Непроявленная реальность

Дешевый чай из супермаркета. Похожий покупала мама раньше… Молчание густело, тяжелело от дыхания присутствующих, переплеталось с паром, поднимающимся от кружки и запахом заваренной пыли с бразильских дорог. Если этот жмых вообще был в Бразилии. Оно оседало на коже, проникало в легкие, сдавливало, как невидимая, но всепроникающая паутина. Казалось, каждая молекула кислорода растворилась, оставив после себя лишь вакуум, который невозможно вдохнуть. Четыре сосуда, исполненных функцией содержать горячие жидкости, стояли на столе, и в них медленно, агонизирующе умирала последняя теплота. Теплые облачка, что еще недавно вились над ними легкими, обреченными душами, рассеивались, растворялись, исчезали, оставляя после себя лишь влажные, как слезы, следы на стенках и ощущение невысказанного, неразрешенного, мертвого. Ни один звук, кроме мерного, раздражающего, невыносимого тиканья часов на стене, отсчитывающего последние мгновения, и собственного кровотока, гудящего в ушах набатом, не нарушал эту гнетущую атмосферу. Джон сидел, откинувшись на спинку стула. Его поза, как обычно, была тщательно срежиссированной мимикрией под расслабленность, но скованность разбивала идеальную маску в прах. Каждый мускул его тела находился в состоянии предельного напряжения, нервный тремор, едва уловимый, сотрясал его от кончиков пальцев до основания черепа. Его пальцы с идеально обработанной кутикулой лежали на столешнице… Без привычных перчаток. Они замерли в сантиметре от кружки, как над пропастью, отделявшей его кожу от мертвой материи, над которой он уже не имел власти. Мысленный процесс, протекающий в его черепной коробке, представлял собой не хаотичный вихрь, а скорее круговое движение по замкнутому лабиринту саморазрушительной критики, облеченной в язвительные, отточенные, смертоносные формулировки. Какой именно сбой, какая гнилая прореха в броне его рассудка, в его обычно безупречном алгоритме принятия решений привел его сюда? Какая фатальная ошибка, какая катаракта на хрусталике разума заставила его пересечь город и переступить порог этой квартиры с ее пошлым, удушающим уютом и запахом дешевого кошачьего корма, пропитавшим, казалось, саму ткань его собственного существования? Он, чей коэффициент интеллекта выше, наверное, всех присутствующих, уподобился примату, ищущему утешения в стае… И все из-за примитивной, животной реакции нервной системы на стрессовый раздражитель по имени Евсей. Зачем он вообще сюда пришел? Неужели его глупая копия может как-то помочь? Абсурд. Глупость, возведенная в абсолют, ставшая последним гвоздем в крышку его собственного гроба. Он провел весь день в состоянии перманентной тревоги. Мысли выстреливали с частотой пулеметной очереди, жгли его мозг электрическим разрядом после того утреннего визита. Он допустил непростительную ошибку – позволил лимбической системе взять верх над префронтальной корой, над всем, что делало его Джоном. Он накрутил себя, как последнего неврастеника, до грани надлома, и в порыве этого биохимического помешательства решил, что его менее удачная копия, обладающая набором больше недостатков, чем чего-то полезного, может предложить решение. Этот придурок свою учебу без напоминаний оплатить не может! Идиотизм чистейшей воды. Он никогда не нуждался в помощи. Помощь – это костыль для неспособных, признание собственной неполноценности, ярмо, которое перекладывают на других те, кто не в состоянии нести свой собственный груз. Принять помощь – значит признать уязвимость, а уязвимость – это брешь в броне, точка входа для боли, для предательства, для потерь. Это был смертный приговор. Все существование Джона было выстроено вокруг фундаментального принципа: полная, тотальная самодостаточность. Его детство, если его можно было так назвать, прошло под знаком этой вынужденной, тяжелой, свинцовой самостоятельности. «Одаренный ребенок». «Способный ученик». Эти ярлыки были не комплиментами, а констатацией условий задачи, не требующей других переменных: ты должен справляться сам, потому что ты можешь. Пока другие дети получали похвалу за нарисованный кривой домик, ему ставили высший балл за безупречно решенную олимпиадную задачу, и в этом не было ни тепла, ни радости, была лишь констатация соответствия ожиданиям. Ожиданиям, которые были непосильным бременем. А он был еще и не один… Приходилось делиться. Вниманием. Пространством. Воздухом. Его мир с самого рождения был разделен пополам. И это стало его личной войной, где каждый день был битвой за право быть не одним из, а единственным. Лучшим. И в этой вечной, изматывающей, бессмысленной борьбе, в этой погоне за эфемерным, отравленным признанием, он совершил свою самую роковую, свою последнюю ошибку – сунулся в ту самую организацию, чьи методы и принципы были прямой антитезой всему, что он, как ему казалось, ценил. Почему? Ради ресурсов? Ради доступа к запрещенным знаниям? Ради того, чтобы заполнить эту кровоточащую дыру, оставленную пустым местом, предназначавшемуся отцу? Отец… Призрак, чье отсутствие было весомее любого присутствия. Ирония ситуации приобретала горький привкус на языке, будто он прикусил собственное отчаяние. Он, ставящий эксперименты над материей и сознанием, сам стал подопытным, марионеткой в своем же исследовании под названием «Поиск одобрения». Подтверждения, что он все делает правильно, когда не было примера. Был ли он на самом деле гением? Или вся его жизнь – это грандиозный, многоуровневый, невыносимый обман? Эффект Даннинга-Крюгера, примененный к самому себе, ставший его проклятием? Чем выше он взлетал по академическим и социальным лестницам, тем громче звучал в его голове навязчивый, противный, едкий шепот: «Ты обманщик. Ты не достоин. Если бы ты был по-настоящему умен, это давалось бы тебе без усилий. Ты просто хорошо имитируешь. Ты подделка». Каждый его успех был не триумфом, а лишь временным перемирием с внутренним инквизитором, коротким вздохом перед новым погружением. Каждая решенная задача, каждый полученный диплом, каждый удачный эксперимент – это не повод для радости, а лишь отсрочка перед следующим, еще более сложным экзаменом, который он в любой момент может завалить. Он превратил свою жизнь в бесконечный спринт на марафонской дистанции, и теперь его организм, его психика, сама его суть кричали от перенапряжения, от боли, от невыносимой усталости. Физическое и эмоциональное истощение стало его базовым состоянием, а апатия – единственной формой отдыха, в то время как притворство – единственным убежищем от самого себя. И вот он здесь. Конечная станция этого истощения. Апогей. Эмоциональный паралич, при котором даже остывающая чашка чая воспринимается как личное оскорбление, как свидетельство тотального, унизительного контроля над миром, над его последними крупицами достоинства. Он достиг состояния, когда результат любого действия теряет всякую ценность в момент его достижения. Момент триумфа – это вакуум. Пустота. Тишина после взрыва. Вся ментальная энергия уходила на погоню, на этот бессмысленный спринт, а на наслаждение добычей, на осмысление победы уже не оставалось ничего. Только холод. Перфекционизм – болезнь, окончательно переросшая в паралич. Страх совершить ошибку, сделать что-то неидеально, стал настолько всепоглощающим, что любая мелочь – неправильная температура напитка, пылинка на рукаве пальто, неидеальная интонация в голосе – выбивала почву из-под ног, обнажая тот самый тонкий, трещащий, смертельно опасный лед, по которому он бежал всю жизнь. И теперь этот лед пошел трещинами, издавая угрожающий, предсмертный скрежет. Еще один шаг – и черная, ледяная вода безразличия и отчаяния поглотит его окончательно, утащит на дно, с которого нет возврата. С другой стороны, разве нынешняя ситуация не была просто очередным вызовом? Еще одной сложной, но решаемой задачей в длинном, бесконечном ряду? Он всегда справлялся сам. Всегда… Джон давно сместил фокус с поиска внешнего одобрения, которого никто не даст, на внутренний, извращенный азарт. Игры с законом, манипуляции жизнями, психологические дуэли с такими же амбициозными уродами, как он, проверка пределов собственной прочности и цинизма – все это стало его адреналином, его допингом. Наркотиком, который привел его в тупик. Но игра зашла невыносимо далеко. Он бежал по всем трекам одновременно, стремясь быть лучшим во всем, и в этой слепой, безумной гонке уже не замечал, что под его ногами не пепелище былых побед, а настоящие трупы. Метафора обрела буквальность в лице тех самых «теней», которых он так хладнокровно, так бесстрастно приказывал ликвидировать. В его ноздри въелся запах тлена, крови, смерти… «Неужели для осознания этой простой истины потребовался полный каталог личных трагедий? Похоронить мать и едва не убить случайным экспериментом, как лабораторную крысу, собственного брата?» – Беспощадно громко в пугающей тишине мыслей прозвучал в голове вопрос. Ответа не было. Ложь. Никогда не лгать другим, но не себе. Просто ответ был еще ужаснее, че быть пойманным на этом обмане кем-то другим. Для того, чтобы осознать это, потребовалось посмотреть в зеркало, в его холодную, бездушную поверхность, и увидеть не свое отражение, а существо с неживыми глазами, неестественной нервной улыбкой и скальпелем в руке, готовое в любой момент прирезать все, что его окружало, включая самого себя. Увидеть монстра, а за ним палача, приставившего лезвие к его горлу. И что дальше? А дальше не было. Ничего не было. Вся его жизнь была движением, погоней, бесконечным, бессмысленным процессом. Не было конечной цели, был только бег по замкнутому кругу. И если не за чем больше гнаться, если сама погоня обесценилась, если все мосты сгорели, то в чем тогда смысл этого бега? В чем смысл его существования? В чем смысл его дыхания? «Стоило упростить всем жизнь и вышибить себе мозги самостоятельно…» Но даже эта, казалось бы, предельная точка, была ложной, была очередным тупиком. Потому что он уже давно утратил способность к адекватной оценке рисков и последствий. Его внутренний барометр сломался, его моральный компас перестал указывать на добро, все внутренние рамки сломаны… Джон был поврежден. Его жизнь была повреждена. И трещины расходились все дальше, затрагивая уже не только его, но и все, что его окружало. Если он не может разрешить эту ситуацию, эту задачу со всеми неизвестными, – Евсей, брат, прокс, – значит, он не соответствует собственному стандарту. «Кого ты пытаешься обмануть, Джон Дейви Харрис, – заключил внутренний голос с абсолютной отчетливостью, словно читая эпитафию. – Ты не достоин не имени, ни дипломов, ни звания гения. Ты не достоин жизни. Ты не достоин ничего». Он сидел неподвижно, глядя в стену ничего не выражающим, мертвым взглядом, в то время как внутри него бушевала тихая, беззвучная война на полное, тотальное уничтожение. И в этой войне не было ни победителей, ни побежденных. Был только конец. Абсолютная энтропия. Был только холод. Всепоглощающий, абсолютный, смертельный холод. – Джон, – кашлянул Лололошка, обращая на себя внимание. – Я очень хотел бы тебе помочь, понимаешь? Искренне. Но мой мозг сейчас напоминает перегруженный процессор, который вот-вот взорвется. Из всех мыслей, крутящихся в голове, самая связная – это спрятать тебя, закопаться в одеяло и провалиться в небытие часов на десять. Мы с тобой не спали толком прошлой ночью... Так что давай... Давай отложим стратегический совет по спасению твоей жизни на завтра? Утро вечера мудренее. – Ло, ты совсем спятил?! – Дилан резко вскочил с места, как будто его ударило током, с грохотом опрокинув табуретку на пол. – Ты серьезно хочешь укрыть у нас дома того, кого ищут мафиозники? Ты осознаешь масштаб происходящего? Не забывай, что я тоже тут живу и имею полное право голоса! Так вот, я не хочу проснуться ночью от того, что мне к черепушке пушку приставили! Джон усмехнулся. Сухо, невесело… Смеяться сейчас хотелось меньше всего. – Тц, вспетушился, – прокомментировал он с ледяным спокойствием, наблюдая, как Дилан тяжело дышит, пытаясь совладать с эмоциями. – Но, позволь заметить, мой дорогой братец, твой нервный дружок, к большому моему сожалению, абсолютно прав. Его примитивная, но эффективная оценка рисков на удивление точна. Ни мне, ни вам, ни даже вашей кошке, чье мурлыканье действует мне на нервы, не будет безопасно, если я останусь здесь. Он медленно скрестил руки на груди. Джон смотрел на Лололошку, и почти слышал, как в голове у того с треском вращаются шестеренки, пытаясь найти выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. «Прямо ему что ли сказать, чтобы ключи от дома одолжил..?» – Мысленно закатил глаза Джон, делая небольшой, чисто символический глоток из кружки, где чай уже остыл до температуры комнаты, и едва сдержал гримасу отвращения. – Может... Может, Саймон? – Неожиданно, почти робко выпалил Лололошка, словно поймав эту мысль на лету. Эффект был мгновенным. Джон поперхнулся. Резкий, непроизвольный спазм заставил его кашлянуть, и ледяная жидкость царапнула горло. Он поставил кружку на стол с такой силой, что она громко стукнулась о поверхность. – Нет. – Категорически отрезал он. – А у нас, если ты не заметил, нет других вариантов! – Дилан, уже поднявший табуретку и вернувшийся на свое место, снова встрял в разговор. – Послушай, если кто и может гарантировать твою безопасность от каких-то мафиозных отморозков, так это только дядя. Саймон Солус. До того, как он погрузился в зыбучие пески преступного мира, Саймон был для него... Всем. Он был другом, дядей, старшим братом, наставником… Наверное, даже кем-то, кто смог хоть отдаленно, но закрыть дыру отсутствия отца. Это был человек, с которым можно было до хрипоты спорить о квантовой физике, а через полчаса со смехом наблюдать за клоунами, носящими гордые звания «докторов наук» на каких-нибудь сомнительных конференциях. Это был тот, с кем можно было обсуждать достоинства разных соусов для пиццы, в три часа ночи поехать в зоопарк, чтобы для душевного успокоения погладить слонов перед защитой диплома... И этот же человек был тем, кого Джон в пылу ссоры назвал «фальшивым, бессердечным винтиком в системе, который притворяется, что ему есть дело до кого-то кроме себя». «Сколько лет прошло с тех пор? Два? Три? Я ведь так и не извинился…» – Время с той поры слилось в одно сплошное, безрадостное пятно. Важная, фундаментальная частичка его мира, его личной вселенной, была безжалостно вытеснена, замещена криминальным миром. И теперь, по иронии судьбы, столь изощренной и болезненной, что она вызывала тошноту, именно этот криминальный мир, угрожая раздавить его, с жестокой логикой бумеранга возвращал его обратно. К порогу того, кого он сам когда-то изгнал из своей жизни. Лололошка кивнул, словно ставя точку в дискуссии. Дилан, получив сигнал, с обреченным вздохом поднялся из-за стола. Его движения были тяжелыми, будто каждому мускулу приходилось преодолевать невидимое сопротивление. Он бросил последний, полный немого укора взгляд на Джона и скрылся в коридоре, направляясь к своей комнате, чтобы совершить тот самый, роковой звонок. Джон остался за столом в центре внезапно наступившей тишины. Рядом сидел его брат, с лицом, выражавшим больше недосып, чем что-то похожее на эмоции, а рядом – тот самый блондин, появившийся из ниоткуда, чье присутствие делало и без того сюрреалистичную ситуацию окончательно абсурдной. «Вот бы мне так исчезнуть вникуда…» Теперь тишина была не просто отсутствием звука. Она была физической субстанцией, густой, вязкой, давящей на барабанные перепонки. Она звенела в ушах, наполненная отголосками невысказанных мыслей, страхов и взаимных претензий. Воздух, казалось, застыл, отказываясь переносить хоть какие-то вибрации. – И как у вас обстоят дела? – Голос Джона прозвучал резко, нарушив застойную атмосферу. Он не смотрел ни на кого конкретно, его взгляд был расфокусированным, устремленным в пустоту где-то над столом. Вопрос был чисто из вежливости, механической попыткой заполнить невыносимую пустоту, демонстрацией того, что он все еще сохраняет хоть какой-то контроль над ситуацией. Эграссель, чье молчаливое присутствие до этого момента было почти призрачным, приоткрыл рот, его изумрудные глаза блеснули интересом, явно готовый излить поток вопросов или наблюдений, но Лололошка, сидевший до этого спокойно, вдруг засуетился. – Сиди здесь! – Бросил он в сторону стола, с непривычной для него повелительной интонацией. И прежде чем кто-либо успел что-то понять, он сорвался с места и стремительно исчез в глубине квартиры, оставив Джона наедине с загадочным незнакомцем. Джон медленно, с театральной небрежностью, перевел взгляд на Эграсселя. Тот, встретив его холодный, изучающий взгляд, лишь выразительно пожал плечами. Этот жест, такой человеческий и в то же время исполненный неземной грации, казалось, говорил: «Я здесь просто наблюдатель, не спрашивайте меня ни о чем». Через несколько мгновений Лололошка вернулся. Его дыхание было слегка учащенным, в руках он сжимал какой-то небольшой предмет, который бережно нес, как святыню. Он подошел к столу и с тихим, но отчетливым стуком положил перед Джоном линзу от старого фотоаппарата. Стекло, обрамленное пораженным временем металлом, лежало на столешнице рядом с пленочной фотографией, которую, к слову, Джон до этого не замечал, создавая странный дуэт артефактов. – Вот! – Объявил Лололошка с нотками торжества в голосе, смешанные с нервозностью. Джон, не меняя выражения лица, окинул линзу быстрым, оценивающим взглядом опытного диагноста. Его мозг, работающий с постоянной скоростью, мгновенно проанализировал визуальные данные: стандартная оптика, вероятно, от отечественного или раннего японского аппарата. Ничего примечательного. За исключением одного. – Линза, как линза... – Произнес он с ледяным равнодушием, намеренно принижая значимость объекта. – Цвет странный, правда. Стекло действительно имело необычный оттенок. Не просто тонировку, а глубинное, внутреннее свечение, едва уловимое янтарное сияние, которое, казалось, пульсирует в такт его собственному сердцебиению. – Это скинт! – Воскликнул блондин с неприкрытым волнением. Он осторожно, с почти благоговейным трепетом, взял линзу в свою узкую, длиннопалую руку. Его пальцы с нежностью обхватили металлическую оправу, а его глаза цвета весенней листвы расширились, впитывая каждый миллиметр странного объекта. – Скинт? – Джон медленно поднял одну идеально очерченную бровь. – Прокс, – уточнил Лололошка, как будто это было самой очевидной вещью на свете. В голове Джона что-то щелкнуло. Два названия для одной и той же субстанции. Та самая, что он годами добывал по крупицам, рискуя жизнью, та, что была топливом для его исследований. Та, что он ввел себе и своему брату. – И откуда у тебя такой большой... Образец? – Его голос потерял свою обычную язвительность, став низким и напряженным. Он с трудом скрывал внутреннее потрясение. Они с его бойцами, отрядом, которому он неиронично дал имя «Темные ангелы», месяцами, годами, собирали крошечные, мутные кристаллы с останков теней. Это был кропотливый, опасный труд, а здесь... Здесь лежал цельный, чистый артефакт, излучающий такую мощную энергию, что он почувствовал бы ее кожей даже через перчатки. Это был джекпот. – Из фотоаппарата отца, – ответил Лололошка просто, как если бы он сообщал, что нашел старую монету в кармане куртки. «И это недоразумение, ходячий пример генетической ошибки, мой близнец...» – Мысленно прошипел Джон, чувствуя, как знакомая волна раздражения и презрения подкатывает к горлу. Как всегда, его брат оказывался в эпицентре событий, абсолютно не осознавая их масштаба, словно младенец, играющий с детонатором. – А поточнее как-нибудь можно? – Раздраженно цыкнул он, непроизвольно сжимая пальцы в кулаки на коленях. Терпение – иссякаемый ресурс, и оно было на грани. Лололошка перевел взгляд на дверь, за которой слышались приглушенные обрывки разговора Дилана. Затем он посмотрел на Джона, и в его глазах мелькнула искорка чего-то, что Джон определить не успел. – Думаю, у нас есть немного времени, пока Дилан разговаривает с Саймоном... – Произнес он тихо, усаживаясь обратно за стол. Он рассказал историю, – местами, конечно, с бесполезными ремарками, – которая перевернула все, что Джон думал, что знал о своих исследованиях. Отчасти потому, что местами эту историю дополнил Эграссель.