Дань

      Ранняя весна. Утром ранним тихо-тихо. Синева скользит по просторам. Белый снег, притоптанный во дворах и по главной дороге между домов, поблескивает мелкой россыпью самоцветов.       Скромная деревянная церквушка, далекая от городских и богатых, белостенных и златокровных, строго бдит за порядком в деревеньке.       Но одного негодника она не видит, крадущегося из веяния шалости.       Рафик вчера молодца подначил:       «А коль ты такой ловкий, возьми да залезь тайком в повозку с мехом! Да просиди так тихо, чтоб тебя не нашли до той поры, пока последнюю шкурку не снимут!»       А Душенька повелся. Тихо встал до зари, осторожно озираясь на спящего попа Диамкея, надел свой заячий тулуп и шапку, тихо-тихо натянул валенки на ноги и шмыгнул во двор, крадучись, словно вор.       В такой маленькой деревне, где все знают друг друга, никто не станет сторожить товар, который собрались везти на рынок. Некому воровать, да и незачем, раз все вместе собирали круглый год. Ну, а точнее охотники.       Подойдя к крытой телеге, молодец обернулся, огляделся, убеждаясь, что нет нигде ни одной души, что сдуру вышла в столь ранний час на улицу. И запрыгнул в телегу, стряхнув с обуток снег. Он забурился поглубже в роскошные меха, чтоб не околеть, и мирно замер, чтобы вновь сладко уснуть в тепле и покое.       До прибытия ведь столько времени…

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Ярко светило солнце над ханством, и остервенелым криком пронзил небеса стройный сапсан.       А хан восседал на своем троне, окруженный пестрыми узорами ковров, шелковым занавесом и верными слугами.       Ярлыкчы Фарадей зачитывал вслух учет всех подвластных русских деревень, которые так и не привезли к обозначенному сроку дань. В этот раз список был изрядно длиннее, и это было настораживающе.       Очень многие отчего-то не побоялись проявить такое неповиновение. Значит, скоро полетят головы самонадеянных людей…       Стоящий по правую руку доверенный нукер вдруг вытянул шею в сторону окна, отошел к нему, пока хан со скукой слушал отчет.       — Хан мой, — усмехнулся Секбек, поправляя на поясе ятаган. — Думается мне, кто-то все же побоялся тебя обидеть.       Хан Обсидиан поднялся тоже, подходя к окну, место у которого ему уступил нукер. Явно было видно, что в ворота его владений въехала незнакомая повозка. Просто так. Посреди бела дня, изрядно опоздав.       — Сакчы, за мной, — приказал хан и направился прочь из комнаты, оставляя в смятении остальную прислугу.       Всего пара минут, и грозный вид хана вселял благоговейный страх в души его увидавших. Охрана на входе и русский извозчик настороженно глядели на темную фигуру местного владыки, который внимательно оценивал размеры повозки.        — Что привез? — изъяснился он по-русски, стреляя черными глазами в сторону краснолицего извозчика. Простой обрюзгший мужик в шубе и варежках из меха проморгался, словно позабыл родную речь, и, запоздало поняв суть вопроса, обернулся на повозку.        — Пушнину… Звериные шкуры. — Он взял дрожащими руками одну из богатых пышных шубок, показывая во всей красе получателю. — Во!       Но красоты природы хана не прельстили. Ведь он заметил шевеление в куче меха.       — Что еще ты привез? — тверже спросил хан, повергая несчастного мужчину в растерянность.       — Н-ничего кроме этого… — и сглотнул. — Н-нужно было привезти что-то еще?       Хан, понимая, что словами правды не добьется, вынул из ножен ятаган, пугая до смерти извозчика. Но сразу замахиваться не стал. Вместо того он подошел к телеге сбоку и приподнял шкуры, намереваясь отыскать источник неведанного движения.       И он не так уж удивился, когда увидел пару настороженных глаз в этом меху.       Хан отмахнул в сторону шкуры и показал свету находку. Лезвие опасно блеснуло, угрожая и заставляя остаться на месте.       Извозчик стыдливо укрылся шапкой, сгорбился в три погибели. А незнакомый юноша, лишившийся шапки, сидел, словно заяц в кустах, сжавшийся и перепуганный.       — Вставай. Держи поднятыми руки. — Отчеканил хан, вооруженные люди обступили со всех сторон телегу, и юноша поднялся, как приказали, светя белыми ладонями. — Вылазь. Поведай, извозчик, знаешь ли ты его?       — Не знаю! Ой, богом клянусь, не знаю! — ворчал мужчина на козлах, получая от обнаруженного лишь один возмущенный взгляд. — Честно, не знаю, как он ко мне попал! Отпустите, пожалейте, я один семью тяну!       Хан, придирчиво оглядев молодца, постарался вглядеться в его скачущие глаза.        — Постойте, постойте, — но тут внезапно испуг уступил место решительности. И Обсидиан только сильнее напрягся. — И это то, как Вы встречаете гостей?! Я уж думал, что вы, тугары, такие же щедрые хозяева, как о вас говорят! Я столько времени к Вам ехал, все бока отбил, а Вы в меня тычите мечом?!       — Какая наглость, — нахмурился Секбек, вещая по-татарски. Обсидиан, вглядываясь в то, как только утвердился в своем гневе чудак, только вздохнул, а потом отчаянно посмеялся.       И вот, приемная. Ковры, шелка и тарелка сушеных фруктов. Извозчик угнал прочь на всех конных скоростях, оставив незнакомца во владениях хана. И молодой человек в миг забыл свое положение — выел жадно, словно долго голодал, все фрукты, напился чая до отвала, посетовав, что не сладко.       И пока его капризы терпели, Душенька внутри пребывал в чистом ужасе от себя самого и ситуации.       «Казнит. Наиграется со мной и тут же казнит…» — крутил он в голове с периодичностью в пару секунд, стоило только его ехидному языку снова что-то высказать. Перед смертью не надышишься. Хорошо, что он отложил ужасный исход, но какой в этом смысл, если последней пищей он не наслаждается, да и чай глотает, словно морозный воздух?       Он поднял глаза на хана, что сидел напротив него. Он был явно молод, наверняка схожего возраста с Душенькой. Маска скрывала половину его лица, но в черных глазах-колодцах блестел какой-то интерес, скользящий по всему его силуэту сверху вниз.       Забавился. Явно улыбался под своей маской, слушая и отчего-то терпя его прибаутки.       Душенька наглел целый час. Его руки даже дотянулись до нефритовой шкатулки, на вид бесстыдно дорогой. Все содержимое оттуда наверняка убрали, чтобы плут не прикарманил ничего. И Душенька с притворным интересом вертел в руках шкатулку, словно знал толк в мастерстве ее изготовления.       Но каждому балагану приходит конец, и он, сглотнув вязкую слюну, решил откланяться. Он резко встал со своего места, поклонился в пояс, как после молитвы.       — Ну всё, хлебом солью накормили, напоили, могу и отправляться тогда обратно!       Но ответом послужило молчание и задумчиво поднесенный к подбородку хана кулак.       И все. Закрывается дверца в жизнь шального зайца.       — Нет, — заключил хан, покачав головой, — не можешь. — И поднялся тоже, отчего Душенька в тот же миг сел назад, с ужасом глядя в бездонные глаза. — Если ты приехал с моей данью, то ты — часть этой самой дани, а значит ты остаёшься тут.       — И… Куда Вы меня…? — вопросил озадаченный юноша, прощаясь с домом навсегда.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Вскоре, под надзором стражи, его привели к отдельному небольшому дворцу. Проводили внутрь. И он замер, видя в просторной общей комнате множество девиц в платочках, укрывающих голову. Все девушки, увидев такой кортеж, захлопали в удивлении глазами.       Душенька смотрел на них с тем же непониманием, ворочая свою память, как мешок пыльной картошки.       И, наконец, у него стало проклевываться пренеприятнейшее осознание…       — Неужто Вы потешиться решили? Не девка я, чтоб меня в гарем отправлять! — воскликнул он, оборачиваясь на хана, совершенно невозмутимого и молчаливого. И тишина так сильно затянулась, что ответ стал очевидным. От горячего возмущения Душенька сильнее зардел. — Не буду я здесь жить! Я Вам что? Девицу чтоль напомнил?!       Да вовсе нет, если бы не миловидное румяное лицо, то целиком и полностью бы образ юноши вышел мужским. Но, оглядев это несоответствие, хан остался непреклонным:       — Я тебе выбирать не давал. Либо ты живешь в харем-сарай, либо гибнешь от меча. А я сегодня лить кровь не желаю.       Гневный порыв пришлось унять, волком зыркая на пленителя. А тот, до последнего взгляда не отводя, однако повернулся к кому-то из своих слуг, что-то выдал на татарском и ушел с частью сопровождения. А оставшиеся люди взялись за устройство Душеньки.       Уже довольно скоро молодца затолкали в одну из комнат, вынесли из нее все вещи, почти насильно, кидая приказы на незнакомом ему языке, переодели в украшенные орнаментом по низу штанин шаровары, длинную тунику и туго затянули ему кушак на поясе, и, словно бы издеваясь, обмотали ему голову платком, как девице, оставив, наконец, одного в покое.       Гневясь на ситуацию, Душенька в тот же миг развязал платок и бросил его на пол, плюхаясь на низкую кровать с горой подушек и хватаясь за голову.       Вот так горько и невесело обернулась для него шутка.       Он искренне думал, что вылезет в соседнем городе из меха, удивив того, кто поведет телегу, а потом, вытерпев легкое журение, воротится домой с этим человеком и послушает тех же упреков у батюшки, который его растил с малых лет.       Аукнулась ему молодецкая беззаботность. Больше домой он не вернется. Слава Богу, что вообще не убили.       Но хорошо ли это?       Душенька поднял голову на дверь, ведущую в общее помещение, где водились девицы. И дума его была не весела.       Он поднялся и тихонько вышел, сразу замечая, как все обернулись на приоткрытую дверь.       Радовало лишь одно: наложницы имели славянские черты и наверняка могли понятно для него изъясняться.       Но вот только их было удивительно немного: пять белоликих и светловолосых красавиц, за исключением одной, густые соболиные брови которой наводили на мысль, что она и сама тугарка. И все бы ничего, но две славянки надулись, стоило ему явиться.       — Ты кто таков будешь?! — воскликнула одна из них и подскочила с подушек, быстро подходя к нему. — С какой это стати из-за тебя меня выгнали из моей комнаты?!       — И ко мне подселили! — подскочила вторая. И они прижали его к двери.       — Эги кызылар. — Приструнила тугарка возвышенным тоном, и две разгневанные девицы поумерили пыл. Душенька перевел на нее глаза, но ничего не понял из того, что она наговорила. И ему пришлось беспомощно обращать глаза на своих землянок в просьбе объяснить.       — Госпожа Бану велит вести себя покорно. — Начала переводить оставшаяся беспристрастной славянка. — Если хан сам пришел и указал, что ты будешь жить в комнате Ефросиньи, то так тому и быть. Но я дивлюсь тому, как вообще такое получилось. Откуда ты явился? Отчего хан тебя здесь поселил?       Душенька вздохнул полной грудью и начал пояснять. А когда он закончил, девушки только озадаченно переглядывались между собой, рассевшись перед ним на подушках. Та, что прежде переводила речь, стала теперь пересказывать рассказ Бану. А Ефросинья, хмурая, подняла, наконец, лицо.       — Никак я не пойму, по что тебя было оставлять… — фыркнула она. — На кой ему мужик в гареме?       — Тебе до сих пор невдомек, что бабы хану не нужны? — с толикой равнодушия фыркнула переводчица, — видать, он ждал того дня, как сможет молодца загрести.       Душенька округлил глаза. А остальные не нашли, чем крыть такое заявление, только платки свои трепать начали, задумчиво отводя глаза.       — Я про гаремы знаю только понаслышке… — ничего не стесняясь, Душенька сел на ковер перед девками, как мальчик перед старшими сестрами в ожидании сказки, — это правда, что у хана много жен?       Брови у всех девушек нервно дернулись, а лица помрачнели.       — Не совсем. — Снова включилась переводчица, прилежно держа руки на своих коленях. Она, как и остальные, была облачена в местные одеяния. — У хана нет жены. Мы все лишь рабыни его, пока одна из нас ему не приглянется иль не родит наследника.       — Но потешно то, что Злату и Марию дважды сюда посылали, потому что хан не хотел их брать. — Усмехнулась невесело Ефросинья.       — Да. Было. — Уже с ядовитой улыбкой протянула, стало быть, Злата. — Моей деревне откупаться нечем было. Вот меня и послали. Он что-то тогда на тугарском сказал, меня развернули, в телегу посадили и обратно послали. А как домой я воротилась — из телеги вылезти не дали, вновь послали. И тогда уж он меня забрал. Но, ты не поверишь, у хана-то и гарема даже не было!       — Он начал его строить, когда нас снова к нему прислали. — Пояснила Мария.       — Но, я так посмотрю, — фыркнул Душенька, — он всей душой не хотел себе гарем, раз комнат мало сделал? Простите, добры девицы, Бог видит, я не хотел Вас потеснить! Я и сам думал, что он нахохочется с меня, и голову с плеч! Не знаю я, для чего я ему тут.       Но, вспомнив про то, как юноша потряс их привычный быт, Злата и Ефросинья снова насупились. И Душенька, поняв, что снова их разгневал, быстренько удалился и засел в своих новых покоях. Переступил платок, присел снова на подушки, повесив голову и рассуждая.       Вот есть у молодого хана гарем, в котором сплошь и рядом миловидные молодые девушки. Чего ж он сразу не настроил сотни комнат, раз ему то можно? Чего ж не женился и не народил сыновей?       «Неужто плох он ниже пояса…?» — выгнул бровь Душенька, щурясь в сторону главного дворца. — «А для чего ему я? Чтобы девы не скучали?»       От этой мысли Душенька даже невольно ухмыльнулся, но быстро себя приструнил. Огляделся в комнате, увидел окно и подошел к нему. Оно располагалось практически под потолком, но молодец, изловчившись, подтянулся на раме, чтобы выглянуть наружу. И сердце с тоской затихло и похолодело.       В легкой снежной пыли рисовался город, ничем не похожий на города на родине.       Он на чужбине. Среди людей, что не разумеют его языка, и которых он понять не в силах. Среди людей, что не ведали Христа и не молились в дыму ладана на золотые иконы.       Теперь его пристанище — эта красивая темница, обитая шелком и устланная коврами. И здесь все совсем не так, как дома…       Но Душенька, вдохнув легкой прохлады, идущей от окна, спустился на ноги и тихо перекрестился.       Дай Бог ему сил пережить это испытание.