Непроявленная реальность

Тяжелая липкая пелена сна так и не развеялась к утру, оставив Джона в состоянии глубокого, въедливого раздражения. Каждый нерв будто натянутая струна, готовая порваться от малейшего прикосновения. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом антисептиков, химических реагентов и невысказанных мыслей. Он сидел в своем кабинете, царстве стерильного порядка и безмолвных машин, которое несколько дней назад стало ареной для самых дерзких и отчаянных испытаний. Именно здесь, среди блестящих поверхностей столов и призрачного свечения мониторов, он провел тот роковой эксперимент. Именно здесь, в этой позолоченной клетке собственных амбиций, он ввел прокс в кровь своего брата, едва не переступив грань между научным поиском и хладнокровным убийством. «Как же так произошло... Мы ведь не настолько разные». Он ведь тестировал его на себе. В различных дозах, часть из которых превышала ту, что он ввел Ло… Почему он в порядке, а сердце его двойника остановилось на несколько самых ужасных в его жизни минут? Каждая секунда тогда казалась вечностью, расчерченной острыми бритвами ужаса, замершего в груди. Он видел, ощущал эту бездну, где жизнь могла оборваться по его воле, по его просчету. Слишком близкая ему жизнь. Холодный пот тогда струился по спине, ледяной хваткой сжимая легкие, а мозг, обычно безупречно функционирующий, лихорадочно искал выход, проклиная собственную дерзость. Как бы глупо тогда это не казалось, но он молился… Всем высшим силам, известным и забытым Богам, в которых не верит, лишь бы снова услышать писк датчика. Лишь бы прямая линия снова взлетала и падала. Он снова и снова погружался в кипы распечаток, таблиц, графиков, каждый из которых представлял собой скрупулезный анализ физиологических параметров. Его пальцы, привыкшие к точности и стерильности, скользили по бумаге, выискивая малейшие аномалии. Острый карандаш с математической выверенностью оставлял пометки на полях, выделяя нестыковки, гипотезы. Его аналитический ум работал на пределе, пытаясь собрать разрозненные фрагменты данных в единую, логичную картину. Существовала определенная, неоспоримая корреляция между введением прокса и последующими аномалиями, что привели к катастрофическим последствиям. И теперь в его расчеты вкрадывалась новая переменная: Эграссель. Он определенно как-то связан со всем этим… Но как именно Джон понять не мог. В его мозгу, словно в синхротроне, ускорялись мысли, пытаясь найти связь между этим мистическим феноменом и введенным им соединением. Возможно, прокс был лишь катализатором, открывающим двери для чего-то гораздо более древнего и могущественного, что дремало в генетическом коде их рода. Внезапно его концентрацию, хрупкую, как стеклянная нить, разорвал звук. Негромкий, но намеренно нарушающий уединение. – Тук-тук? – Прозвучало за порогом, с излишней игривостью для этого времени суток и этого места. Раздражение, мгновенное и жгучее, подступило к горлу. Его плечи напряглись. – Я занят, – отрезал Джон, едва ли повернув голову. Ему претила сама мысль о том, чтобы прерывать свой мыслительный процесс ради пустых разговоров. К тому же, его нынешнее настроение абсолютно не располагало к общению с этими тупыми болванами-мафиозниками, чья интеллектуальная ограниченность была для него таким же очевидным феноменом, как закон всемирного тяготения. Их мир, сотканный из примитивных инстинктов и грубой силы, казался ему чуждым, грязным и редко оправдывающим свои принципы. Из-за двери донесся низкий, утробный звук, более похожий на предупреждающий рык крупного хищника, чем на обычное покашливание. – Кхм-кхм. – За дверью послышался притворно-прочищающий горло звук. – Чем этот ты так занят, что не можешь выполнять свою работу? От этих слов, прозвучавших с такой неприкрытой властностью, внутри Джона моментально все похолодело. Не просто остыло, а обледенело, будто кто-то вылил ему в кровеносную систему жидкий азот. Сердце сделало болезненный рывок, пропустив удар, а затем бешено ускорило бег, пытаясь вырваться из грудной клетки. Каждая клеточка, каждый нерв моментально напряглись, приводя тело в состояние готовности. Он узнал этот голос. Джон медленно, с театральной небрежностью, развернулся в кресле. Его губы, тонкие и бледные, плотно сжались, растягиваясь в подобие улыбки, которая не достигала глаз. Секунда, потраченная на это действие, казалась вечностью, растянутой до бесконечности, в течение которой ему приходилось заново собирать свое рассыпающееся на части самообладание. Каждый мускул напрягся, подавляя внутреннее сопротивление. – Евсей, – выдохнул он, почтительно кивнув. Признание. Признание превосходства, которое он ненавидел всем своим существом, но которое было абсолютно необходимо для выживания. Он презирал сам акт пресмыкания, но перед этим человеком, этим воплощением неумолимой силы, выбора не оставалось… Иначе в мире станет еще на одного человека с фамилией Харрис меньше. Стены, которые Джон возводил вокруг себя годами, кирпич за кирпичом, чтобы не подпускать никого близко, чтобы не испытать вновь невыносимой боли потери, это мерзкое чувство брошенности, ненужности, одиночества, сейчас казались лишь хрупким барьером перед этой неприкрытой властью. Потому что если Евсей захочет залезть к нему в душу – он беспрепятственно вывернет ее наизнанку и оставит гнить с зияющей раной, которую Джон так старательно сшивает временем и добровольным самоуничтожением. Окинув мафиози быстрым, профессиональным взглядом, Джон мгновенно отметил, что тот держался за левое плечо. «Опять пулевое...», – мелькнула на подкорках сухая констатация факта. Ни удивления, ни сочувствия, лишь привычное раздражение от неизбежности чужих проблем, которые теперь становились его. – Выходное отверстие есть? – Спросил Джон, поднимаясь с кресла. Его руки, неожиданно холодеющие, уже машинально тянулись к набору инструментов, хранящемуся в стерильном металлическом кейсе на рабочем столе. Каждое движение было выверено, отточено годами практики, скрывая внутреннюю борьбу… Его руки в перчатках, обычно такие уверенные, сейчас казались ему чужими, пальцы слегка покалывало от нервов. – Нет, – произнес мужчина, с вальяжной грацией, свойственной хищникам, устраиваясь на белой дерматиновой кушетке. Его жесткое тело, излучающее первобытную мощь, казалось инородным на фоне этой стерильной чистоты. Евсей был зрелым мужчиной под два метра ростом, с кожей, опаленной солнцем, широкими плечами и короткой, аккуратно подстриженной сединой, придающей его облику суровое благородство. Глаза его, цвета темного шоколада, внимательно и цепко изучали Джона. На лице виднелась небольшая щетина, которая, казалось, лишь подчеркивала его брутальность. «И возраст…», – мысленно добавил Джон. На шее покачивался массивный золотой крест, а на обеих руках поблескивали тяжелые перстни. Сейчас он был облачен лишь в простой подрясник, напоминающий одеяние священника, а привычная роскошная черная шуба с густым серым мехом, которую он обычно носил поверх, отсутствовала. Приблизившись, Джон почувствовал запах. Смесь пота, крови, пороха и недешевого табака. Волна тошноты, едкая и настойчивая, подкатила к горлу. Он сглотнул, заставляя себя дышать ровно. Он надел вторую пару нитриловых перчаток, поверх первых. С той же педантичностью он надел хирургическую маску, затем очки. Движения были быстрыми, автоматическими. Аптечка, скальпели, зажимы, антисептик. Он разложил все на передвижном столике, подкатив его к кушетке. Кровь медленно просачивалась в стерильный воздух, вызывая острое отвращение. Дело было не в страхе – к ней, как к любой биологической жидкости, он относился с клиническим безразличием. Он ненавидел трогать ее, ощущать ее липкую, теплую субстанцию, даже сквозь защитный барьер перчаток. Это было глубоко укоренившееся проявление мизофобии, искаженное до степени контроля над любыми внешними загрязнениями. – Ты побледнел, Харрис, – пророкотал Евсей, растягивая губы в хищном оскале, демонстрируя почти идеальные зубы. Он подался вперед, сократив дистанцию, и прошептал эти слова прямо Джону на ухо, его теплое дыхание коснулось мочки. Этот акт вторжения в его личное пространство, намеренное нарушение барьера, вызвал волну мурашек, пробежавших по спине Джона, не от страха, а от глубокой неприязни. Джон не ответил. Его лицо, и так бледное от недосыпа и внутреннего напряжения, теперь напоминало матовую маску из мрамора. Сарказм, обычно готовый сорваться с его губ, был погребен под наслоениями самоконтроля. Он лишь наклонился чуть ближе, его движения стали еще более размеренными, почти роботизированными. Аккуратно, кончиками пальцев, он отодрал прилипшую ткань. Под ней зияла рваная дыра, из которой сочилась алая, темная кровь. Края раны были воспаленными, вздувшимися. Пуля, судя по всему, засела глубоко. Его взгляд скользнул по инструментальному столику. Все было разложено в строжайшем порядке, каждый скальпель, каждый пинцет блестел в свете операционной лампы, отражая стерильную чистоту. Он взял флакон с физраствором. Джон щедро смочил марлевые салфетки, затем, подавляя очередной приступ отвращения, начал аккуратно, но решительно очищать рану. Грязь, запекшаяся кровь, фрагменты одежды – все это удалялось методичными, круговыми движениями, каждый раз выбрасывая использованную салфетку в специально подставленный стерильный контейнер. По мере того, как верхние слои загрязнения сходили, открывалась сама рана – глубокая, с багровым ореолом вокруг входного отверстия, края которой были отечны и местами рваны… Он иссек края. Запах антисептика смешивался с едким, металлическим ароматом крови, проникая сквозь маску. Джон сконцентрировался, позволяя своему разуму погрузиться в абсолютную точность, отсекая все эмоциональное. Он взял стерильный анатомический пинцет и начал осторожно исследовать полость раны. Каждый миллиметр, каждое движение было медленным, выверенным, без малейшей дрожи. Кончик пинцета скользил между поврежденными волокнами мышц, ощупывая, ища. Он должен был точно определить траекторию пули, прежде чем что-либо предпринимать. Внезапно он ощутил легкое, но отчетливое сопротивление – твердый предмет. Он аккуратно развел края раны, используя внешнюю сторону, чтобы обеспечить лучший обзор. Его дыхание стало еще более ровным, почти незаметным. Он почувствовал, как кончики захватили кусок металла. Евсей застонал, его костяшки побелели, вцепившись в край кушетки. Джон чувствовал, как под ним дергается могучее тело. Он игнорировал это. Все его внимание было сконцентрировано на траектории, на силе тяги. С глухим, сочным звуком пуля вышла. Деформированный свинцовый цилиндр упал в металлический лоток с глухим лязгом. Теперь требовалась тщательная ревизия. Он промыл полость раны еще раз, затем проверил наличие мелких осколков или инородных тел, используя тонкий зонд, после чего дренажировал ее. Затем Джон взял иглодержатель и изогнутую хирургическую иглу, уже заправленную прочной синтетической нитью. Шитье раны было для него сродни каллиграфии. Первый стежок прошел через кожу, мышцы, создавая идеальную петлю. Джон затянул нить с ювелирной точностью, чтобы избежать излишнего натяжения тканей, но обеспечить их плотное сопоставление. Его пальцы двигались с удивительной грацией, создавая ровные, аккуратные стежки, один за другим. – Аккуратные у тебя ручки, Харрис, – раздался над самым ухом низкий, хриплый голос, а горячее дыхание с примесью табака и алкоголя обожгло кожу. – Такие длинные пальцы… Прямо как у пианиста. Джон не отреагировал, сосредоточившись на завязывании узла, однако его пальцы под перчатками на мгновение похолодели. Это не был комплимент. Это была оценка, как оценивают инструмент или кусок мяса. – Представляю, как они по клавишам бегают, – продолжил Евсей, и Джон почувствовал, как тяжелый взгляд скользит по его согнутой спине, по кистям рук. – Или по чему-нибудь еще... Такой контроль редко встретишь. Жалко, что прячешь их в этих своих перчатках… Словно боишься запачкаться. А жизнь, Джон, она грязная. Внутри что-то екнуло. Что-то судорожно и болезненно закололо, сжалось, подогнав к горлу тошноту. Он сделал следующий шов, чуть более резко, чем требовалось. – Молчишь? – Евсей усмехнулся, и от этого звука по спине Джона побежали мурашки. – Это я в тебе ценю. Большинство – трещат без умолку, как сороки. А ты... Само очарование, когда делом занят. Хочется взять, да посмотреть, что у тебя внутри в этот момент. Сломается ли хрупкое, если надавить... Или запищит, наконец. Рука Джона дрогнула. Игла едва не соскочила. Он мысленно представил эти самые пальцы – широкие, грубые, унизанные золотыми кольцами, – сжимающие его горло, ломающие кости. Это были игры кошки с еще живой мышью. – Интересно, – продолжил мафиози, его голос стал тише, интимнее, отчего стало только страшнее. – А если снять с тебя это белое пальто... Эту маску врача и твои нелепые очки... Что останется? Джон чувствовал, как под взглядом Евсея его собственная броня становится прозрачной, хрупкой. Каждое слово было щелчком по этой броне, проверкой на прочность. Он завязывал очередной узел, вкладывая в это движение всю свою ненависть и отвращение. – Тц, скучный ты. Он замолчал, дав Джону закончить последний шов. Воздух в лаборатории повис густой, тяжелой пеленой, наполненной невысказанными колкостями и приторным запахом крови. Джон отрезал нить. – Готово, – его голос прозвучал механически, без интонации. Он отступил на шаг, срывая с рук перчатки. Кожа под ними была бледной, почти восковой. – Инструкции ты знаешь, – отчеканил Джон, отодвигая тележку. Он не смотрел на Евсея. Не видел, как он ушел, но почувствовал, как посмотрел на него. Как будто еще чуть-чуть и один взмах могучей рукой сломает ему шею. Джон повернулся к раковине и с отвращением швырнул перчатки в специальный контейнер для биологических отходов. Затем включил воду, ледяную, и подставил руки под мощную струю, яростно натирая их мылом, смывая не только кровь, но и невидимое прикосновение этого взгляда, тяжесть этих слов. Он смывал саму возможность того, что когда-нибудь этот человек сможет дотронуться до него по-настоящему.

***

Лололошка принял решение объявить сегодняшний день своей личной зоной, свободной от обязанностей, тревог и бессмысленной беготни. Он официально взял выходной. Мысль о том, чтобы в его нынешнем, выжатом до состояния ошметок от лимона состоянии садиться за руль и носиться по городу, лавируя между машинами и развозя нетерпеливым клиентам их заказы, вызывала у него внутренний, почти физический протест. Это было бы не просто глупостью; это было бы добровольным самоубийством, растянутым на несколько часов тупого, автоматического труда. Ну, или просто самоубийством. Его реакции были заторможены, веки налились свинцовой тяжестью, а сознание периодически уплывало в короткие, тревожные отключки, где образы вчерашнего смешивались с тусклой реальностью. Он позволил себе ненадолго провалиться обратно в пучину небытия, пока его необычный гость погрузился в изучение пыльного школьного учебника по физике… Эта книга была реликвией из другой, почти забытой жизни, которую Лололошка в далеком седьмом классе успешно и с чистой совестью забыл сдать в библиотеку. Теперь она лежала в руках длинноволосого блондина, которому он полчаса назад объяснял, как работает оплата картой… Проснуться пришлось. Лололошка потянулся, чувствуя, как каждый мускул в его теле ноет тихим, однообразным гулом нежелания к этому действию. Он повернул голову на подушке, и его взгляд упал на Эграсселя. Он сидел с идеально прямой спиной, его пальцы с изящной осторожностью перелистывали пожелтевшие страницы. Его лицо, освещенное холодным светом пасмурного вечера, было маской сосредоточенности, но в глубине изумрудных глаз Лололошка уловил тень глубочайшего, фундаментального недоумения. Внутри него, под слоем усталости, шевельнулось знакомое едкое чувство. Он понимал с кристальной ясностью, что Эграссель, будучи существом невероятно гордым и наделенным академическим самомнением, никогда открыто не признал бы своего поражения перед грубой наукой. Но искушение поддеть его, уколоть, нарушить это царственное спокойствие, оказалось сильнее голоса разума. – Понял что-нибудь? – Его собственный голос прозвучал хрипло и глухо, будто пропущенный через слой ваты. Эграссель медленно оторвал взгляд от книги. Его глаза цвета весенней листвы встретились с взглядом Лололошки. В них не было раздражения, лишь та самая, тщательно скрываемая растерянность, которую Ло уже успел подметить. – Некоторую часть... – Ответил он уклончиво, выверено нейтрально. Уголок губ Лололошки дрогнул в сухой, беззвучной усмешке. Он сглотнул комок в горле, приподнялся на локте, скинув с себя одеяло, которое вдруг стало казаться невыносимо тяжелым. – Ладно, – провозгласил он, с трудом заставляя свои ватные ноги опуститься на прохладный пол. – Значит, так. У нас сегодня перерыв на заправку и, внимание, образовательный час. Он побрел на кухню. Лололошка включил свет, и люминесцентная лампа над столом мигнула, прежде чем залить пространство резким, безжалостным светом. Механически, движимый с годами выработанным автоматизмом, он наполнил кастрюлю водой, поставил ее на конфорку. Огонь вспыхнул с тихим шипением, синий язык принялся лизать дно металлической посудины. Пока вода грелась, он достал пачку макарон, разорвал ее, и сухие, хрупкие трубочки с глухим стуком посыпались в кипяток. И пока макароны варились, отдавая воде мутную белизну и наполняя кухню нейтральным, успокаивающим запахом, Лололошка уткнулся в экран своего телефона. Он запустил браузер, и его пальцы, привыкшие к быстрому набору, замерли в нерешительности над виртуальной клавиатурой. С чего начать? Как объяснить физику тому, кто, вероятно, видел, как искривляется пространство, и появился из ниоткуда? Одна гениальная мысль проскочила в голове. Он быстро ввел запрос: «с чего начать объяснять физику детям». Лололошка листал сайты, образовательные программы, открывал корявые презентации, вылезшие, по всей видимости, со времен динозавров… «Надо не забыть поспрашивать о его мире...», – напомнил он сам себе, откладывая устройство. Он помешал макароны деревянной ложкой, наблюдая, как они медленно размягчаются, теряя свою жесткую форму. Весь этот мир, вся его жизнь, все, что он знал, было построено на законах физики. На незыблемых, предсказуемых принципах, которые можно было описать формулами, измерить приборами, положить в основу цивилизации. Яблоко падает вниз, вода кипит при ста градусах, ток бежит по проводам – аксиомы бытия, скучные и надежные, как бетонные стены его дома. Но как было в мире Эграсселя? Они там тоже есть? Работают ли они так же? Может, он просто из другого времени… «Время!» Ложка, которую он до этого момента даже не осознавал, что держал, выскользнула из его ослабевших пальцев. Она описала короткую, неуклюжую дугу и с тихим, влажным «бульк» канула в мутную, кипящую воду, где медленно разваривались макароны, бессмысленно кружась в бурлящем водовороте. Лололошка не обратил на это ни малейшего внимания. Его тело уже метнулось в прихожую, к старому шкафчику, где в беспорядке хранились вещи, не нашедшие себе постоянного места. Его пальцы, слегка дрожащие от адреналина, нащупали гладкую поверхность фотобумаги. Он вытащил ту самую, роковую фотографию – поле, закат, и тот самый необъяснимый силуэт. Возвращаясь на кухню, он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Он положил снимок на стол перед Эграсселем, прямо поверх раскрытого учебника физики… И в этот миг все слова испарились из его головы, оставив после себя лишь оглушительную, звенящую пустоту. Что спросить? «Ты ли это?» – звучало бы нелепо. «Знаешь ли ты это место?» – а вдруг нет? «Где это?»… Или, что еще страшнее, – «когда это?»..? Но Эграсселю не потребовались все эти неуклюжие попытки сформулировать неформулируемое. Его изумрудные глаза сузились, в них мелькнула тень легкого недоумения, смешанного с любопытством. Он склонился над фотографией, и его длинные, золотистые пряди упали на стол. – Какой странный рисунок… – Он осторожно, почти с благоговением, взял фотографию в тонкие, изящные пальцы, повертел ее, изучая под разными углами. – Это я? Голос Лололошки прозвучал хрипло, когда он нашел в себе силы ответить. – А похож? – Очень. – Эграссель не отрывал взгляда от снимка. – И поле похоже на… – Он застыл, его губы замерли, не произнеся последнего слова, в глазах что-то вспыхнуло – внутреннее озарение, мгновенное и яркое. Он резко поднял взгляд на Лололошку. – Искра… Вспышка. Это был ты. Лоб Лололошки украсила легкая морщина. Он нахмурился, его мозг, еще секунду назад готовый строить теории о временных парадоксах, с трудом переваривал эту информацию. – Вспышка? Я..? Искра? О чем ты в… Его слова были грубо, безжалостно отрезаны. Не голосом. Звуком. Резким, пронзительным… Звонком в дверь. Он прозвучал один раз, коротко и требовательно, а затем почти мгновенно сменился настойчивым, нетерпеливым стуком. Не просто постукиванием, а настоящим избиением дверного полотна – тяжелым, ритмичным боем, от которого в воздухе зависала мелкая дрожь. Внутри Лололошки что-то оборвалось. Горячая, ядовитая волна ярости подкатила к горлу. «Кого там принесло так не вовремя!?» – Мысль пронеслась ослепительной, бешеной молнией, сжигая все на своем пути. Он буквально разрывался на части: с одной стороны – прорыв, разгадка, ответ, который был так близко; с другой – этот идиотский, оглушительный стук, вбивающий клин в самый важный момент его жизни. Он стоял, сжав кулаки, его тело было напряжено до предела. Взгляд метался от завороженного лица Эграсселя, держащего фотографию, к двери, которая буквально вибрировала под ударами. Это была мучительная, невыносимая дилемма. Но настойчивое, почти агрессивное избиение того куска железа, что отделял их маленький, наполненный тайнами мирок от безликой, шумной лестничной клетки, решило исход этой внутренней борьбы за него. Внешний мир, со своими тупыми, неотложными требованиями, всегда оказывался сильнее. – Жди здесь, мы не договорили! – Бросил он через плечо сдавленно и резко. Он уже сорвался с места. Ноги сами понесли его к источнику этого невыносимого шума. Внутри, на полпути к двери, его пронзила еще одна мысль, едкая и самоуничижительная: «Лололошка, какой же ты идиот! Как будто он куда-то уйдет!» Он рывком распахнул дверь, готовый обрушить на незадачливого гостя всю накопленную за последние секунды ярость, все раздражение от сорванного откровения. Но слова застряли у него в горле, не успев сформироваться. На пороге, вписанный в темный прямоугольник дверного проема, стоял Джон. Не тот Джон – холодный, собранный, отполированный до блеска, как лезвие скальпеля. Не сказав ни слова, не дав брату и рта раскрыть, Джон резко шагнул вперед, его руки в белых перчатках впились в плечи Лололошки с такой силой, что тот невольно отшатнулся от боли и неожиданности. Пальцы брата сжимались, как стальные тиски, через ткань толстовки впиваясь в мышцы. – Ло, – его голос был не криком, а сдавленным, хриплым шепотом, в котором слышалась бездонная пропасть отчаяния. – Евсей хочет меня убить!