Дань

      — Что мне писать в распоряжении, хан? — вопросил ярлыкчы Фарадей, сидящий за маленьким столом с пером наперевес и готовый писать все, что велит его хан.       Повезло иметь такой исключительный талант поблизости. Столько писарских дел он нес на своих плечах с задором и терпением. Начиная от всех распоряжений, дарственных и прочих документов, заканчивая всякими прихотями. В том числе обучение Обсидиана русскому…       И составлению словаря.       Сейчас измученный думами хан склонил отягощенную голову.       — Как подавим мятеж — заставим давать дань в большем объеме в качестве наказания. К следующему сроку вернем к обычному. — Обсидиан выждал, позволяя писарю быстро наскрести чернилами на грамоте слова. И пытался в пустой от усталости голове собрать хоть какие-то воспоминания по делу. — Не могу припомнить точно, так что пусть будет так: все отдают все то же самое, что и прежде, но вдвое больше. На том закончим. А также я объявляю общий сбор, призываю всякого желающего биться на моей стороне и взамен получить то, что удастся отнять у врага.       Фарадей покорно записал его волю и смачно надавил печатью на бумагу, чтобы пропечатался каждый элемент узора — капюшон, круг и столб с перекладиной .       — Будь свободен. — Тихо приказал Обсидиан, отпуская закончившего свой труд ярлыкчы. Мужчина смиренно кивнул, собрал бумаги и пошел с ними прочь, надежно прижимая к груди связку ханских печатей.       И когда хан остался наедине с собой, он испытал страшное облегчение с настолько же страшным омрачением. Он склонился над своими коленями, ловя свое чело ладонью и сильно жмурясь, словно от головной боли.       Потому что в его голове в самом деле как будто поселился неистовый зверь, царапающий когтями все изнутри.       Всякий раз, стоило бы остаться без дела, ему вспоминался его… Наложник.       Что это? Желание его заскучавшего разума найти себе потеху? Интерес к чему-то новому, непонятному, но доступному к изучению?       Он не мог от скуки не пропустить мимо ушей чьи-нибудь отчеты, потому что сразу вспоминал чужие фырканья в библиотеке.       Он не мог пройтись пару минут на свежем воздухе для разбавления своих тревог. Потому что, видя вытоптанный снег, вспоминал следы чужого побега в саду гарема. Теперь он понимал, отчего там снег до земли был взрыт.       От этого хану в моменте даже стало тошно.       Так что он призывал с вечера эвнухов к себе, вещая монотонно и спокойно в своих покоях.       — Мой наложник в добром здравии?       — Все верно, хан. — Кротко отозвался мужчина, пока длинноволосый правитель медленно затачивал свой кинжал, оценивающе присмотрелся к блику металла.       — В таком случае, на заре приведите его ко мне, а вечером, наверное, через часа два после заката, уведите обратно.       Обеспокоенные евнухи округлили глаза, но, поймав взгляд хана из-под тяжелых бровей, тут же опустили глаза.       — Слушаемся.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Душенька преспокойно спал, вцепившись в подушки изо всех сил.       Но его безмятежное утро прервала даже не легконогая служанка, принесшая еду, а два мужских баритона, что-то требующие от него громко и беспощадно.       — А? — сонно вопросил он, поднимаясь и думая с перепугу, что его опять потащат хлестать розгами. Но нет, его не хватали, не вытягивали из постели. Только что-то настойчиво повторяли.       Душенька наспех оделся, вопрошающе глядя на них, и тут же удивился, когда ему накинули на плечи шубу и развернули в сторону выхода.       — Постойте, я с сестрицами-то не попрощался! — воскликнул он и попытался вывернуться, обернуться на общую комнату, что была еще тиха и темна. И только на улице, под морозью еще не сошедшей ночи, он увидел едва рыжеющие небеса.       Отчего ж его так рано вывели прочь? И забрать ничего не дали!       Тревога засела раскидистым и голым терновником в груди. Душенька шел, не дыша, ведомый крепкими руками. Его увели со двора гарема. И по небольшому огороженному перешейку привели к большему дворцу.       Неужто хан его сам изволил к себе пригласить?       Душенька собрался, ничего вокруг не замечая, оказался у дверей в покои хана.       — Кер! — подогнали, толкая под спину ближе к двери. Душенька стушевался, но, вдохнув полной грудью, открыл дверь и нахмурил сильно брови.       Он встал в проходе. За ним закрылась дверь так резво и дерзко, что его передернуло.       Словно в большую клеть с рысью закинули зайца.       Хан преспокойно сидел на краю своей роскошной постели, и волосы его, длинные-длинные, разлеглись хаотично на плечах, одетых в лёгкие спальные одежды.       — Извини, что потревожил так рано и не сказав ничего. — Заговорил хан ещё сонливо, но уверенно, и поднялся.       Душенька вновь чуть не упал от того, как ослабли ноги, но выстоял видя как хан отходит в сторону.       Его взор обратился к низкому столику в отдалении. Там стояла стопкой какая-то одежда. А рядом, прислоненные к стене, стояли два лука и колчаны.       — Ты умеешь охотиться? — вопросил хан, прежде всего подбирая стопку одежды в руки.       Душенька, подняв глаза на своего пленителя, бахвально ухмыльнулся:       — Обижаешь! Каждый мужик в моей деревне умеет! Иначе не прожить…! — и вещи были вложены ему в руки. Тёплые штаны из овчины и обмотки на ноги из шерсти. А также меховая шапка.       — Тогда, стало быть, и верхом ездить умеешь. — Заключил хан, и его губы коротко дрогнули в улыбке. — Одевайся, мы едем с тобой охотиться.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Пока спал мир, пока едва ползло из-за горизонта солнце, хан с наложником тихо выехали верхом на двух конях. Даже собак не взяли.       Душенька молчал, не ведая, как к этому пришло. И даже не заметил в рассуждениях карету, укрытую тенью.       Обсидиан смотрел на дорогу и вёл за собой молодца в зимние белые дали. Недавно опять выпал снег, и все дороги запорошило белизной.       — Что-то ты сейчас не многословен… — заметил Обсидиан, тихо подстёгивая коня. — Неужто не нашлось ещё причин меня в чем-то обвинить?       Душенька, румяный от мороза, прибодрился.       — Не поверишь, хан, я тебя денно и нощно проклинаю! — начал заносчиво юноша. — Я уже писанину твою выел всю, а по-прежнему ничего не понимаю на твоём языке! Мужики мне что-то говорили, а я не разумею — слов таких не знаю! В учении важна постоянность! А ты мне и минуты в день совсем не уделяешь!       — Значит, ты меня призываешь учить тебя? А не хочешь ли ты, чтобы я нанял тебе человека, который бы тебя научил?       Душенька, горящий праведным гневом, вдруг затих, и плечи его с лицом опустились.       — Если они только не станут меня бить по рукам за ошибки. — Буркнул он, — я и без того одну грамоту изучил болью, кровью и слезами, не хватало совсем пальцы отбить за второй!       — Ты вынес розги до крови и хворь, и при том боишься ударов по рукам?       — Мы все боли боимся. — Пространно отмахнулся Душенька с померкшими глазами. — Знаю я, что без неё жизнь не прожить… — он захотел сказать что-то еще, однако запнулся, продолжил в тихом тоне, — но каждому хочется её как можно меньше…       Обсидиан, внимая этой перемене, поджал губы и резво отвернулся.       — Мне очень жаль, что под моим покровительством с тобой случилась такая жестокость. Я не позволяю так сурово наказывать за малую провинность, правда. Побег — это меньшее из зол, что ты мог совершить.       Душенька кинул косой взгляд на хана, прежде чем набодрить плечи вновь и выпрямиться в седле. Покачивания конного шага слегка баюкали после прерванного сна. И боль в седалище напоминала о том, как давно он не садился верхом.       — А ты милостивее, чем я мог подумать… — заявил Душенька и склонился к шее коня, снимая варежку и проводя по плотной короткой шерсти. — При первой встрече я ждал, что ты натешишься мной, как скоморохом, и казнишь.       Обсидиан мрачно помолчал.       — Что такое «скоморох»? — протянул вопросительно хан. Душенька повернул в его сторону голову. И прыснул, загоготал.              — Прости-прости! — начал умолять он, силясь подавить свой приступ веселья под взглядом внимательного хана. — Просто я в какой-то момент позабыл, что ты не до конца разумеешь мой язык! Скоморох — это тот, кто шутки шутит и веселит других. Всего-то и того!       — А, мы таких называем кунак.       — Кунак… Кунак-кунак-кунак, — начал повторить Душенька, дабы слово запомнилось четче и отпечаталось на языке.       Обсидиан, наблюдая за его попытками, ухмыльнулся, да решил проверить раннее предъявление.       — Туган, синең һөнәрең нинди?       Душенька тут же вздрогнул, обратил взор к хану, растерялся, глазами забегал с открытым ртом, немало веселя прищурившегося от улыбки хана. Только ткань на лице прикрыла улыбку.       — Мин… — начал он, чуть ли не страдальческим стоном, — овец… карыйм… кайчак урманда ит алам.       — Ты — тот, кто следит за скотом? — уточнил Обсидиан терпеливо. И нарадоваться отчего-то он не мог…       — Я пастух… Ну… Вообще, мне многое приходится делать в течении года. Я и охотиться — охочусь, и рыбачу, если надо. И вот, пасу овец… И плотничать могу.       — Кто твой предок? — вопросил тогда Обсидиан. Душенька замялся, пожал плечами.              — Белмим! Меня с младенчества дядя призирает. А он мне ни о ком не рассказывал… Поди сам по брату тосковал и заговорить никак не мог. — Беззаботно, да с нежной тоской, отозвался Душенька, — да я и не думаю, что мать с отцом мои чем-то отличались от других сельчан… Тоже, наверное, охотник да пастушка.       Хан отвел в сторону глаза, услышав эту повесть о чужой судьбе. Не нравилась ему эта прохладная тоска, и он стиснул покрепче поводья.       — Хочешь ускориться? — вопросил хан. Душенька, ленно разомлевший от безделья и покачиваний, снова вдруг проснулся и не ожидал за собой, что захочет это услышать.       — Да. — Кивнул он и подсобрался. Тогда хан пришпорил коня, и тот перешел на рысь, а затем — галоп, взметая снег, как пыль. Засвистел мимо морозный воздух. Хан оглянулся из-за плеча, чтобы увидеть, как наложник его поспевает следом и рвется быстрее, дабы поравняться. И глаза его блестят задором.       Так отрадно это наблюдать…

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Они гнали коней, пока не утомили их, и позже вновь вернулись к прежнему темпу. А затем и того медленнее — высматривая в дикой местности добычу.       Они сняли с тел луки, пребывая наготове. Стрелы лежали в оголенных от варежек перстнях. И Обсидиан вел коня без рук, весь во внимании. Ловил, осязал каждое дуновение ветра.       Но сзади, за спиной, где был наложник, не зазвучал свист стрелы. А он столько времени доверчиво и уязвимо подворачивался…       — А ты милостивее, чем я подумал… — проговорил со вздохом хан. — Или опасливее… Невдомёк тебе разве, что в твоих силах оборвать мою жизнь одним движением руки и умчаться домой верхом?       Проговорив это, Обсидиан ленно обернулся. И в самом деле не увидел поднятой на себя стрелы. Душенька лишь моргал с недоумением, весь зарумяненый морозом.       — Я и не подумал об этом. — Усмехнулся наложник. — И я бы сейчас с радостью пошутил злую шутку да поднял на тебя лук, но не душегуб… Я, наверное, слегка слукавил, говоря, что я только и делаю, что хозяйства разные веду… И сейчас я вновь буду себе могилу рыть перед тобой, но я дитя попа, раб божий, последователь Христа.       Но сейчас ни в тоне, ни в лице Душеньки не было той же наглости и надменности, что в прежние смелые заявления. Сейчас его тон был ровен.       — И потому вот так уйти я не могу. Я не желаю брать на душу такой грех. Да и если я уйду, то я брошу нуждающихся во мне. Во мне нашли утешение твои рабыни. Ведь я им стал как священник. Дать исповедоваться, отпустить грехи, помолиться за здоровье близких, оставшихся далеко… Им это нужно.       Хан смиренно молчал. Отвернулся к бескрайним белым просторам.       И тут же заметил копошение далеко-далеко. Белый и круглый, из ниоткуда вылез заяц. Хан беззвучно поднял лук, натянул тетиву. Скрипнула продрогшая от холода дуга.       Молодец равнодушно перевёл глаза туда, куда хан целился. Продолжил чуть потише:       — Я буду лишь надеяться, что Господь выбрал для меня путь с меньшей болью… Что если я тебе наскучу, то ты просто выдворишь меня восвояси, а не казнишь…       Хан отпустил стрелу. Визжа, она пронзила тишину и попала зайцу прямо меж ушей. И зверя след простыл в тот же миг. Только комок снега упал с пошатнувшегося куста.

Ξζ➴ ⋞⋖✳ ⋗⋟➶ξΞ

      Возвращались они с небольшой добычей в вечерней густой синеве. Душенька от скуки запел себе под нос какую-то свою песню, и размягченный Обсидиан не стал возражать — прислушался.       — Ах ты, степь широкая, степь раздольная… — протяжно пел пастух, пастор и охотник в одном лице, — широко ты, матушка, протянулася…       Свежий воздух нагнал сон, и наложник, перестав петь, бесстыдно, глубоко зевнул. Хана потянуло тоже, но он сдержался, подавил себя, прикрыв глаза и проехав верхом мимо какой-то колымаги к вратам.       В тайне от большей части ханского дворца, они воротились обратно в покои к Обсидиану.       Оказавшись вновь наедине, в тусклом мраке и тишине, румяный молодец оглядел теплую одежду, дарованную ханом. И, кротко поразмыслив, принялся снимать ее.       — Постой, — возразил хан и придержал на его плече теплую шубу. Душенька поднял глаза, полные недоумения. — Оставь себе. В гареме тепло, но если ты надумаешь опять бежать, то пусть у тебя будет шанс не погибнуть от холода.       — Так отчего ж тебе сразу не отпустить меня на все четыре стороны? — ухмыльнулся Душенька, хана от его наглости покоребило.       — От того, что ты мой раб. — Стараясь быть хладным, отмахнулся Обсидиан и тут же отвернулся, руку убирая.       Тут же скрипнула дверь. На пороге встали робко, словно оленята, двое эвнухов, опустив головы и сложив у груди руки.       — Ханым, рөхсәтме? — вопросил один из них.       — Кер, — кивнул хан, вставая передом, статно и строго. — Аны кире алып китегез.       Ни живы ни мертвы, словно деревянные, эвнухи подошли и взяли под локти Душеньку, не издавая более ни звука. А молодец, нахмурившийся и раздосадованный, что его таскают, как тряпичку, руки вырвал и повернулся к хану напоследок, наказательно поднимая палец.       — Я тебя заклинаю прийти ко мне вновь в скором времени и учить грамоте! Знал бы ты, как мало я сейчас из ваших речей понял!       Хан позабавленно прищурился на него и ничего не пообещал. Просто проводил глазами, пока слуги уводили русского парня прочь.       А затем, когда все звуки растворились, Обсидиан тяжко вздохнул и сел на свою постель.       Тело так устало, но, стало быть, он от тревог и сегодня спать не будет…       Будет лежать и вспоминать голос, до слез тоскливо поющего свою народную песню. И видеть на фоне снежной белизны его черты точеного лица.