Дань

      Душенька после той ночи, озаренной всполохом чужой страсти, несколько дней не видел хана лично, но ощущал остатки его обожания.       Оно настыло на устах, щеках, застыло в сдавленной его весом груди… И эвнухи да служанки к нему приходили с передачками от хана. Книги, коих нет в библиотеке, новые свежие переплёты со словами для изучения. Но никаких слов и личных посещений…       Душенька очами скакал по вязи на бумаге, тряс под низким татарским столиком ногой, а думал совершенно об ином.       Пожалуй, прежде ему не доводилось ластиться к мужику… На гуляниях, где собиралась только молодёжь, он мёдом лип к девицам, как и все парни на деревне. Только Рафик сам по себе веселился и не подсаживал никого к себе на колени… Святая простота…       Душенька тоскливо вздохнул, вспомнив о старом друге. Рафик сам на половину татарчонок, но был крещён руками Диамкея и рос среди русских. Из-за суматошного и шутливого нрава с ним никто не дружил больше дня, только Душенька с ним совладал и общался долгие годы.       Наверное, тяжко ему сейчас — одному, виноватому в пропаже друга…       Душенька вздохнул ещё раз.       И стал вертеть в раздумьях стопой в другую сторону.       Как оказалось, Душенька не только на девиц падок… Волнительно ему было, когда он начал осознавать, как к нему настроен хан… У него точно так же сердчишко билось ещё в ранней юности, когда впервые целоваться вознамерился. И пусть к лобызаниям он готов не был, совсем превратным этот миг не назовёшь…       Быть может, если уж слишком к хану приластиться, то можно упросить послать весточку домой? Не станет же он так жестоко отказывать…       Любимому наложнику…?       Душенька от этих размышлений даже сильнее раскраснелся, одержимо хмурясь на бумагу…

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Сонлив и тих был скучающий гарем.       Душенька потихоньку читал и учился, и когда из библиотеки воротился, то увидел суматоху приготовлений. В общей комнате накрывали стол служанки, и стоящие по бокам, у стен, Злата и Ефросинья, судя по круглым глазам, сами недоумевали, что деется при них.       Тогда Душенька аккуратно пришел к ним ближе, замечая, как сарай-бий Бану руководит служанками и следит за подготовкой.       — А что стряслось? — спросил он у девиц негромко.       — Мы сами не понимаем. — Пожала плечами Злата. — Вроде, праздника никакого не намечалось…       — Может, хан в побоище победил? — допустила Ефросинья, приложив от задумчивости палец к губе.       — Наверное… — поддакнул Душенька, припоминая слова уставшего хана. И вздохнул, не зная, от облегчения ли, иль от еще пущей тревоги.       Вскоре в комнате организовался большой стол, на который текущие потоком служанки принесли разные-разные яства. Глядя на это изобилие, Душенька порадовался, что по природе своей к чревоугодию не склонен, ибо здесь он точно бы дал слабину…       Вот ведь… Гадкая ирония… Жизнь в неволе, но в пресыщении, тепле и удобстве… Против постоянной борьбы за жизнь на воле.       — Әйдәгез, ханбикәләр, ашка! — огласила сарай-бий, и уже и без того объявившиеся девушки скромно прошли ко столу, оглядывая дым, идущий от горячих блюд и суету за решетчатым ограждением, где прежде скрывался мулла.       И тут вновь открылись двери. Но оттуда не хлынули эвнухи и служанки. А мерно и спокойно вошел не кто иной, как хан. И тогда тишина стала еще смятеннее.       Все встали со своих мест, и Душенька — за ними.       — Нет-нет, — успокоил девушек рукой хан, — сидите. Я просто пришёл почтить своим присутствием. Веселитесь. — И сел на место напротив. Его черные глаза вскоре упали на Душеньку. Непременно на него. — Жаным, садись ко мне.       Душенька проморгался, встрепенулся, не до конца осознавая, кому было это обращение. Действительно ли ему?       Но и остальные обратили на него взоры, давая явный намёк. И Душенька поднялся, послушно перебираясь на другую сторону стола.       На почтенном расстоянии, он сел рядом с ханом и замер твердым изваянием, косясь на темный силуэт властителя. На фоне заиграли трещащие бубны и басистые барабаны. И со стороны решетки начали раздаваться звуки татарской музыки. Запищали струны, завыли духовые. Весело, задорно так. Настроение на пиру тут же переменилось у всех.       В самом деле — веселый праздник, чего же ёжиться и смущаться?       Бану вела сдержанно и кротко, словно лебёдушка, приступая к еде. Остальные девушки вскоре стали болтать и посмеиваться, угощаясь и с любопытством нюхая кубки. Замечая это, Душенька поднёс свой к носу…       — Ох ты, вино… — заметил он. Его доводилось пить лишь при причащении… И то маленькими ложками. А здесь каждому по кубку.       — Не робей, пей. — Подбодрил хан с некоторой стеснённостью движений и мимики. И здесь, лишь в окружении наложниц и наложника, вновь стянул с лица маску. У Душеньки порыв ветра всё вздыбил в душе. Но, уста хана лишь коснулись его собственного кубка. Обошлось…? — Мулла разрешил. — Дополнил хан, осушив залпом всю посудину.       — Пить можно только с позволения…?       — Вообще, пить аль кугуль — харам, но если то в честь доброго празднования, то ничего плохого нет…       Душенька от такой трактовки только потешно улыбнулся.       — Я так погляжу… — начал он таинственно поверх своего вина, — договориться можно с кем угодно, когда дело касается людских радостей…       Хан, явно его словами возмущенный и смущённый, резво отвернулся. И молодец отпил, ёжась от жара изнутри.       — Как ты, к слову? — невзначай кинул, словно не переживал о том, как сложились их причудливые отношения. Хан вздохнул и повернулся обратно.       — Всё приемлемо. Лучше ты мне скажи… — его чёрные глаза, будто юркие чернобурки, запрыгали по пиршеству. — Не потревожил ли я тебя той ночью своею слабостью?       Душенька усмехнулся с умилением. Не думал он, что страшный и ужасный хан столь хрупок вблизи.       — Вовсе нет. Ибо предназначение моё — утешать беспокойных… — и он сам потянул ладонь к хану.       Ничто лучше чувства не подскажет, чем собственное тело…              Душенька коснулся его плеча. И не ощутил излишнего трепета за грудиной. Теплилось что-то дружеское, приятельское, но не более того…       Не успел юноша озадачиться, как хан сам отстранился, ушёл от прикосновения, жмуря брови и прочищая горло.       — Всё думаю я, Душенька… Не даровать ли тебе ещё книг и свитков? Иль на охоту тебя взять?       — Я ужасно заскучал по природе, — воодушевился вскоре он, — буду рад снова выйти на охоту!       — Раз так, я постараюсь выбрать удачный день для этого… — вкрадчиво отозвался хан, опуская глаза к угощениям и не замечая настороженный взгляд сарай-бий. Впрочем, скоро он понял, что сосед по застолью непозволительно скромен. — Жаным, угощайся. Вот, целая гора чәкчәк. Бэлеши вот, разные. Вкушай.       — Эх, хан, — покачал головой Душенька, откровенно потешаясь над ним и беря в итоге что-то совершенно иное. — Не будет слаще мне угощений, чем столь родные пирожки бабки Пелагеи, царствие ей небесное… От души подаренные, еще теплые…       И откусил от странного...пирога, ощущая сладость меда и выраженный вкус орехов, мелко-мелко надробленных. И к своему недовольству этим вкусом изумился. Но слов обратно брать не стал.       Хан вздохнул, на него глядя, и подозвал служанок, прося больше вина.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Пир был весел: Бану, как все наелись, начала загадывать загадки, тем самым развлекая всех, кто по-татарски разумел. А под особо задорную мелодию Ефросинья, подхватив под локоть Злату, стала плясать в свободной части зала.              Было славно и потешно, но, утомившись к вечеру, все решили расходиться. Музыканты ушли, служанки унесли пустые блюда и кубки.       Душенька, чувствуя, что хан вот-вот уйдёт, его остановил:       — Пойдём ко мне? Хочу поговорить…       Обсидиан, вновь укрывший низ своего лица, поморщился во внутренней борьбе, но не выстоял — шагнул ближе, соглашаясь идти.       И тогда юноша завёл в свои покои властителя, прикрывая тихо дверь. И тишина стала тверже дубовой плоти.       — Я… На твоём подобии думал задать вопрос о вере… — выдал Душенька скорее, лишь бы не молчать. — После нашего разговора за столом я задумался вновь о позволительных и непозволительных вещах и… Пришёл вновь к думе, что меня терзает… Рассуди, хан, зло ли я совершаю, если отпускаю грехи людям без сана священного? Чтоб его обрести, надо учиться долго и быть признанным теми, кто сам в священный сан возведён. А тем я не обладаю…       Хан вздохнул, объял свои локти, раздумывая.       — Как я уж говорил, в моей вере нет никого, кто бы мог простить от лица Аллаха, и потому мне далеки твои терзания… — Душенька перевёл дух, смиряясь, опуская глаза. Стало быть, придётся и дальше терзаться одному… Но, спустя мгновение, хан продолжил, — но если смотреть со стороны твоей веры… Ты даришь мир и покой чужим сердцам… Если Бог твой умён, а помыслы твои чисты, то нет ничего злого в твоих деяниях.       Душенька поднял с пола свои очи, с добрым облегчением обратил их в сторону хана, который старательно избегал взгляда:       — Раз зашла речь о позволительном и непозволительном… Лучше бы… Тебе не касаться меня при других. Я хан. Ты мой наложник. Мы можем… Только наедине…       На этих словах Душенька озадаченно проморгался, а затем ядовито ухмыльнулся, наступая на хана.       — Что мы можем наедине, хан? Поведай…       — Что угодно. Любая ласка — вне чужих глаз! — воскликнул хан, слегка рассердившись. — Это то, как в харемах заведено!       — А что будет, если я коснусь тебя при всех? Высечешь меня что ли? — продолжал давить и теснить к стене правителя юноша. И игриво прихватил кончик врановой пряди с чужого плеча, играясь с нею. Хан, прижатый им к двери, был красный и такой несчастный, глаза в сторону увёл из-под навеса тяжёлых бровей.       — Просто не заставляй меня придумывать наказание… — отчаянно и серо молвил хан. — Нельзя у нас так. Харем — это личное сокровище хана, и никому нельзя до него дотянуться. И нельзя вражде жён дать расползтись изнутри…       Душенька, выслушав это, надул губы, не прекращая играть с волосами Обсидиана.       — Как-то сложно у вас тут всё… Вот у нас в деревне на празднике одном легко можно было цаловать тех, кто по нраву пришёлся… И все вместе пребывают, никто ничем не смущён…       — …Неужто ты был на таком… — и хан потерялся в словах. Подняв глаза, Душенька только ехиднее улыбнулся, читая в чёрных глазах ревность.       — Был-был, — закивал он, — и слёзно каялся потом за каждый сорванный венок… Хотя венки мне добровольно отдавали… — видя, как мрачнеет хан, молодец решил отступиться от этой наглости, — но то — былое. А теперь я тут. И, не поверишь, на твой гарем я в самом деле на покушался. Да и мужиков у меня прежде не было, ты первый.       Слова эти хана не смягчили. И тогда Душенька, шире улыбнувшись, привстал на носок и быстро, о грудь хана оперевшись, коснулся его уст. И снова ничего. Потешно только от того, как замялся смольноволосый татарин.       — Ничего такого я не вижу, — небрежно кинул он, пожав плечами. И не успел ещё чего сказать, как его к себе за плечи притянули, вновь к устам приникая. С жаром. С дрожью в руках и тяжестью вздоха.       Молодец замер, не дыша, в коротком миге и не осознав, что происходит.       «Видать…» — подумал Душенька, позволяя рукам хана в томном движении исследовать свою спину, и вскоре возложил свои ему на загривок, когда напор стал лишь сильнее. — «Я правда пленил его разум, раз он так неистов…»       И хан свое неистовство оправдывал — целовал долго, жадно, словно более не перепадёт. И Душенька вовлёкся, оценивая и изучая новый для себя горизонт.       Хан слегка отстранился первым, сделал глоток воздуха. Он изнутри пылал. Позабылись все дела, которые он отпихнул лишь ради пира, который уж закончился… В его руках был тот, кого он так желал, и с каждой новой встречей, с каждым жестом дозволения, держать в узле свою горячую страсть становилось тяжелее.       Как бы не сорваться окончательно?       — Не пугайся, если я… — начал он шёпотом, но закончить не сумел. То, что он намеревался открыть для Душеньки, тот взялся исполнять сам с невиданной удалью. Язык проскользил пылко по устам, напрашиваясь внутрь, и всё же проскользнул.       Совладав со своим изумлением, хан прижал Душеньку потеснее к себе и стал подстраиваться, задыхаясь и теряясь в этом дурманящем хараме.       А юноша хихикнул, ненадолго отстранил голову.       — Неужто ты так цалуешься впервые?       — Я — не ты… — фыркнул хан, чувствуя тягучий и скрипучий стыд за свою неопытность, но не имея сил не склонить вновь ближе голову с отчаянные хрипом, — я всё время держался правил… Но ты меня склоняешь к хараму…       Как бы то ни было печально, Душенька вновь коснулся жарких уст устами, лишая покоя свои и чужие телеса. Стал тихо руками перебирать чёрные, как ночь, космы. Щекотать загривок…       Хан, поддаваясь сладким ощущениям, отбрасывал все мысли. Весь стыд за совершаемое, вину за грядущее… Просто позволил себе испытывать терпкое, как вино, блаженство.       Этот наложник станет его погибелью — не меньше.       Но сейчас есть его фигура в руках и зной поцелуев…       В спину раздался стук.       И их уста разомкнулись, ловя последний вздох Душеньки, хан отстранил его мягко за плечи. В голову хлынули мятежной волной воспоминания о делах, что он отложил.       — Прощай. Я придумаю, когда тебя сводить на охоту, — хрипло и рассеянно заявил хан, не желая уходить, но чувствуя позыв тревог. Он открыл дверь, видя на пороге женщину. Ею была Ирина, даже на миг испугавшаяся. Когда она освободила дорогу, Обсидиан вышел, мрачный и рассеянный, со взлохмаченными волосами и осоловелыми глазами.       Ирина с Душенькой проводили его взглядами и обратили взоры друг на друга.       — Ты ко мне? — вопросил он, неловко почёсывая в затылке. — Заходь.       — А что у тебя хан делал? — тихо задалась она вопросом, словно прося выдать секрет, и дверь за собой хорошо прикрыла, в глаза заглядывая.       — Э-э… Мы обсуждали его новые луки… На охоту пойти хотим когда-нибудь вскоре… — начал выдумывать он, но прозорливую девицу было не обмануть.       — А отчего вы тогда лохматые оба?       И тут Душенька осознал, что лгать не выйдет — внешний вид всё говорит сам за себя.       Тогда он, помявшись, почесав вновь свой затылок, скривил красные от лобызаний губы и зардел слегка:       — Ладно… Так и быть… Видать… Я стал любимцем хана…       Ирина широко распахнула зенки и громко ахнула, глаза её забегали по комнате, чтобы вернуться к Душеньке.       — Ты только это таи, — одёрнув себя, промолвила она, — при остальных делай вид, что вы и вправду просто дружбу завязали… В гареме такое может плохо обернуться…       Душенька открыл рот и вскоре, впрочем, осёкся.       Может, он и смог заверить хана в том, что его любовь имеет место быть, но его окружение, его большое государство такого не примет.       По доброму совету сестрицы-славянки, нужно действовать аккуратнее.