Дань

      Утро для Душеньки вновь началось внезапно — с голосов эвнухов и приказом собираться. Сонный, но уже опытом наученный, он противиться не стал, только буркнул злобно, что хан-гадюка, не удосужившаяся его предупредить, дабы он пораньше лёг спать. А то все руки и глаза себе измучил, вчера вырезая вновь крестики.       Его одели сразу же и привели в главный дворец, к покоям хана. И тот его уж ждал в полной готовности, вновь тёплые меховые одежды подавал, ласково щурясь.       — Злодей ты…! — буркнул совсем едва-едва проснувшийся Душенька, потирая тяжёлые веки. — Я не был готов к раннему подъёму! Мин моны сиңа юл буе исенә төшереп барачакмын.       Хан на это только мягко усмехнулся и вытянул руку, чтобы поправить воротник у лица Душеньки. Тот раскрыл вялые глаза, глядя на чужую ладонь, а потом поднял их на лицо, слегка взволнованное и томное.       — Холод и дорога тебя пробудят. Бери лук, поедем в другое место.       Вскоре они оказались верхом, вновь незаметно для спящего поселения пробираясь в сторону диких мест. Кони фырчали, пуская по ветру пар своих дыханий, топтали истончавший снег. Уж и светало раньше прежнего — медь уже текла по переставшим расти в высоту снежным равнинам.       Первое время Душенька совсем клевал носом, но взбодрился, потихоньку расширяя своё внимание.       — Бүген кемгә ауга чыгабыз? — вопросил Душенька, считая нужным показать, что не зря проводит дни в библиотеке, а послушно и старательно учится грамоте.       — Төлкегә, мөгаен. Бу юлы, Алла кушса, берәрсен эләктерербез. Яки тартарга — анысы инде үзебезнеке булыр! — Ответил Обсидиан, предовольно хмыкнув от прогресса своего наложника.       Душенька помолчал с приоткрытым ртом, старательно пытаясь слова эти понять, а потом кивнул:       — Ага…       И Обсидиан с него рассмеялся.       — Лиса и… Хм… Не помню, как по-твоему будет… Большой чёрный петух.        — Тетерев? А, ну, такого знаем! — просветлел Душенька, пленяя заново взор хана своей белозубой улыбкой.       Через время они отдалились достаточно, чтобы войти в царствие зверей, где человека вряд ли найдёшь. Хан вдруг остановил коня, отчего и Душенька своего одёрнул. Задержал дыхание, бегая глазами по пространству белых полей, из которых потихоньку вылезали охровые травинки и колоски.       И тут со стороны низкого сугроба частый хруст — скачками шустро-шустро выбежала рыжая плутовка.       — Бежит! — воскликнул Душенька, следуя за зверем взглядом. Лиса нырнула под ноги его коня, перепуганная лошадь затопталась, завизжала и встала на дыбы. Снимающий с плеч лук Душенька не успел ухватиться ни за что, и свалился со спины лошади в мокрый сугроб. Лисица же, мечась, укрылась за другими белыми неровностями.       — Душенька! — воскликнул хан, и стал спешно слезать с коня, но носок сапога зацепился за стремя, и он, растянувшись, глухо ухнул и упал поверх Душеньки, подняв брызги мокрого сугроба.       — Ай! — вторил Душенька, зажмурившись на миг. И вскоре обнаружил всю позорную картину. Ногой великий страшный хан повис в седле, а телом лежал на нём, только волосы разметал и шапку потерял в падении.       Не сдержав себя, Душенька звонко рассмеялся, не видя, как раздосадован хан. И только горячее прикосновение губ к щеке его потеху оборвало, и он остаточно хмыкнул, с озадаченной улыбкой.              — Ты тоже из седла выпал. — Буркнул Обсидиан, приподнимаясь неохотно над Душенькой, вытянул из стремени ногу и помог юноше подняться. Душенька отряхнул свой тыл от влаги и ухмыльнулся.       — Ну, меня-то конь скинул! А ты сам упал! — ехидно улыбаясь, проговорил юноша и отвернулся к своей лошади. Хан, глядя в слипшиеся шерстинки шубы на его спине, вдруг заявил:       — Не садись, там роща, привяжем коней и пойдём тогда на тетерева.       Как и было велено, скакуны остались у входа в рощу, а двое людей, более тихих и аккуратных, медленно продвигались, внимая каждому звуку. И дышали по очереди — глаза в разны стороны устремляя, дабы охватить весь мир целиком.       Тихо было. Только снег хлюпал под ногами, даже ветер был бесшумным.       Душеньку аккуратно пихнул чужой локоть в спину. Юноша обернулся, сразу видя, к чему это было.       Вдалеке, насупившийся и толстый, на пне сидел тетерев. Хвост — заморской лирой выгнут. Вот-вот, и затокует, запоёт на бис. Главное не спугнуть.       Хан медленно поднял лук и натянул тетиву, целясь прямо в птицу.       Душенька задержал дыхание вместе с ханом, тоже натянул тетиву, оценивая полёт стрелы…       И тут раздался тихий шорох.       — Не шуми… — шикнул хан слабым вздохом. Но Душенька знал, что не шелохнулся даже. И уже он думал опустить лук и осмотреться, как услышал самый страшный звук на белом свете:       Сзади жалобно завизжал поросёнок.       Душенька в тот же миг обернулся, видя в ужасе своём пёструю спинку кабанёнка, убегающего в сухие заснеженные кусты. И тогда же, снося ветви, оттуда вынеслась разъярённая кабаниха.       Он шелохнуться не успел.       Массивная туша сбила с ног. В лицо ударил жгучий снег. Тяжко ступило на голень и спину копыто. Второе. Хруст. Больно придавило в боку. Удар по лопатке. Ворчание над головой, шорох движений.       — Сгинь! — хрипел Душенька, задыхаясь от тяжести и боли, что расцветала по телу пульсом. Кабаниха страшно верещала, топтала, а он отчаянно скрывал руками голову, дабы вовсе не убила.       — Үл! — раздалось рыком.       Вдруг резкий вскрик свиного голоса и влажный, липкий звук. Болезненно прихрюкивая, животное сползло с Душеньки и спешной перебежкой пошло прочь. Не поверив произошедшему, Душенька на поднимал головы до тех пор, пока его не приподняли силой. И он увидел лицо хана, перекошенное страхом, даже бледнее, чем обычно.       — Жаным, ты как? — хан пред ним сидел на коленях на мокром. И маленький клинок утоп в алом снегу, таящем от жара свежего удара.       Душенька и не ощутил своего тела поначалу. Боль растаяла в испуге, но он, однако, поведя плечом, почувствовал, что оно не хочет подчиняться.       — Бывало и лучше, но я не жалуюсь, — хмыкнул он с кривой улыбкой, и чувства стали возвращаться. Он ощутил и руки на своих локтях, и пульсацию по всей спине, переходящую в противный стон, и зной в груди.       — В седло влезть сможешь?       — Смогу… — прохрипел Душенька, когда хан помог ему встать, и сам уж наклонился к своему луку, как стало стрекотать в лопатке и ребре, стоило руку вытянуть. Видя его мучения, Обсидиан бодро подхватил и лук, и колчан с рассыпавшимися стрелами за него, водрузил себе на спину ношу, кидая взволнованный взгляд.       — Пойдём, садись на моего коня, того потом заберут… Хватит с нас охоты.       Душенька хотел было из вредности возникнуть, но понимал, что ещё немного, и глубокие синяки разноются страшно, а в груди разгорится пламя, и дышать слишком сложно, и хотелось бы эти мучения хотя бы в тепле и покое перетерпеть.       Так что он, сжимая зубы, под ведущей рукой хана, вышел к коням, влез в седло, давя в себе стон от страшной боли. Сзади на лошадь залез и хан. Огромная ладонь легла под рёбрами, и Душенька откинулся назад, на грудь хана, как смог, чтобы измученная спина хоть немного отдохнула, а сбитые лёгкие смогли сделать хоть капельку насыщающий вдох.       Язвить не хотелось и сейчас, ощущая бережное прикосновение и какие-то бормотания над ухом:       — Дыши глубоко… мы скоро приедем… — с придыханием волнений мурлыкал над ним Обсидиан. А Душенька только сильнее обмяк, даря едва ли утешающий покой своему телу. Растворился в надёжной руке и тряске конной рыси.       Чем дальше — тем выше солнце. Чем дальше — тем сильнее боль, текущая в лёгких. Чем ближе к ханству, тем сильнее встревоженная хватка хана. Чем ближе к ханству, тем темнее рябь в глазах у Душеньки.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Душенька от боли не имел желания внимать чужим словам и действиям. Но он, к своему душевному облегчению, вновь оказался в стенах своей комнаты. Разделся перед лекарем, тот ему дал подышать на свечу и потрогал, заставляя виться от боли, синюшную кляксу на его рёбрах.       — Бер кабырга сынган, ләкин эчеңдә яра юк, Аллага шөкер, — сказал бородатый лекарь хану.       — Тын ала аламы? — вопрошал хан за спиной у лекаря, себе места не находя.       Лекарь укнул, а Душенька, затравленный, обнимал своё больное ребро, неохотно даваясь на натирание барсучьим жиром.       — Бер ай тыныч ят! — как сказочник ребёнку, утвердил Душеньке лекарь. А он едва внимал словам, лишь поздно понял, что с него просили.       — Нәрсә, бөтенләй торырга ярамыймы? — проскулил он в сторону хана, будто тот мог властвовать природой.       Хан ответил строгим взором с крапинкой печали.       — Нельзя. Лежи. Я желаю, чтобы ты был как можно скорее здоров.       Душенька, разочарованный, вздохнул, и ему туго перевязали торс ремнём, оставляя лежать одного.       — Вот злодей, — бурчал себе он, когда остался в светлой комнате один с тревожным и неловким чувством неудобства.       Но долго скукой мучиться не довелось — в комнату тут же вереницей влетели девушки. Одна за другой, и у всех глаза от испуга круглые.       — Душенька, страдалец наш, ты как так умудрился? — воскликнула Мария, первая подходя к его одру. Вслед за ней и остальные приблизиться осмелились.       — Кто тебя так? Не может быть, что хан?       — Угомонитесь, — страдальчески протянул Душенька, не имея сил на весь поднявшийся гомон. — Кабаниха меня затоптала. Порось сам к ногам моим выбежал, перепугался, и матушка его мне показала, где раки зимуют. Хан меня не обижал! Хотя он мог бы меня за день предупредить, чтобы я выспался к охоте хорошо! Быть может, я бы отскочить успел!       — Хорошо, что она тебя не насмерть затоптала… — сложив на груди руки, грустно протянула Ирина.       — И то верно, — вздохнул Душенька. И то было тяжко из-за перевязок. Остаточным ощущением осталась твердь чужой руки под грудью… Вдруг осознав её, Душенька невольно зардел, вопреки суровой хвори. — Посидите со мной? А то я тишины не вынесу…       — Конечно, — поддакнула Мария, и девушки, вхожие в эти покои по благородным причинам, уселись на края его постели, чтобы скрасить остаток дня юноше разговорами.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Сон, болезненный, ощущающийся, словно жар в лихорадку, словно головная боль на зное летнего дня, вдруг растаял, выцветая в грязный жёлтый…       Душенька раскрыл зенки, не понимая до конца, что же его пробудило, но вскоре распознал: массивная фигура, чёрные одежды с отливом синевы, такие же космы.       — Хан…? — прохрипел Душенька спросонья, и фигура замерла, прежде чем спешно подобраться к постели.       — Я тебя потревожил? — ласково разлился голос над головой, и чела коснулась длань, убирая русые волосы, словно бы убеждаясь, что нет лихорадки. — Прости, я лишь занёс тебе книг на потеху.       Ещё сонный Душенька и не понял, что уста чужие его лба коснулись коротко. Но что-то в нём встрепенулось.       — Уже утро…? — рассеянно вопросил юноша, озираясь на окно, но рассветные лучи ещё не соизволили объявиться.       — Очень раннее… — тихо молвил хан, — спи, мой раненный зверь…       Душенька словно во сне пребывал. Синева раннего утра, недавнее пробуждение и такое неожиданное явление ластящегося хана… И даже постель удивительна приятна по ощущениям…       — А что ты принёс…? — всё так же тихо продолжил Душенька, обращая томные очи свои к хану. А тот присел на край постели, ладонь нашёл его, принимаясь гладить, медленно, чрезмерно бережно. На руках его не было колец. И если присмотреться… Точно, и маски тоже нет на лице.       — Разное. И летописи нашёл, и совсем небылицы…       — А ты мне разрешишь одну вольность…?       — Что угодно, жаным, — хан взял его ладонь и к щеке своей прислонил. Тёплая кожа… Душенька таял, словно снег, особенно ощущая теперь, насколько холодны собственные кисти. — Только не ходьбу.       — Я письмо домой написать хочу… — пробубнил Душенька, полагая, что властитель тут же изменит своё решение. — Просто чтобы близкие знали, что я хотя бы жив…       Хан молчал с секунду, прежде чем хмыкнуть.       — Устрою… — выдохнул он и устами своими принялся нежить длань юноши. Лобызания на грани приемлемых… Поцелуи в пучки каждого перстня… Щекотные… И снова тепло скулы, к которой ладонь прижали. И жалостливый тон в темноте, — только прости, что я тебя не уберёг…       От скорби в чужом голосе даже сжалось неуютно сердце.       — Не тяготись виной, на охоте всякое бывает… Да я и сам не ожидал такой подставы…       — Да что же я за хан такой, что даже самое сокровенное уберечь не в силах? — однако, понуро отозвался Обсидиан и руку отпустил, вставая. — Прошу, отдыхай. Я пойду…       — Мы не боги, чтобы быть всемогущими, — вдогонку молвил Душенька плывущему в синих тенях хану. — Отбил — и слава Богу.       Хан остановился в дверном проёме, но лишь голову склонил, растворяясь в темноте.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Душенька честно тайну таил, да вот только хан своей благосклонности утаить не сумел — всё чаще и чаще захаживал он в свой гарем, как получится.       То в обед заявится, сам голодный, чтоб больного увидеть. То под ночь, без сил, плюхнется рядом и глядит мутным от изморы взглядом, да разговоры и жалобы слушает безмолвно. То утром ранним.       Душенька заметил, что днём, когда за дверью живы разговоры, хан уж очень в каждом жесте осторожен и даже не касается — боится.       Но когда всё тихо и лежат везде густые тени, он становится другим — ластится, словно кот у доброго хозяина.       Уж сколько вечером Душенька испытывал его ласку — не счесть. Право, после таких встреч спалось гораздо легче — всякому приятно, когда утешают, да и мысль утверждалась волнительная, что хан без ума от него. Тон голоса его, прикосновения, подарки… Да есть хоть кто-то на земле, кого он так обхаживал?       Про письмо, к слову, хан не обманул. В один из дней ему действительно принесли в постель и бумагу, и чернила с пером. И верхом доверия было то, что и при письме не присутствовал никто, и он, со свободной душой, признался честно: неволя, но в покое и заботе. С ханом дружбу завёл, на охоте ранен был, но поправляется. Есть, чем себя занять. Грамоту изучает. Но по дому всё-таки скучает…       Свернув лист и приписав, кому его отправить, он передал бумагу обратно слугам.       И богу помолился, чтоб письмо в целости и сохранности дошло до получателя.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      Тревога поднялась, когда вороны из чащи взлетели, закричали, оповещая о жутком вестнике.       Татарские одежды издалека узнавались, и конь измученный пыхтел, понять давая, что посыльный мчал сюда без передышки.       Поп Диамкей в этой маленькой деревне до поздна перепись населения вёл и замер, не решаясь записать имя юноши, которого долгие годы растил, отца заменяя. И вот он из окна увидал прибывшего, сердце его сжалось, и он спешно шубу на плечи накинул, выходя со свечой на порог церкви.       — Гэде поп Дыамкей? — крикнул ястребом чужак.       — Аз есмь Диамкей. — Проговорил он настороженно, но с деланной улыбкой в голосе. — Чем помочь могу, путник? Откуда знаешь ты меня?       — Дэржи, — из сумы на коне он вытащил бумажный свёрток и вложил в руку к подошедшему попу. — Тэбе велено отдатэ.       Отдав свёрток, всадник влез в седло и тут же умчал прочь, исчезая за лесами ясной ночью. Диамкей, себе не находя места, быстро воротился к столу своему, поставил свечу, непослушными пальцами печать сорвал и лист разложил.       И тревога его растаяла, и пред глазами ярче стало.       Душенькину манеру писать он, как воспитатель, не мог не узнать.

Ξζ➴⋞⋖✳⋗⋟➶ξΞ

      — Скажи, а каким было твоё детство? — задал вопрос Душенька, когда вновь наполнилась трепетной тишиной комната. Он уже окреп достаточно, чтобы румянцем налились его щёки вновь, да и все последствия стычки с кабанихой уже практически сошли, он уже мог занять свои руки очередными поделками.       А хан сидел подле него, зачарованно глядя на его руки и старательное выражение лица.       — К чему тебе это?       — Просто сравнить хочется… — буднично ответил молодец, разглядывая в скромном свете свечи то, что у него получилось. — Всегда я гадал о том, как живут, например, бояре и князья. Я-то в глаза их прежде и не видел. Дядька лишь меня учил тому, как всё в княжестве устроено. Что есть вот князь, есть его совет, если он того желает, есть писец, казначей, тиун, старшая и младшая дружина… Что волостели есть… Но у деревни моей волостеля, к слову, нет. Только дядя мой грамотный может нацарапать что-нибудь и в княжеский двор послать… Может, он волостель в таком случае…? — задумался Душенька и тут же себя одёрнул. — Не бери в голову, я это к чему… Быт твой, ханский, наверняка совсем отличный от моего. Интересно узнать о нём.       — Я расскажу о своём, но а ты о своём скажешь? — мягко усмехнулся Обсидиан.       — Торгуешься со мной? — буркнул Душенька, но сам улыбки не сдержал, откладывая нож и деревяшку.       — Мне тоже интересно, как тебе жилось прежде. Про то, что ты на все руки мастер, я уже знаю. Но вот… То, где ты рос и что видел…       Душенька вздохнул и начал вспоминать, голову на подушки откинув.       — Вот знаешь, жизнь в семье священника — это не то же, что в семье у простого сельчанина… Это молитвы по утрам, учёба до обеда. Псалтырь, уставное письмо… Счёт… Не любил я это дело — всё улизнуть пытался сразу после молитвы, — усмехнулся Душенька, — но дядька мой — человек строгий, разыщет, с милейшей улыбкой за шиворот ухватит и потащит на ученье, за ошибки по пальцам побьёт… Географии учил, но я сразу же забыл про всё, когда он меня в последний раз проверил, а потом отстал.       — В самом деле? — улыбнулся хан. — А ты совсем не вспомнишь ничего?       — Не потешайся! — буркнул юноша, — мне ни к чему же было это помнить! Я даже не думал, что дальше княжества своего когда-либо уеду! И не думал, что поеду в монастырь, дядя ни разу о таком мне не намекал!       — Ладно… И всё на этом?       — Вовсе нет! Деревенька наша не сильно большая, но молодёжи в ней было полно. С детства раннего зимой всем вместе на маленьких санях кататься по склонам можно было… Яблоки воровать у злой старой бабки… Рыбу ловить руками! Охотиться уже пытались, когда подросли. Старшие ребята нас учили силки ставить. И с другом на двоих мы проказы всякие придумывали! То страшные маски из глины, трухи и веток состряпаем, чтобы остальных детей пугать, ох, как меня дядька за такое отхлестал! На целых полгода меня от шалостей отучил.       — Но, я так понимаю, тебя это окончательно не отучило? — мягко проговорил хан…       И ладонь его совсем невесомо, легла на колено, укрытое одеялом. Волна захлестнула Душеньку изнутри, но он не двинулся даже, сглотнул и в сторону хихикнул:       — Если ты на что-то намекаешь, то знай: я тебе ещё послушным достался… Меня подначивать-то некому… И вообще, рассказывай давай, каким было детство у тебя?       И хан только беззвучно шмыгнул носом, тёмные глаза свои отводя к стене.       — На самом деле, не менее насыщенное, чем твоё, но при том… Пустое как будто бы?       Душенька склонил голову набок, ожидая объяснений этих странных ощущений.       — Я урывками помню, когда всё было так блаженно и беззаботно… Залитый солнцем сад, руки матушки, благовония, другие дети… А затем более чёткие воспоминания… Юрты посреди ничего. Охладевшие руки матери… Строгая дисциплина, уход за лошадьми, тренировки. Ученье… Военное, географическое, духовное, грамота… И вокруг только сухие учителя… Единственная моя шалость — это ты. А до того я себе ни шага лишнего не позволял…       Душенька, прежде взбодрённый своими воспоминаниями, посерел, затосковал, увидев, как померк взгляд хана до беспроглядно-чёрного. И сам руку протянул, кладя поверх его ладони на своём колене, милостиво улыбнулся, когда тот поднял глаза.       — Вижу, не сладка жизнь молодого хана… Прости, что заставил вспоминать…       — Это былое. — Покачал головой хан, переставив ладонь так, чтобы сгребсти Душенькину в бережной хватке. — Я привык к трудностям. Главное, что… Я теперь знаю, где найти себе покой…       Душенька ощутил, как заходится частым стуком собственное сердце. И сжал в ответ руку хана, опуская взгляд в странном порыве робости.       И они притихли оба, пока рядом трепыхалась свечка.