Дань

      Тревожно нахмурились небеса, будто сам Господь был недоволен тем, как невнимателен был его последователь — батюшка Диамкей.       И он, страшась того неистово, но продолжая держать улыбку, отправился к князю, под чьей крепкой рукой с незапамятных времен была его деревня.       В красивый терем ему давно была протоптана дорога. И он встал у кресла бородатого князя, чью бровь рассек меч в давнем-давнем бою. Заглянул в глаза заискивающе, прежде чем начать:       — Княже, светло солнышко, — протянул он елейно, протягивая к князю свои ласковые руки. Князь Моддичат, всегда сдержанный, но довольно добродушный моментами, позволил попу взять его за руки в знак старой дружбы. — Как здоровье твоё? Не изнывают ли твои искалеченные телеса?       — Не изнывают, да в душе — не спокойно. Поведай сразу, чего ты ко мне явился раньше срока? Случилась беда?       Князь зрел в суть. И поп, стиснув уста, вжал в плечи голову.       — Случилась-случилась… — протянул поп, подбирал так слова, чтобы добро не сменилось гневом в неистовом «ангеле смерти». — Душенька… по глупости, по удали молодецкой полез в телегу с данью для тугарского хана. И его, как извозчик поведал, хан с собою забрал. И неведомо, что с ним творится…       Князь немедленно подскочил, вопреки боли в истязанном теле.       — Как ты это допустил?! — воскликнул разъярённый Моддичат и тут же утих, погружаясь в мрачные думы, что чернее были, чем чумазые черти. Следом князь дёрнул слугу к себе, чеканя слова, — найди купца, чтоб отправился разведывать у дворца хана судьбу молодца по имени Душенька. Немедля ищи!       Слуга сорвался прочь, перепуганный гневом князя. И тогда тот перевёл карие глаза на попа.       — А ты молись, чтобы он оказался живым.       — Думаешь, иноверцы его изведут? — криво усмехнулся Диамкей, склоняя голову, в попытке загладить трагедию. — Деревня наша к ним очень близка, и иногда получалось беседовать с тугарскими выходцами. И они говорят, что их вера не менее мирная, чем наша.       — Только вот владыка их — зверь неистовый. — Мрачно проворчал князь, подходя к столу, который помнил шелест стратегических карт и корпение множества умов. — Не знаю, чей сын он, но он на пепле предшественника вновь воздвиг державу. Да сильнее прежней. В этот раз я даже не решился сопротивляться. Побоялся, что в отместку он уничтожит все мои владения. И вашу деревню — в первом порядке… — он сгорбился, ведь заныли и затрещали старые кости воителя. — Кто знает, как он мучает пленников своих…

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      На новом месте спалось плохо. Душенька ворочался в гнезде из подушек всю ночь и всё прислушивался к тишине, боясь, что к нему кто-то зайдёт.       Но хан его не посетил. И слава Богу!       Утром, протерев тяжёлые веки, юноша сполз с постели, надел халат, повязал кушак и вышел из своих покоев на странный звук.       И тут же встретил лицом к лицу девушку. Местную, но не одну из тех, кого имел возможность увидеть вчера. Она страшно перепугалась, увидев его, вслепую вручила поднос и засеменила спешным шагом прочь. А Душенька опустил взгляд, чтобы понять, что она ему принесла. А это оказалась еда: лепешки, сухие фрукты, пиалка с чаем и какая-то каша.       Долго рассуждать над этим он не стал — сел и тихо поел, поблагодарил Господа, что еще день один протянет, и подкрался вновь к двери, внимательно оглядываясь.       В другие комнаты таким же образом направлялись служанки. И молодец, подумав хорошенько, решил притаиться, словно заяц в кустах, и вновь никого не тревожить. Когда все ушли, он выбрался на разведку. Еще раз осмотрел общий зал, подошел к дверям, прислоняя чуткое ухо, чтобы убедиться, есть ли тут своего рода стража.       Но было слишком тихо.       Быть может, караул еще не пришел?       Душенька, подсуетившись на месте, тихонечко прислонился плечом к дверце и также осторожно начал отворять, заглядывая в щель.       И не прогадал с осторожностью: спиной к нему стоял один татарин, и наверняка второй находился за дверцей.       С досадой стиснув зубы, Душенька прикрыл обратно дверь и обернулся, тая и сгибаясь от осознания грядущей тяжкой скуки.       Он рассуждал, не находя сна и покоя, о том, что ему теперь здесь делать. Как выгрызать путь наружу, на волю?       Было потешно, конечно, подумать, что хан зайца в свой гарем подсадил, чтобы тот создал видимость активного посещения жен. Но нужно было понять конкретно. И, если его задуманная роль окажется к тому располагающей — нужно будет обманом выменять себе свободу и бежать.       Но для того стоило бы подождать прихода самого хана… А для того нужно чем-то коротать время.       Душенька присел в главном зале на подушки, ожидая, когда кто-то объявится. Вскоре из одних из покоев вышла девушка — Злата. А за ней — Ефросинья. И обе, завидев его, снова обиженно надулись.       Молодец стойко перенес их взбуриванье и доброжелательно улыбнулся, чтобы умаслить:       — Здравия Вам, добры девицы! Поведайте мне, а чем вы времечко здесь коротаете?       — Шьем. — Кинула холодно Ефросинья.       — И вышиваем. — Дополнила Злата.       — Это хорошо, а еще чем-нибудь?       — Разговариваем. — В один голос отчеканили девушки, Душенька отчаянно прикрыл глаза.       — Стало быть, и мне придется браться за иглу, дабы от скуки не помереть?       — Тебя тут еще и развлекать надо? — фыркнули они и сердито сели как можно дальше от него.       Душенька вздохнул и дождался следующей девушки. Но на его неудачу это оказалась Бану, которая, конечно же, нормального диалога поддержать с ним не смогла бы.       Сгорбившись, Душенька подождал еще, и, наконец-то, вышла Мария, ангел во плоти, снисходительная переводчица!       — Машенька, — обратился он елейно к деве, делая доброе личико, — скажи, а ты чем себя занимаешь в течении дня?       — Я, как и все, вышиваю. Тебя тоска заела?       — Неимоверно, — вздохнул он. — И ей еще предстоит меня заесть. Я не знаю, чем себя занять. Дома-то я мог и с другом пошалить, и по дому что-то сделать, соседям подсобить, а здесь все на блюдечке приносят — делать нечего совсем.       — Право, чего ж тебе сидеть да вышивать без конца? — буркнула Мария, оглянувшись на других девушек. — Если ты грамотный, то можешь в нашей библиотеке почитать. Точно! Бану иногда ходит в библиотеку. Я попрошу ее тебя сводить, а ты просто прибейся к ней.       От этой идеи у Душеньки засверкал перед глазами мир. Грамоте, к своему счастью, он был обучен.       — Спасибо большое!

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

             В библиотеке, слегка мрачной и угрюмой, стоял запах бумажной пыли. Под маленькими окошками едва можно было наскрести пучки света, чтобы что-то разглядеть на бумаге. Бану взяла какую-то одну книгу и ушла подальше от него, а он один предавался мукам чтения.       Но вот грамотность Душеньке не помогла. Тугарского-то он не знал.       Он уронил голову на один из свитков, который раскрыл в надежде найти что-то знакомое, что-то понятное, но тщетно. Какие-то закорючки с точками невпопад.       «Как вообще в былые времена люд разных племен понимал друг друга? Как они распознавали значения чужих слов?» — уже начал рассуждать Душенька, намереваясь во что бы то ни стало себя обучить. — «Тыкали, что ли, пальцем в кашу или яблоко и как ребенку протягивали, разжевывали по слогам слово? А потом, тоже, как ребенка, садили за бересту и показывали свои буквы, проговаривая их значение и составляя из них внятные знакомые слова?»       Негромко заскрипела на фоне дверь.       Бану, наверное, ушла. Ладно, он уже запомнил дорогу обратно — вернется сам чуть позже.       — Нихәл, монда ничек сез? — раздался мужской голос, и Душеньку пробило током. Он обернулся, узнавая голос хана, но из-за полок его было не видно. Бану что-то ему преспокойно отвечала.       Сам явился! Еще и на следующий же день! Душенька уж поднялся, думая, как бы к нему подойти и спросить о важном, но, впрочем, скоро зазвучали тяжелые мужские шаги в его сторону.       И он сел обратно, во все глаза наблюдая, как зловеще-медленно из-за рядов полок выплыл смольноволосый хан. Его глаза были неизменно черными и спокойными, как озеро под толщей льда глубокой зимой.       Но вот тон оказался насмешливым.       — Не думал я, что русский деревенщина сможет понять мусульманские письмена. — И холодные глаза вдруг весело прищурились, заставляя отчего-то Душеньку вдруг зардеть. — Как твои успехи?       — То-то я и мучаюсь, что эти ваши тугарский закорючки не понимаю! — отмахнулся Душенька, задирая нос. И вновь внутри себя корил за такое бессмысленное бесстрашие.       А хан даже не думал обижаться, как будто бы. Или старательно копил обиду, чтобы отыграться на каждой грядущей пытке.       — Так ты все же грамоте обучен?       — Только своей. — Угомонив себя, кротко ответил Душенька. — Я рос под рукой у дядьки своего, а он поп… Научил меня читать и писать. Но я сроду только Евангелие читал. В деревне никому нет дела до письма.       — Значит, тебе крупно повезло. — Мерными шагами хан двинулся к стулу в отдалении и подтащил его ближе к столу, за которым сидел Душенька. Озадаченный и даже слегка смущенный, молодец оттеснился к краю, в диком удивлении замечая, что мужчина сел с ним рядом, на равных, сам. — Я разумею ваше письмо. Если ты изволишь учиться, то я сведу для тебя два языка, чтобы ты потом мог читать нашу письменность.       Душенька, чувствуя, как шанс своим хвостом дразнит нос, не отказался.       — Я готов учиться! — заявил он с горящими глазами. Судя по довольному хмыку, хану его стремление пришлось по нраву, и он быстро нашел для них лист.       — Будь готов, что у нас буквы — это дикий ручеек. Где пролегает — так и течет. В начале, середине и конце слова одна и та же буква пишется иначе.       Душенька потерял рвение в тот же миг.       — Это как? Покажи. — Он нахмурил свои брови, да так, что сморщился весь лоб. И хан спокойно подтянул одну из раскрытых книг, находя одно из слов и указывая на него.       — «Китап» — книга. Смотри, на первую букву. — Но вот только палец хана лег на последнюю букву в слове. Душенька раскрыл рот, но ему даже вклиниться не дали. — Похоже на клюв птицы, но с хвостиком. А вот здесь, — он сместил палец на другое слово, — здесь буква «к» в середине, и потому она на «блюдечке» или на «земле». А тут, — он нашел третье слово, показывая на первую, на взгляд Душеньки, букву, — а здесь она похожа на сани. И это все — по-прежнему одна и та же буква.       — Погоди, — помотал головой Душенька, тыча возле пальца своего учителя, — а почему это-то последняя буква? Она же в начале!       — Ах, точно, — опомнился хан, — в тюркском письме так принято. Вы читаете слева направо. А мы — справа налево.       — То есть, это не ваша родная письменность? — склонил на бок голову Душенька, заставляя и хана повторить схожий жест. — Ну, ты говоришь тюркская. А чего не тугарская-то?       — А чем она не наша? Мы ею пользуемся каждый день жизни.       — Так вы, — снова эта черта гадюки лезет наружу, так сложно сдержаться! Даже стиснутые зубы не дают звукам заглохнуть. — Переняли свою письменность у кого-то другого? Не придумали ее сами?       Обсидиан, доныне мирно настроенный, такой выпад стерпеть не мог. И по тому, как потух, словно задутая свечка, милостивый огонек в его глазах, Душенька снова стал отчитывать секунды до гибели.       — А я что-то слыхивал, что вашу письменность вам подарили люди, которые также подарили вам веру в вашего бога. — Изящно парировал Обсидиан, тут же, пусть и словесно, насмерть повалив косноязычного молодца. — Тюркская письменность к нам пришла точно так же. Все мы от кого-то произошли и что-то переняли.       Душенька надул губу, задумавшись над происхождением русской письменности и неохотно влился в тяжкий, горький и запутанный процесс обучения.       Под степенным, терпеливым руководством хана он составил сравнительный алфавит, неуверенной рукой выводя чужеродные закорючки. И у каждого символа прописал звучание, также немало удивившись обилию гласных в татарской речи.       — Дальнейшее, — заключил хан, вставая с места, — на твоей совести и твоем прилежании.       Душенька остался наедине со своим новым обретением и упорно пытался расшифровать в одной из книг слово по буквам, постоянно обращаясь к алфавиту, водя пальцами по обеим бумагам.       — К… О… Я… Ш… Кояш! — тихо воскликнул Душенька, правда, смысла этого слова он не понял.       А затем его настигло постыдное осознание своей глупости.       Отчего ж он у хана лично не спросил, пока он рядом был, для чего тот его у себя в гареме пристроил?