Дань

      Хан Обсидиан — гроза с юга.       Хан Обсидиан — чёрный мор.       Хан Обсидиан — жар яростного удара и холод безразличных глаз.       Все боялись ему дерзить, а те, кто смел, быстро получали по заслугам.       Но никто не ведал, как тяжко бремя величия. Как сложно умом обхватить все владения и стиснуть, дабы не разбежались.       Частью облегчения было то, что он хан и живёт по своим правилам и устоям, но все равно — у его покорных слуг есть ожидания к нему.       Как он будет побеждать. Какими средствами. Как он будет строить свое ханство. Сколько жён у него будет.       Каждый шаг надо грамотно выверить. Оступишься — беда.       И потому к концу дня каждый раз Обсидиан был без ума от усталости. Ведь он едва подавил мятеж и по-прежнему ведёт войну. А это сказывается на перераспределении ресурсов, и это его забота — всё направить в верных соотношениях. Но так, чтобы не подставить под удар крепость.       Закончив, собственно, с этими мучительными рассуждениями, хан поднялся со своего места и желал уже, было, пойти в свои покои…       Но в голове, он знал, тут же проснутся жужжащие неуютные мысли о том, как он и завтра будет снова ломать голову, пытаясь всё предусмотреть и оправдать все свои жёсткие звания.       Нормальные ханы, чтобы отвлечься и успокоиться, ходят в харем-сарай…       Быть может, ему это тоже поможет?

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Стража приоткрыла двери перед ним, безропотно выпуская в место, к которому он прежде интереса не питал.       Все ждут, что доблестный и могучий хан будет собирать себе по сто наложниц и регулярно их посещать в поисках ласки и утешения своих воспалённых нервов.       Но доблестного хана…       Совершенно не будоражит женское тело.       Он долго думал над тем, почему он такой. Думал на слабость ниже кушака, но вот только там всё работало исправно.       И ему активно отдавали в дань девиц, лишь бы он не обижал поселения. И люди даже боялись, что хан так жаден и сладострастен, что ему нужны непременно самые красивые, так что тех, кто ему не подходил, он отправлял домой.       А потом и Секбек, старый друг, вдруг спросил, чего он, став ханом, не собирает себе гарем.       Получалось, что чтобы создавать видимость своей правильности, нужно было достроить рядом со своим дворцом ещё и гарем. И набрать немного жён, чтобы не тратиться на ресурсы их обеспечения.       Так что он ходил в гарем — проведать. Только проведать. Разговаривал о чём-нибудь неважном и отвлеченном да уходил…       Общая комната, где была просторная тахта для общих посиделок, оказалась пуста. Только тишина звенела в темноте. Не горели лампы.       Стало быть, все разошлись на сон.       Нечего тогда каждую опрашивать. Стоит выбрать одну и спросить у нее за всех.       Глаза хана даже выбирать не стали — сами упали на дверь в покои, в которых нашел себе приют русский молодец.       Просто поговорить… Но ведь интереснее будет с другим мужчиной, который и в охоте мастер, и… Которого учить надо.       Решившись, хан зажег лампу и с ней направился к заветной двери.       — Туганым, я вхожу. — Предупредил хан ровно и не стал дожидаться ответа.       Ему в нос тут же ударил запах курильниц. В свете множества свечей плавала бледная дымка.       И в этом дыму стоял почти весь его гарем. С перепуганными лицами, девушки, восседавшие на постели Душеньки, все подняли головы на него, застыли, словно статуи. Да и стоящий перед ними молодец встал недвижимой фигурой.       Хан смотрел на это действо долгие секунды. А затем девушки зашевелились, повставали. Беззвучно утекли прочь. И теперь они остались вдвоем одни. Безмолвные и стиснутые.       — Ну, чего ты, хан? Входи… — попытался сойти за уверенного и беззаботного Душенька и сел на свою постель, роняя локоть на колено. — В ногах правды нет!       — Для чего вы собрались? — с ноткой подозрения отозвался Обсидиан, плавно входя в покои и прикрывая за собою дверь. На лице Душеньки играла какая-то едкая улыбка.       Он потешался? Смел скалить зубы, попавшись на чем-то неверном?       — Я… Просто… Сестриц утешаю… — зазвучало от него лукаво, слегка протяжно и неуверенно. Он будто выдумывал на ходу и выверял каждую сказанную фразу, пока хан приближался. — Видишь ли, я с ними одной крови… И я их тоску прекрасно понимаю… А кому они здесь могут пожаловаться? Вот я и выслушиваю… И увещеваю… Обещаю, что все будет хорошо…       Хан встал впритык напротив. И Душенька, тревожно сглотнув и попросив у Бога благословения, протянул вперед руку и взял правителя за ладонь.       — Я и тебя могу выслушать. — Тихо дополнил Душенька, глядя пугливо исподлобья на хана.       А тот замер, не дыша.       Прежде ни одно прикосновение не ощущалось для него так необычайно. Четко и ясно. Словно все его внимание натянулось тетивой. Словно бы отхлынула усталость прошедшего дня.       Неведомо чем ведомый, он сел рядом.       — Ты в самом деле волен слушать? — уточнил хан, впрочем, и так полагая, что юноше незачем теперь забирать обратно слова.       — Конечно, — кивнул Душенька, руку не отпуская и тем самым тревожа стылое сердце. — В этот час ты можешь рассказать мне хоть о страшнейших своих деяниях — я не посмею осудить и только выслушаю.       Хан не мог оторвать взгляда от того, как чужие руки держали его ладонь. Любое малейшее движение грубых пальцев юноши заставляло его нервы подрагивать.       Быть может, он просто слишком утомлен?       — А как ты можешь доказать мне то, что не воспользуешься моими признаниями во зло? — однако, поимел осторожность хан, отводя силой глаза, лишь бы не ощущать, как нарастает тяжкий гул сердца.       — А дают ли ваши священники какие-либо обещания, когда исповедуют вас?       — Не дают. — Тихо заявил Обсидиан. — Прощать за провинности волен только сам Аллах…       И на душе стало гадко, когда он произносил имя своего возвышенного покровителя.       Потому что плавился, как свечи вокруг, от тепла. Тепла Душеньки.       — Вот оно как… — хмыкнул Душенька и нерешительно убрал руки, складывая их у себя на коленях. — У нас… Тот, кто принял священный сан, отпускает грехи другим. И ему положено доверять свои тайны… Потому что разбалтывать другим такие тайны — ужаснейшее богохульство. И позор в глазах Господа…       — А у тебя разве есть… священный сан? — склонил голову Обсидиан, и Душенька тут же побагровел, как от гнева… Или стыда?       Видя, как молодец склонил голову и вздыбил плечи, хан вздохнул в сторону. А по коже его бежала прозрачная приятная мурашка. И вновь волновала сердце. И вновь глаза скользили по чужим рукам.       — По правде, — продолжил правитель неуверенно, сомкнув в замок свои одинокие ладони. — Я просто пришел справиться о том, накормлены ли вы и не холодно ли вам.       — Вроде, никто не жаловался… — отозвался Душенька и, потерев, взлохматив свои волосы, поднялся с постели, чтобы затушить курильницу.       — Это хорошо. — Скованно поддакнул хан. И снова замер, считая шаги пастуха. Отчего ему сейчас как будто нечего сказать? И отчего он так встревожен?       Он так сильно не страшился, даже когда спину подставлял ему и ждал удара. А здесь и подавно нет никакой опасности.       Впрочем, хан заметил, и сам юноша вел себя малость неуверенно. Он все вился возле затушенной курильницы и не подходил обратно.       Быть может, тоже боялся?

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Душенька дышал через раз, осознавая, какая ситуация перед ним выстроилась.       Он один на один в комнате гарема с ханом. Тот восседает на его постели как владыка, коим он и является… И явно чего-то ждет, по воздуху плывет напряжение от его тяжелого присутствия.       Быть может, не от того хан не ходит в свой гарем, что слаб ниже пояса…       А от того, что в гареме прежде не было молодого мужика?

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      — Если так тебе угодно, — вздохнул Обсидиан, отводя в сторону взгляд. — Ты можешь послушать часть моих забот.       Хан зыркнул, видя, что наконец-то молодец обернулся. Удалось добиться милости…       — Сейчас снова стало неспокойно. И на меня легла тяжелая ноша… Вдвое больше того, что я привык принимать за раз… — шаги мягко приблизились. — Мятежи, войны… Внутренние распоряжения. Внешние… Моя голова вечно полна мыслями о том, как будет поступить лучше всего. Как не привести то, чего я достиг, к краху? Великие падения начинаются с мелочей. И за этими мелочами также нужно внимательно следить… Искать их. Один недобросовестный… — хан запнулся, не припомнил слово, — бек, и все падет. Или заговорщик какой полезет под руку… Самое худшее — это сомневаться даже в близких.       — То-то я и вижу, что ты измучен… — удивительно ласково раздался голос Душеньки. И его ладонь легла хану на плечо, вновь заставляя испытать что-то невообразимое. — Должно быть, твои плечи устали нести это бремя столько времени… Позволь себе покой этой ночью. Волнение морит не хуже болезни.       Хан разомлел.       Никогда не поддавался на осторожные ласки Бану: убирал, выждав время, руки, отходил спустя мгновение, не давая близко встать.       Но сейчас размяк под ладонью юноши. Теплом потекла жизнь от плеча во всё тело.       Хан взял руку, мирно лежащую на его плече. Ощутил, как на самом деле пышет жизнью чужая длань. И, замерев на миг, чтобы просмаковать момент, убрал её с плеча. И встал.       — Я пойду. — Отрезал хан и сразу вышел, в темноте хватаясь за сердце. Оно неистово билось в ладонь, собираясь протаранить рёбра.       — Ханым, — окликнули его из темноты, и Обсидиан замер, обращая глаза строго в сторону звука. То была Мария, поджидавшая во мгле на тахте. В свете лампы было видно, как она нерешительно обращает взгляд на него. — Не обижай Аягөйрә. Он очень добр.       — Аягөйрә…? — уточнил Обсидиан. Мария мягко усмехнулась.              — Душенька. Он сам того не ведает, но в очах он наших непременно Аягөйрә… Ну, или заяц-русак, по-нашему…       — Отчего же? — склонил голову набок.       — Когда его поймали сакчы, он из рук их ускользнул — вырвался, вокруг этой тахты, — девушка провела пальцем по пространству, — от них бежал, а затем и со всей удалью перемахнул, как заяц, через тахту и умчал прочь…       Хан ощутил, как льётся на него ледяной поток вины и как пылает жар потехи.       Неужто в самом деле молодец столь удал?       — Я не намерен его обижать. — Однако, ровно отозвался Обсидиан, непринуждённо держа на груди руку и чувствуя пульс. — Будь спокойна.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Хан следующим утром совсем не походил на того, кто спал безмятежным и спокойным сном.       Тень на переносице стала только темнее от нахмуренных бровей, и было что-то в его лице несчастное и страдальческое.              Но все боялись упоминать лик при властителе и лишь робко помалкивали.       Но только самые близкие люди имели безграничную дерзость указывать хану.       То и сделал Секбек, хитро разглядывая лицо старого друга на военном совете.       — Ханым, — тихо обратился к нему воевода, растягивая свою ехидную улыбку. — Всё как на тебя ни взгляну, а ты какой-то озабоченный с той поры, как того мальчишку взял к себе в харем…       Обсидиан встрепенулся, проснулся и зло насупился, обращая на друга изнуренные бессонной ночью глаза.       — Не отвлекайся. Лучше предложи, как мы можем их застать врасплох. — Шикнул правитель.       Все призванные беки покорно не обращали внимания на перешептывания хана с его верным приспешником. Это был очередной из ряда вон порядок в этом ханстве, с которым приходилось считаться.       Когда Секбек отстал и прилежно выпрямил ровную спину, хан и сам сел ровно, но вот теперь его мысли совсем слетели с полотен многочисленных карт. Улетели куда-то на шершавый бархат чужих рук. На блеск шелка в свете свеч.       Хан, словно впав в тяжкие думы, склонил к руке голову и придержал ту.       Впрочем, он пытался отделаться от дум, которые не должен думать. И это было тяжело…

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Хан вновь явился в свой гарем. Гораздо раньше того, как планировал.       Сегодня он натянул посильнее полотно, укрывающее низ лица. Но ятаган с собой не взял. Пришел без него.       — Аягөйрә мне подарил… — охотно секретничала Ефросинья, когда он вошёл, но присутствие хана тут же заставило её примолкнуть. Бану поднялась, приветствуя безмолвно владыку. То сделали и остальные, прервав все разговоры и дела.       Хан хмуро зыркнул на Ефросинью.       Чего это ей подарил Аягөйрә?       — Где юноша? — спросил он хладно, обращаясь ко всем русским девицам.       — У себя он… — робко отозвалась Ирина. — С утра не выходит…       Хан окинул каждую взглядом — пересчитал. А потом настороженно двинулся в покои молодца, ощущая изнутри дрожь, как от мороза, но при том в ярости огня.       Прежде гарем не вызывал в нем этих чувств… Но теперь он отчего-то был рассержен здесь на всех…       Вот оно — зло в чистом виде…       Коварные когти харама.       Хан вошёл без предупреждений. И стругавший что-то на полу Душенька тут же на ноги вскочил и руки за спину завёл. И глаза у него были на выкате…       Как у зайца.       — Ах, хан! — беззаботно протянул молодец, отпинывая щепки дерева. — Какими судьбами?       А Обсидиан не нашёл дельного повода. Он даже не принёс с собой сегодня ничего образовательного для наложника…       Наложника…       — Я лишь хотел тебя проведать. — Спокойно выдал Обсидиан, хотя его изнутри трепало, как полотно на сильном ветру. — И я смотрю, ты решил заняться теснением. Что сей раз теснишь?       — Ах, да так… Не получается пока… — поежился молодец, взгляд отводя. — Д-дерево ты мне дал плохое! Всё гнилое, в труху сыпется!       — Правда? Покажи. — И просто протянул ладонь вперёд, требуя возложить изделие. Ответом было непослушание и взгляд из-под бровей, как у виноватого мальчишки, принесшего неприятности. — Не повинуешься хану?       — Ну, а я не хочу показывать! Я, может, бабу себе одному на потеху вырезал!       Снова взмыло что-то злое и мятежное в Обсидиане, но он это удавил.       — Тогда я должен изъять у тебя такое непотребство. Отдай.       Душенька надулся, помрачнел, но вскоре понял, что сопротивляться — себе дороже. И возложил в ладонь хана маленькое и пока что грубое деревянное изделие.       — Крест? — хан поднял перед глазами вытянутую фигуру. Такую ставили небрежно на картах уставшие беки, не заботясь о равности длин.       Озарение настигло хана вскоре. И он обратил взор на повесившего голову Душеньку.       — Символ твоей веры?       — Хоть убей меня, но от Господа я не отвернусь… — пугающе ровно огрызнулся юноша.       — Я лишь спросил.       — Вдали от родины вера — то, что помогает не увядать… Не мешай мне тешиться хоть этим.       — Тешься сколько хочешь, — снисходительно отозвался хан и вернул крест, на миг замолкая от соприкосновения с тёплыми пальцами Душеньки. А сам юноша прижал символ к своей груди, словно защищая от покусителя. Обсидиан вздохнул. — Другие ханы заставляют своих жён обращаться к Аллаху и менять имена. Но я не такой, как другие. — Душенька вновь кинул жалобный мальчишечий взгляд из-под лба.       И Обсидиан от трепета внутри утвердился в своей фразе:       — Я делаю всё по-своему… И смотрю на мир иначе… И если для других ханов это всё важно, для меня — это безразлично. Делайте что хотите здесь, только не вредите никому и ничему.       — Спасибо за это… — тихо прошептал Душенька и склонил голову. Хан стоял перед ним, не дыша, только сердце робко, но чётко билось в груди.       Не хотелось уходить. Но и оставаться здесь было почти болезненно.       Глаза правителя бегали по красным щекам, умелым рукам, блеску русых волос и, по сравнению с ханской, малой фигурой.       Не мудрено, что девушки в гареме могли юношей увлечься — было чем.       — А можешь ли ты мне поведать, почему символ твоей веры — это крест? — вопросил хан и медленно прошел к постели, снова по-хозяйски на нее сев. Душенька проводил его хмурым взглядом, но, вздохнув, опустился вновь на пол, в гнездо из опилок, берясь вновь за ножик.       — На кресте распяли нашего спасителя — Христа… — все еще настороженно отозвался молодец, и чиркнул острым лезвием по деревяшке, сдирая ее сухую плоть. — Крест — это напоминание о его страданиях, которые он терпел ради отпущения всех наших грехов.       — А кто его распял? — собою не владея, хан улегся на бок, одни только ноги на полу оставил, внимая Аягөйрә.       — Иудеи. Он явился в Иудею, назвался сыном Божьим, творил чудеса, лечил одним прикосновением… А все решили, что он какой-то самозванец… Его судил прокуратор Понтий Пилат, и он был тем, кто не разглядел в его деяниях злого умысла, но народ жаждал крови и не верил никаким доводам. Так что прокуратор умыл руки и предал его распятию, как бунтовщика. Над Ним издевались, надели венец из терновника, который впивался в плоть, и заставили нести свой крест до места казни на спине. Затем его ступни и запястья прибили к этому кресту. И он воззвал к Отцу, прося простить своих палачей, «ибо не знают, что делают». И раскаявшемуся и так же распятому нарушителю он пообещал, что они вместе окажутся в раю…              — А кем он был? Христос.              — Иисус Христос — сын божий, я же сказал, — теперь голос Душеньки был ровным, расслабленным. Словно бы сейчас он рассказывал о делах на день, а не о религии, которой в ханстве не было места. — Он родился у девы по имени Мария, непорочным рождением. И был рожден, чтобы нести служение Господу на земле. Он был прекрасен внутренне и наружно… Должен был стать Царем Иудейским… Он также превращал воду в вино и мог накормить пятью хлебами пять тысяч человек…       К концу своего рассказа, молодец поднял на свет изделие, покрутил, старательно рассматривая. А Хан молча наблюдал.       — Продолжай… — мягко подтолкнул он, и Аягөйрә тут же обернулся со странным взглядом. А потом вновь ехидно улыбнулся.       — А не хочу более! Я что-то не вижу при тебе книг по грамоте! Пока учить не продолжишь — я не стану учить тебя христианству! — и лицо его как-то дрогнуло, будто он язык показать хотел, да не посмел. Хан усмехнулся.       — Будь по-твоему. Но ты обязан непременно рассказать о всем, о чем спрошу.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      На сим хан покинул покои Душеньки, оставляя того со спокойной душой стругать дальше.       Но вот только на душе у Обсидиана было неспокойно.       Он воротился в свои покои, более жесткие, лишенные обилия подушек и прочего. Уложил свое тяжелое тело и удрученную голову.       И все думал и думал о прекрасном юноше.       Им наверняка завладевает какое-то зло. Злая помешанность, которой нужно противостоять.       И не стыдно перед своим богом юноше за то, как он сводит с ума хана? Ведь ему перед своим стыдно за то, что не может дать отпор этим мыслям и желаниям.       «Женщины моего гарема знают твою нежную сторону… Почему её я знаю лишь урывками? Я твой господин, а ты — мой наложник… Так почему…» — вертел в голове Обсидиан, пока перед глазами мелькали несбыточные сцены. Как он лукаво встанет и подойдет поближе сам, без просьбы и приказа, и сложит свои локти на плечи плененного им хана…       

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      В общей комнате собрали весь скромный гарем хана. Душенька не ведал, что происходит, но сестрицы его быть, уже догадывались обо всем — слишком уж скучными и недовольными казались их лица.       И все вскоре стало ясно, когда в сопровождении эвнуха к ним явился мужчина с доброжелательной и кроткой улыбкой, сев за… решетку:       — Мир вам, рабы Аллаха. — Привечал их мужчина, — хан повелел напомнить вам слова Писания, чтобы сердца ваши были чисты, а деяния праведны.       Душенька зыркнул на остальных. Для них татарский все же более понятен, чем ему, и если он смог примерно уловить суть сказанных слов, то дальше знакомые слова улавливались все реже и реже, и смысл складывался в точно такое же решето, что и ограждало от них богослова. В какой-то миг Душенька попросту утомился и перестал успевать за угадыванием, так что поудобнее уселся и стал пропускать мимо ушей все сказанное. Но затем эта каторга закончилась. Мужчина попрощался и ушел. И тогда по комнате прошлось расслабление. Ефросинья вздохнула вслух, Набу позвала служанку к себе, а Душенька потянулся, разминая расслабившиеся мышцы.       — О чем речь вообще была? — лениво спросил он у девушек, — все прослушал.       — Да опять какие-то нравоучения. Не бери в голову, такое иногда бывает…       — Из-за клетки вещал, будто зверь какой-то! — кинул Душенька, показывая на уже уносимый прочь эвнухами занавес. — На кой?       — Ну, нельзя у них, чтобы с рабынями хана рядом был мужчина! — закатила глаза Ефросинья.       Мария тихо посмеялась, косясь на Душеньку. Тот неловко пересел, понимая прекрасно, на что намек.       — Это тебя надо за решеточку! — поддакнула Злата, тоже чем-то повеселенная. Душенька на них губы надул, но не серчал на самом деле — и сам понимал, что положение его в гареме крайне странное.       И странный приход хана намедни как раз заставил призадуматься.       А не для него ли хан послал читать эти проповеди?

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Бану сидела перед зеркалом, когда к ней прибежала служанка с письмом. Девушка спешно вложила в руки сарай-бий письмо и встала скромно в дверях, сложив вместе руки.       Глаза главной наложницы забегали по ровной вязи текста, довольно короткой, но содержательной. И смяла лист в руках без малейшей эмоции. А затем разорвала на лоскуты.       — Брось в огонь и разогрей мне воду. — Она вложила бумажные куски служанке в руки. — И передай эвнухам мое послание для хана. — Она затем из-за зеркала вынула заготовленный лист.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Хан не любил, когда его звали в харем. Каждый раз это делала именно Бану.       В их обществе к таким делам нужно подходить деликатно, иначе ты будешь осквернен. Впрочем, Обсидиану не мешала эта полупрозрачность и без того понять, в чем суть таких призывов.       Она наверняка надеялась своей открытостью и лаской приворожить к себе безынициативного хана. Возможно, надеялась исцелить или устранить ту причину, почему здоровый со всех сторон мужчина не посещает свой харем. Хотела стать первой женой, у которой он бы утешал разум и тело.       Но он в последнюю очередь будет рассказывать дочери другого хана, что его чресла от вида женщины не пылают. Небезопасное это решение.       Так что и ему приходится осторожничать, пытаться не показывать неприязнь, ответно играться с воображением и мыслями наложницы.       Долго смотреть в лицо, будто то услаждает взор. Давать за себя немного подержаться. Парировать косвенные вопросы, развеивая их в напряженном воздухе.       Все же, сарай бий имела меньше наглости упрекать в чем-то хана, и потому никогда не призывала его к объяснению своей отстраненности.       И вот он, изнуренный, вновь явился в свой харем. Но пусть его глаза опять упали на порог комнаты юноши, сам он прошел в другую, чтобы встретиться с чернобровой татаркой.       — Мой хан, — воздушно проговорила она и встала с постели, на которой его ждала. — Как твое здравие? Ты не утомлён?       — Утомлён, и я предпочел бы вскоре пойти в свои покои… Душ моя, для чего ты вызвала меня?       — Хан мой, когда мулла напоминал нам о благодетелях, я не могла не задуматься, как и в первые дни, о том, для чего ты поселил к нам русского юношу. Успокой мою душу, скажи мне, не эвнух ли он?       Обсидиан на миг растерялся, глядя в пронзительные черные глаза девушки. И, проморгавшись, быстро собрался.       — Не эвнух. Но я с ним не раз разговаривал, и склонен думать, что он благоразумен и порядочен. Не бойся его.       — Но как же, хан мой? — возразила она впервые, и тем самым опять что-то сбила внутри у Обсидиана. — Я подглядела один раз, еще в первые дни его пребывания здесь, как он ходил в покои другой девушки ночью! — у хана сердце сбилось с ритма и поплыло перед глазами… Неужели…? — Да и слухи ходят некоторые… — продолжала Бану, беря хана за руки, пока он не осязал ничего. И земли под своими ногами. — Говорят, что даже если русским больше одной жены иметь нельзя, они все равно этот запрет нарушают. Даже их муллы, не знаю, как их там называют…       — Я понял… Твои опасения. — Хладно отозвался Обсидиан, уходя от прикосновений. Изнутри у него в самом деле рвалась ледяная вьюга. И больно острые снежинки резали плоть изнутри. — Я разберусь.       Он затем вышел, ничего не видя перед собой.       В голове метались, сгорая в пламени страсти и ревности, воспоминания с наглым зверем.       Его страх, прикрытый нахальной агрессией, моменты покоя, тоскливое песнопение по заснеженной дороге, усердие учения, короткий проблеск чего-то нежного.       Так неправильного этого желать для себя одного. Так неправильно желать другого мужчину и быть в гневе от того, что нельзя его вкусить.       Хан, не чувствуя мира вокруг, не ощущая, как ступают ноги по полу и как отворяет дверь рука, вломился без предупреждений в покои Аягөйрә.       Юноша был на своем месте. Снова вырезал что-то из дерева в свете свеч и поднял взгляд.       Хан задыхаясь в духоте тесной комнаты, стянул с лица маску, которую носил практически всегда.       — Ты чего, хан? — буднично спросил Душенька. Каков наглец. Даже не пытается разжалобить.       — Скажи мне на милость, — он подошел ближе и выдернул нож из руки у ничего не подозревающего юноши. — Как ты относишься к зина?!       Теперь лицо юноши переменилось, тревога застыла в его бровях, и он поднял руку перед собой.       — Постой, хан! Не доводи до греха! — оглянувшись на нож, Обсидиан отбросил его в сторону и наступил ближе, хватая молодца за запястье. — Чего ты хочешь?       От вопроса хан только сильнее сжал челюсти от бурлящих внутри яростных чувств. А карие глаза напротив смотрели с искренним непониманием и испугом.       — Тебя хочу! — выдался отчаянный рык, и он челом о чело ударился от досады, задыхаясь своим горем. — Хочу, чтобы ты только моим был, — сипел он, причитал, сбавив громкость, прямо в лицо юноши. — …Уже сколько времени муки испытываю из-за тебя. Горю тобой. Так что умоляй. Уговаривай. Сделай что-нибудь, чтобы я больше помыслить о тебе не мог!       Душенька пораженно молчал несколько секунд, в которые хана уже трясло. Ведь на запястье рукав такой тонкий, даже чувствуется тепло, идущее от жарких молодых жил. Ведь лицо его так близко. А он молчит. Не запрещает. Не отклоняется.       — …так ты… в самом деле к женщинам любви не питаешь… — только проговорил медленно Душенька.       — И это все, что ты скажешь? — и все же порыв гнева сдуло. Он растворился, словно облако о горный хребет.       — Ты хочешь, чтобы я тебя отговорил? Для чего?       — Потому что это харам. Это неправильно. — Стыло прорычал хан. Уже так жарко не получалось, хотя внутри все еще все металось, как в диком урагане. — Аллах запретил мужчине искать утеху с мужчиной.       — Вот оно как… Жестоко… — Душенька невесело хмыкнул, опуская глаза. — В моей вере тоже к этому относятся, как к греху, но, знаешь, что мне говорил мой дядька?       Хан молчал, внимая в опустошенности. Все внутри выгорело. Остыло. Но глаза неизменно изучали лицо юноши так близко. Любовались, словно на прощание.       — …Он говорил мне, что если двух людей внезапно посетила взаимная любовь… То не просто же это так. Значит, Господу так угодно. Это по его задумке такое светлое чувство пришло… А будь это происки нечистого, то чувства эти были бы разрушительны… Я не считаю, что должен тебя отговаривать… Позволь любви просто быть… Даже если ответа не будет, лучше найти в этом чувстве что-то созидательное… Она ведь наполняет силами и вдыхает жизнь…       Выжженная пустошь в груди хана надломилась, пошла трещинками глины, чтобы обнажить что-то новое. Внутри робко и хрупко стало что-то прорастать, словно по заговору этого юноши, пришедшего из иного для него мира.       — Как же все просто в твоем мире… — надломленно всхлипнул Обсидиан и не сдержал себя. Сердце заныло, словно раненый волк, и он поцеловал юношу. Раз. Второй. Сипло вздохнул, отпуская запястье и вместо этого обнимая за шею. Роняя на постель, в ворох подушек, прижимая к себе и тая от того, как по жилам течет какое-то новое чувство.       Удовлетворенное вожделение.       Тепло чужого тела. Твердь мужского стана. Ощущение его дыхания на плече и под ребрами.       Как сладко это нарушение…       Черный мягкий бархат заволакивает измученный разум…

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Пробуждение хана было… Иным.       Прежнее всегда ощущалось как жаркий удар раскаленным песком в лицо. Бодро, сурово.       Но сейчас оно было нежнее аромата розовой воды. Слегка остыли за ночь покои, и оттого приятней было находиться в тепле мягкой-мягкой постели.       Хан как будто впал в беспамятство вчера, но он знал и чувствовал, что хоть в чем-то не допустил харам. Душенька, раскинувшийся столь же безобразно на постели, был одет, только немного кафтан сполз с плеча, показывая рубаху.       Любуясь безмятежностью чужого сна, размеренным румянцем на щеке у юноши, Обсидиан осторожно подтянул на место ткань и поднялся, однако, ощущая, что теперь ситуация едва ли стала легче.       Никого не будя, хан тихо собрался и ушел, тревожа только сонных сакчы.       И так хорошо думалось на алой заре. И так легко дышалось морозным воздухом.       Весь мир вокруг ощущался совершенно новым.