боря. — Обычно её прививают с воспитанием, но товарищи вроде тебя могут почерпнуть недостающее на лекциях по базовому этикету. Ну, где для особо одарённых разъясняется, что во время разговоров не кричат, не перебивают, когда чего-то просят — говорят «пожалуйста» и так далее. Там ещё Дракулу в пример приводили. Почему его никто не любит? Потому что он никого не уважает. Только он своё берёт харизмой, а ты предложить ничего не можешь. Остается только вести себя как человек, а не как мудила. Токарев несколько секунд сверлил Афанасьева яростным взглядом, пока все остальные с интересом наблюдали, гадая, взорвётся их товарищ или успокоится. Произошло второе: Гоша сделал глубокий вдох, ненадолго прикрыл глаза, выдохнул и повернулся к Васильку. — Извини, что накричал. Пусть лучше Эсма выскажется. Думаю, мы с ней смотрим на ситуацию одинаково. Все уставились на Акопову. Та дожевала кусок пирога и протёрла губы салфеткой. — Ребята, — она выдержала небольшую паузу. — Я считаю, что вы охуели в край. Василёк поднял брови. Боря хмыкнул. Ланка усмехнулась. — В первую очередь, Гоша. Ты стал основным фактором всех наших ссор. Ты просто не умеешь нормально обосновывать свою позицию! Взваливаешь на себя несуществующую ответственность, всех поучаешь, бесишься сам и бесишь других. Даже если твоё мнение справедливо, ты высказываешь его так, что всем хочется тебя убить, а не работать над проблемами. Токарев с трудом стерпел критику. Или просто задохнулся от возмущения. По скрипу его зубов и натужному сопению сложно было что-то понять. — Во-вторых, Боря. Ты только подливаешь масла в огонь. Была куча моментов, когда ты мог промолчать, но из вредности издевался над Гошей. В-третьих, Лана. Тебя как будто вообще не волнует цель нашего перевода. Ты отстраняешься от нас и заводишь подружек вместо того, чтобы налегать на учёбу и стараться вызвать уважение. И в-четвёртых, Василёк. В историю с падением Виктора ты вляпался случайно, а вот с Воронцовым уже поступил неправильно. Ты покрывал его хулиганство. — Знаешь, что? — Ланка наклонилась к Эсме через стол. — Я считаю, что это ты охуела в край. Друзей мне, видите ли, заводить нельзя! Катись к чертям, а я пошла к Забаве и Злате. Она со звоном бросила вилку на тарелку с недоеденной утиной грудкой и, будто нарочно задев Токарева взметнувшимися от резкого поворота золотистыми волосами, направилась к другому балкону. Эсма откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Меня беспокоит её индивидуализм. — Ты хотела сказать, её предательство, — мрачно отозвался Токарев. — Сперва Забава, теперь ещё и Злата какая-то появилась. — Что ж… Спасибо, Эсма. Сейчас мне хочется убить не только Гошу, но и тебя, — произнёс Боря, осуждающе качая головой. — Ребята, хватит, — не выдержал Василёк. — По большей части, Эсма права. — Насчёт Гоши точно. — И насчёт меня. Можно сказать, я действительно покрывал Воронцова. Но на мой взгляд, виноваты, в основном, обстоятельства. Я как-то не привык сразу же бежать с доносом, не разобравшись в ситуации. А пока пытался понять, что именно делает Кирий, появилась декан. Вы бы как поступили на моём месте? — Я бы сперва обездвижил Воронцова, а потом стал выяснять, — пожал плечами Токарев. — И декан меня бы не на отработку загнала, а поблагодарила за бдительность. — Скорее, она бы тебя потащила к Дракуле за нападение на ученика, — возразил Боря. — Тут такая штука: как ни поступи — вывернут против тебя. Вообще не вижу проблемы в поступке Василька. Он просто оказался не в том месте не в то время. Во второй раз за неделю… Ретроградный Меркурий, что ли? — Антероградный Дракула, — пробурчал под нос Гоша. — Складывается ощущение, что он хочет нас подставить и с позором отправить обратно. Эсма фыркнула, закатив глаза. — Ерунда. Делать ему больше нечего. До истины так и не докопались. Незаурядные умы Василька и Бори и чуть более заурядные, но всё ещё приличные умы Гоши и Эсмы были ничем против хаотичной неопределённости и отсутствия информации.

* * *

Все «традиционные» газеты и журналы смаковали новость: Элефтерот Правдин вмешивается в дела магглов. Снова. Дело обстояло так: магглы, по обыкновению, что-то химичили на одном из своих бесчисленных заводов и дохимичились до того, что катастрофически загрязнили реку. Некоторое время все дружно делали вид, будто ничего не произошло. Но когда в реке всплыла рыба, попали в больницу двадцать с чем-то человек и погиб от отравления ребёнок, скрывать уже стало невозможно. Магического мира, впрочем, это никак не касалось — поблизости не было ни одного волшебного поселения. Но Элефтерот всё равно озаботился трагедией, собрал отряд и отправился очищать реку. В неё залили зелий на многие тысячи рублей, начертили километры рунной вязи, а в довершение всего провели зарыбление. Правдин наведался в маггловскую больницу, исцелил всех больных и вернулся довольный: благое дело совершил! Но магглы оказались не полными идиотами и задались вопросом: а как так? Вчера от почерневшей реки несло химией, а сегодня она прозрачна и кишит рыбой, да ещё такой, которая тут отродясь не водилась. А старик, у которого отказали почки, теперь бегает бодрячком и весело грызёт яблоки, запивая водкой! Пришлось Правдину снова собирать отряд и стирать всем память, а потом подключать связи в маггловских СМИ, чтобы замять шум. На всё это удовольствие было потрачено около двухсот тысяч волшебных рублей. Их буквально спустили в канализацию, которой та река и являлась! Марфа наблюдала за Дракулой, читающим газету от издания, лояльного к Правдину. Ухмылка на лице директора становилась всё шире по мере того, как его глаза опускались к концу статьи. Закончив, он фыркнул и отложил «Колдовестник». — Какая прелесть, Марфушка, — он указал на снимок улыбающегося Элефтерота с огромной рыбой в руках. — Только посмотрите на его физиономию. Статья замечательная: его облизали со всех сторон и объявили чуть ли не героем. Как думаете, он выпишет орден самому себе? Марфа, только что прочитавшая ироничную статью, высмеивающую Правдина, скривилась при виде колдографии, от которой так и веяло восторгом. Фотограф явно был без ума от Элефтерота. Либо получил хорошую сумму. — Обязательно выпишет, — согласилась она. — А я так не считаю, — протянул Дракула. — Его форма самолюбования несколько иная: он причиняет добро и кончает в штаны от собственной бескорыстности. Марфа почувствовала, что густо краснеет. — Прошу прощения, не хотел вас смущать. Но мысль моя вам ясна. Правдин — нарцисс, но что ещё хуже, он нарцисс со сверхценной идеей альтруизма. Если бы он действовал только во благо магического мира, из него мог бы выйти отличный политический деятель. Но он действует во имя общего блага, а общее благо, как известно — флаг, под которым совершались самые крупные злодеяния. Марфа кивала, но не знала, что ответить. Хотелось бы поддержать разговор на равных, однако она уже который год могла только выражать согласие короткими фразами и жестами. Впрочем, если бы она и начала высказываться, Дракула, наверное, просто перестал бы приглашать её на чаепитие. Его не интересовало, что она думает. Он просто хотел говорить сам. Но Марфа и не противилась, ей было приятно слушать директора и с уважением принимать его собственное самолюбование — более искреннее, чем у Элефтерота, и куда более логичное. Дракула не скрывал, что он в восторге от самого себя, и это было честно. — Правдин опасен, — продолжал директор. — Он далеко не первый, кто разделяет голубую мечту Полярис об объединении магического и маггловского миров. Но кто из подобных ему достигал такого положения в обществе? У него есть хватка. Он может вести за собой людей, подкупая кого-то идеологией, кого-то деньгами. Чай Марфы закончился, и Дракула взмахнул палочкой, заставляя чайник подлить ей новую порцию. Засверкали серебристые разводы, медленно тонущие в светло-коричневой жидкости — это была добавка с поистине невероятным вкусом и происхождением. Все гурманы мира готовы были отдать горы золота за малых тритонов, из чьих экскрементов делалась добавка, и за подводные цветы-жемчужники, которыми питались тритоны. Марфа старалась просто наслаждаться тонкими нотками и не думать о том, что пьёт чей-то кал. — Кстати, что там с нашими цыплятами из Полярис? — поинтересовался директор, будто совсем позабыл об Элефтероте. — Успеваемость, на первый взгляд, высокая, но в первую неделю ещё рано судить. Токарев настроил против себя всю Западную башню… О, и Лазарев схлопотал наказание за порчу картин. — За порчу картин? Лазарев? — удивился директор. — Августина застала его и Воронцова за разрезанием холста в зеркальном коридоре. — Ах, вот оно что. Тогда всё ясно. Августина, как всегда, напридумывала ерунды. Но Воронцов как будто что-то замышляет. — Замышляет? — переспросила Марфа. — Вы всё ещё думаете, что это он напал на Виктора? — Нет, разумеется. У него неоспоримое алиби. Но я по глазам видел, что его самого пугает этот случай, а значит, у него есть какие-то подозрения. Вы ведь тоже не верите в то, что рассказал Виктор? — Что он увидел Колю и споткнулся от неожиданности? По-моему, правдоподобно. Я бы тоже свалилась, если бы такое передо мной выскочило. — Вы — другое дело, Марфушка. А Виктор бы не свалился. Уж не ему пугаться от вида чьих-то яичек… Что вы так на меня смотрите? Я опять вас смутил? Или вы всё ещё недовольны тем, что я спустил ему с рук прошлогоднюю историю? Марфа отвела глаза и ответила нерешительным кивком. Дракула вздохнул. — Не то, чтобы я считал поступок Виктора нормальным, но я не собираюсь вмешиваться в личные дела студентов, пока они не пытаются друг друга убить. — Виктор буквально совершил преступление. — В моей школе есть только один вид преступлений — тех, после которых жертва не способна восстановиться или не имеет и шанса от них защититься. То есть убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, нападение на заведомо беззащитного. Если бы Виктор покалечил кого-то или испытал своих дымозмей на первокурсниках, я бы подвесил его вверх ногами и сцедил литр крови в свою личную коллекцию. Но он не причинил никому физического вреда. Если Воронцова так травмировало случившееся, это исключительно его проблема. Он либо научится показывать зубы и станет сильнее, либо сломается и превратится в кучку никчёмного дерьма. Но следить за его душевным состоянием никто не обязан. Это не наша зона ответственности. Марфа не была согласна с позицией Дракулы. Но ей ничего не оставалось, кроме как в очередной раз кивнуть. Как и в прошлом году. — Так вот, — Дракула вальяжно откинулся на спинку кресла. — О Правдине…