Непроявленная реальность

Вертикальная громада, состоящая из стекла и обработанного камня, выплюнула Эграсселя на улицу. Лололошка, чья хватка на предплечье эльфа была настойчивой и не терпящей возражений, вытащил его из чрева здания, которое Эграссель не мог назвать обычным домом. Это было сооружение, которое взмывало к небу на высоту, недостижимую для самых смелых дозорных башен его родных земель, но при этом не имело ни бойниц, ни оборонительных зубцов. Оно было гладким, чуждым и пугающе функциональным. Дверь, через которую они прошли, не была деревянной или кованой. Она была металлической, с тяжелым, неостановимым ходом, и издавала пронзительный, настойчивый звук, который Эграссель воспринимал как предупреждающее песнопение неведомого механического духа. И вот они здесь. Воздух, который он втянул в легкие в попытке успокоить учащенное сердцебиение, обжег горло… Это не был воздух. Это была едкая, горькая взвесь, состоящая из мириад невидимых частиц, каждая из которых обжигала слизистую его гортани, царапала нежные ткани легких, словно крошечные осколки стекла. Он вдыхал отраву, выхлопы тысяч невидимых печей, смешанные с пылью, порожденной этим каменным чудовищем. Небо, должно быть, где-то было, но его не виделось за плотной, грязно-серой пеленой, нависшей над этим миром, как саван. Свет, что пробивался сквозь эту мглу, был тусклым, болезненным, лишенным животворящей энергии настоящего солнца. Дышать было невозможно. Тело Эграсселя отреагировало насильственным, раздирающим кашлем. Он согнулся пополам, пытаясь вытолкнуть из себя эту отраву. – Ты в порядке? Голос Лололошки, приглушенный тканью, донесся до него сквозь оглушительный гул этого каменного чудовища. Эльф почувствовал, как железная хватка на его руке ослабла, и юноша в белом кафтане обернулся. Его темные глаза, такие же бездонные, как ночное небо над Гохледдолом, но лишенные их привычной звездной глубины, выражали озабоченность, смешанную с явным раздражением. Дышать... Становилось невозможно. Каждый вдох был борьбой, каждое движение грудной клетки – мучительным усилием протолкнуть внутрь себя эту отраву. Тяжелая, грубая ткань чужой одежды, в которую его нарядили, не только не спасала, но и казалась ему саваном, впитывающим в себя всю смрадную атмосферу этого места. Глаза эльфа слезились, – то ли от напряжения, то ли от едкого воздуха, – и зрение плыло. – Дышать... Не... – Выдохнул он, как ему самому показалось, оглушительно тихо. Прежде чем Эграссель смог сформулировать хоть какое-то осмысленное слово, выражающее его страдание, к нижней части его лица и вокруг шеи прильнула теплая, мягкая ткань. И несла на себе устойчивый запах, который он бы ни с чем не перепутал после ночи в комнате того человека – запах Лололошки. Смесь чего-то домашнего, освежающего, с легкой горьковатой нотой, которую он позже определил для себя как аромат этого города, въевшийся в одежду. – Так лучше? – Лололошка, чье лицо теперь было частично скрыто высоким воротом его собственного белоснежного кафтана, смотрел на него с прищуром. Эграссель сделал осторожный, пробный вдох. Воздух, проходя через барьер ткани, терял свою едкую остроту. Он все еще был плоским, безвкусным, мертвым, но уже не резал легкие как нож. Это было спасением. Примитивным, но действенным. Он кивнул, чувствуя, как паника в груди немного отступает, уступая место острому, пытливому интересу. Интересу к этому миру. – Спа... – Начал он, желая выразить признательность, пусть и на этом чужом, непонятном языке, который каким-то непостижимым образом начинал обретать в его сознании черты структуры и смысла. – Потом поблагодаришь, пошли быстрее! – Перебил его не очень-то любезный спутник. И снова началось это головокружительное движение сквозь каменные ущелья. Эграссель, стараясь не отставать, впитывал окружающее с жадностью ученого, попавшего в неизведанную цивилизацию… Чисто в теории, ведь так все и было! Его изумрудные глаза, слезящиеся от смога, широко раскрывались, пытаясь зафиксировать все сразу. Повозки. Их было несметное количество. Они мчались с оглушительным ревом, извергая из своих недр клубы того самого едкого дыма, что отравлял воздух. Они были сделаны из блестящего, холодного материала, отполированного до ослепляющего блеска, мчались по серому камню дороги с оглушительным ревом, ведомые неведомой силой без единой живой души снаружи или запряженного животного внутри. Они были разных цветов и форм, сверкали стеклами и металлом, и каждая была воплощением шума, скорости и угрозы. Он видел, как люди забирались внутрь них и покидали их без малейшего страха! Яркие флаги, растянутые повсюду, пестрящие кричащими изображениями и письменами. Он не мог их прочесть, но его разум, настроенный на частоту этого мира, уже начал улавливать отдельные символы, сопоставляя их с обрывками речи Лололошки и Джона… И что-то необъяснимое начало происходить в его сознании. Иероглифы, сначала казавшиеся абсолютно чуждыми, начинали обретать смутные очертания смысла. «Кофе», «Аптека», «Супермаркет». Он не понимал, как именно, но закономерности улавливались, этот новый язык жадно закачивался в голову, даже против его воли. Его поглотило это наблюдение, анализ, он пытался найти логику, систему в этом мире, и потому совершенно упустил из виду непосредственную опасность. – Стой! Резкий окрик совпал с сильным, болезненным рывком за плечо. Эграссель, пойманный врасплох, потерял равновесие. Он сделал несколько шагов, едва удерживаясь на ногах, и в этот самый миг мимо него, рассекая воздух всего в шаге от его груди, с оглушительным визгом пронеслась одна из повозок. Она промчалась так близко, что он почувствовал исходящий от нее жар и уловил едкий запах даже через ткань на лице. Сердце Эграсселя на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что отозвалось болью в висках. Одно неверное движение, и его тело было бы раздроблено, размазано по этому серому камню с той же легкостью, с какой давятся спелые ягоды! – Ты бессмертный что ли? Куда под колеса! – Отчитывал его стоявший рядом Лололошка. Эграссель поднял глаза на своего спутника. Темные брови были сведены к переносице, образуя глубокую складку, а темные глаза недовольно прищурены. В этом выражении читалась не просто досада, а нечто более глубокое и резкое. Эльф замер в полном недоумении. Его собственное сердце бешено колотилось в груди, адреналин затуманивал сознание. Он смотрел на этого странного юношу, который только что защитил его от неминуемой гибели, и теперь яростно на него нападал. Эта эмоциональная реакция была для него загадкой, более сложной, чем принцип движения этих повозок. «Он... Злится? Но на что?» На то, что он не смог предугадать движение этого металлического зверя? На то, что он задержал их? В его мире повозки не ездят по городу с такой скоростью, но здесь, казалось, существуют некие неписаные правила передвижения, которые он нарушил. – Прости?.. – Неуверенно произнес Эграссель тихо, растерянно. Он действительно не понимал, в чем его вина. Разве дорога не создана для того, чтобы по ней ходили? Лололошка лишь издал долгий, тяжелый вздох, который, казалось, выражал все его отношение к этой ситуации. Значит, им никак не пройти дальше?.. Он злится на это? Или на то, что эльф, не зная, вышел "под колеса"? Несколько мгновений они стояли в оглушительной какофонии города, глядя друг на друга – один в недоумении, другой в раздраженной досаде. И затем Лололошка, словно приняв какое-то внутреннее решение, с решительным видом высунул руку из кармана своего кафтана и протянул ее вперед, раскрытую. Мысль Эграсселя метнулась в привычное русло. Жест. Предложение. Обмен. «Нужно что-то дать? Плата за проход? Или за спасение? Или нужен какой-то инструмент? Но у меня нет с собой ни спарков, ни скинта…» – Дай руку, – буркнул тот, и его слова снова утонули в складках ворота. Эльф осторожно, тонкими пальцами прошелся по чужой ладони. Его руки были холодными от природы, а ладонь Лололошки... Она была теплой, обжигающе теплой, живой. Не искусственное тепло скинта, а настоящее, человеческое… Это был не просто перепад температур – это было столкновение двух разных жизней, двух разных сущностей. Тепло, исходящее от этого прикосновения, было настолько интенсивным, почти болезненным, что Эграссель едва не отдернул руку. А было ли в его жизни такое раньше? Чтобы кто-то вот так – хочет или нет – брал его за руку? «Разве что в детстве…» – Еще один брезгля нашелся..! – Лололошка, кажется, не выдержал его медлительности. Он закатил глаза, выражая крайнюю степень раздражения, и, не дожидаясь согласия, цепко сжал ладонь Эграсселя. Хватка была сильной, не оставляющей шанса на отступление, но не властной. «Брезгля?» – мысленно повторил Эграссель это странное, режущее слух слово. Оно не имело для него никакого смысла, но интонация, с которой оно было произнесено, окрашивала его в уничижительные, почти оскорбительные тона. Он хотел спросить, потребовать объяснений, как того требовало его происхождение. Но у него не было шанса. Прежде чем он успел издать хотя бы звук, его снова потащили, на этот раз через полосатую зону на дороге, которую его разум определил как зону перехода между рекой повозок. Спустя несколько переходов по этим загадочным полосатым зонам, разрезающим серое тело дороги, в сознании Эграсселя начала вырисовываться функциональная логика. Вспышка кроваво-красного огня на столбе – это запрет на движение. Она может гореть прямо – для тех, кто переходит дорогу, а может вбок – для повозок. Миг сменяющего его пронзительно-зеленого света – разрешение. Он тоже горит в две стороны, но для повозок и людей они никогда не пересекаются. Красные периоды ожидания растягивались на невыносимо долгие промежутки, и каждый раз Эграссель чувствовал, как рука Лололошки в его руке непроизвольно сжималась, а его собственное тело напрягалось от исходящего от юноши молчаливого, почти кипящего раздражения. Это нетерпение было заразительным тревожным гудением под кожей. На одной из таких вынужденных остановок, когда красный глаз прямо и безразлично взирал на них, эльф, набравшись смелости, нарушил тягостное молчание. Его голос, приглушенный тканью, все еще ощущаемой на его лице барьером против ядовитого воздуха, прозвучал несколько приглушенно, но ясно. – Что означает "брезгля"? Лололошка медленно повернул к нему голову. – А? – Брезгля. Что это? – Повторил Эграссель, тщательно артикулируя каждый неудобный, режущий слух слог. Он чувствовал, как его укороченные уши, скрытые под золотом волос, нервно подрагивали. – Брезгливый человек? Мизофоб? – Произнес он, пожимая плечами, как если бы объяснял самоочевидную истину маленькому, неразумному ребенку. Видимо, выражение лица эльфа было достаточно красноречивым, потому что объяснения продолжились. – Ну, тот, кто не трогает что-то обычное, что им кажется неприятным... – Он сделал паузу, его рука, не выпуская руку эльфа, начертила несколько кругов в воздухе, будто это могло помочь сформулировать абстрактное понятие. – Других людей, землю, не знаю... Грязь какую-нибудь. Руки пожимать не будет, потому что боится заразы. В этот момент в сознании Эграсселя что-то щелкнуло. Осколки смысла сложились в единую картину. Очень обидную картину. Волна жгучего, оскорбленного возмущения поднялась от самой глубины его существа, смывая на мгновение даже страх и растерянность перед этим чуждым миром. Его тонкие губы дрогнули, а подбородок непроизвольно поднялся вверх, принимая ту самую гордую, надменную позу, которой славились его сородичи. – Я не брезгля, – фыркнул он с нотками детской обиды. Его изумрудные глаза сверкнули, бросив Лололошке вызов, требующий немедленного опровержения. – Извини, был не прав, – так просто и спокойно произнес он, и его пальцы, все еще сжимающие запястье эльфа, разжались, освобождая его. Прежде чем Эграссель успел осмыслить эту внезапную капитуляцию, Лололошка уже повернулся и потянул одну из огромных стеклянных панелей, служивших входом в очередное колоссальное здание. Они оказались в просторном, гулком помещении, где воздух, хоть и все такой же спертый, пах теперь иначе – смесью пота, дешевого парфюма и чего-то химически-чистого. Лололошка подошел к невысокой ограде, преграждающей путь, и провел перед ней небольшим прямоугольником. Раздался короткий, пронзительный, безжизненный писк, и оградка, состоящая из трех черных палок, с глухим щелчком повернулась, пропуская его. Затем тот же звук раздался снова, и Лололошка жестом пригласил Эграсселя повторить его действия. Мозг эльфа, еще мгновенье назад занятый тонкими материями социального взаимодействия, снова столкнулся с грубой, непонятной механикой этого мира. Он беспомощно посмотрел на пустое пространство рядом с собой, потом на загадочное устройство в руке Лололошки, потом на бездушные черные палки. «Да как в этом мире все работает!?» – Не вопрос, а крик души, столкнувшейся с цивилизацией, построенной на принципах, абсолютно чуждых его пониманию. Здесь все было подчинено каким-то щелчкам, пискам, кодам и безликим правилам. – В следующий раз без пропуска не впущу! – Внезапно заскрипел простуженный старческий вопль, донесшийся из небольшой застекленной будки справа. Голос был настолько неожиданным и резким, пронизанным официальной злобой, что Эграссель инстинктивно, по-кошачьи, пригнулся, его плечи напряглись, а сердце на мгновение замерло, поддавшись древнему инстинкту опасности. Но годы обучения в академии, сработали быстрее первобытного страха. Его тело выпрямилось, спина сама собой вытянулась в идеально прямую линию. Губы, скрытые тканью, сами сложились в вежливую, безжизненную улыбку. – Простите, такого больше не повторится... – Произнес он чистым, ясным голосом, отточенным в стенах академии. И затем, повинуясь глубинному, впитанному с молоком матери ритуалу, он склонился в изящном, неглубоком поклоне. Когда он выпрямился и повернулся к Лололошке, готовый к дальнейшим испытаниям, то увидел не ожидаемое суровое или озабоченное лицо. Нет, вовсе нет… Тот стоял, прислонившись к стене, и смотрел на него. Его плечи слегка подрагивали, а губы были плотно сжаты, пытаясь сдержать прорывающийся наружу смех. И этот беззвучный, подавленный хохот, эти искорки в его глазах были более красноречивы, чем любая насмешка. – Кажется, ты куда-то спешил, – холодно заметил Эграссель, стараясь сохранить лицо. Лололошка мгновенно посерьезнел. – Есть момент. Пошли скорее, а то не пустят! – Он потянулся, чтобы взять Эграсселя за руку. Но эльф сделал шаг назад. Лололошка замер, его рука повисла в воздухе. В его темных, уставших глазах мелькнуло искреннее, неподдельное замешательство, а затем – тень досады. – Эй, ты обиделся? Извини, я не хотел тебя задеть... – Ты смеялся надо мной, – тихо произнес Эграссель. Его собственный голос поразил его своей ледяной, отстраненной гладкостью. Он звучал не как его голос – это был голос его отца, голос наставников из академии – бесстрастный, высокомерный… – Я не... – Лололошка вздохнул. – Черт, ладно. Прости. Я правда не со зла. Мир? –Он вновь протянул руку, на этот раз открытую ладонью вверх. Эграссель смотрел на эту ладонь. Такую непохожую на его собственную… Такую теплую… Он медлил, заставляя момент растянуться, наслаждаясь крошечной, детской властью, которую давало ему это молчаливое противодействие. В его мире подобная пауза могла бы быть истолкована как смертельное оскорбление. – Слушай... – Голос Лололошки потерял свои извиняющиеся нотки и вновь обрел привычные оттенки раздраженной усталости. – У меня сейчас есть вариант оставить твою обидчивую физиономию здесь и пойти на пару, но я терпеливо жду, пока ваша белобрысая светлость любезно примет решение. Эграссель почувствовал, как уголки его губ непроизвольно дрогнули. – Почему-то мне все равно кажется, что ты меня сейчас оскорбил... – Произнес он, и наконец, его пальцы коснулись ладони Лололошки. Прикосновение было коротким, чисто символическим, но оно словно замкнуло цепь. Рука человека тут же сомкнулась вокруг его запястья с привычной уже уверенностью, и Эграссель вновь превратился в пассивного спутника, ведомого неумолимым потоком. – Не принимай близко к сердцу, я по-дружески шучу, – бросил через плечо Лололошка. – Странный у тебя юмор... – Эграссель недовольно поджал губы, чувствуя, как его щеки слегка розовеют от смущения и остаточной обиды. – А у тебя речь, – парировал Лололошка, уже не оборачиваясь. Горячая волна возмущения подкатила к горлу Эграсселя, рождая на языке колкий, изощренный ответ, достойный лучших диспутов Гохледдола. Но он с силой сглотнул его. Он был сыном Отца Науки, наследником древней крови, и опускаться до препирательств с этим... С этим человеком было ниже его достоинства. Он выпрямил спину, вновь облачившись в мантию молчаливого превосходства. «По-дружески... У людей всегда так?» – пронеслось у него в голове. Это странное сочетание грубости и заботы, насмешки и готовности помочь, ставило в тупик. Они поднялись на несколько этажей, и Лололошка, приоткрыв тяжелую дверь, просунул в щель голову. – Шизика еще нет? – спросил он у кого-то внутри. – Неа, – донесся ленивый, безразличный ответ. Он завел Эграсселя в небольшой учебный класс и посадил рядом с собой за предпоследний стол первого ряда. Эграссель скользнул взглядом по свободным местам впереди. В его понимании, чем ближе к источнику знания, тем лучше. Отсутствие желающих занять эти места казалось ему странным. – Почему мы садимся так далеко? Впереди кем-то занято? – Тихо спросил эльф, наклонившись к Лололошке. – Не, просто так сложилось, – так же тихо хихикнул тот. – Чем ближе сидишь к мистеру Бруксу, тем сильнее тебя тянет в сон. – Он владеет магией? – Удивленно моргнул Эграссель. – Что? Хах, нет! – Лололошка не смог сдержать улыбки. – На первом занятии он сказал нам чью-то цитату... Кхм... «В мире нет ничего особенного. Никакого волшебства. Только физика.». «Физика». Новое слово. Эграссель мысленно повторил его, ощущая его странную, угловатую форму. «Фи-зи-ка». Если в этом мире нет магии, но есть нечто, способное усыплять разум на расстоянии, и это называется «физика»… Пока он размышлял, Лололошка достал из своей сумки стопку скрепленных листов и странный продолговатый предмет. Эграссель присмотрелся. Предмет отдаленно напоминал перо для письма, но был сделан целиком из какого-то гладкого материала, без единого намека на природное происхождение. – А чернильница? – Недоуменно спросил эльф , оглядывая стол в ее поисках. Лололошка снова уставился на него с тем выражением глухого недоумения, которое начинало действовать Эграсселю на нервы. – Чего? – Переспросил он. «Неужели он глухой?» – С раздражением подумал эльф. – Ну перо ты куда макать будешь? – Закатив глаза, объяснил Эграссель. Лололошка замер. Его брови поползли вверх, губы дрогнули, а затем его плечи затряслись от беззвучного смеха. Он сжал руку у рта, пытаясь сдержать приступ, но тщетно. Тихие, сдавленные всхлипывания вырывались наружу. – Во-первых, я не над тобой. Прости, я очень мало спал сегодня... – Он снова хихикнул. – Мой мозг работает в экстренном режиме, и... В такие моменты я понимаю, почему смех продлевает жизнь. Точно... Он ведь с братом почти всю ночь над ним просидел... Гнев растаял, уступив место неловкости и даже легкой вине. «Ладно, возможно, стоит быть немного снисходительнее...» – Смирился он мысленно. – А во-вторых? – Спросил он уже без прежней колкости. – Во-вторых, это ручка, – Лололошка протянул ему предмет. – У нее запас чернил внутри, его надолго хватает. Эграссель с величайшей осторожностью принял «ручку». Она была прохладной и идеально гладкой на ощупь. Он повертел ее в пальцах, поднес близко к глазам, пытаясь разглядеть скрытый механизм. – Надолго? Что-то не похоже... – Пробормотал он скептически. Этот маленький, цельный предмет не мог, по его мнению, вместить в себя достаточно чернил для длительного использования. – Она по принципу похожа на гусиные перья. Полая трубка наполняется густыми чернилами, а для экономного расхода на кончик помещается металлический наконечник с шариком. Корпус для удобства и эстетического вида. Эграссель слушал объяснения – хоть что-то понятное от начала и до конца! – Это же гениально! – Воскликнул он, забыв о сдержанности. Его лицо озарилось восторгом первооткрывателя. – Ага, – хихикнул Лололошка, но Эграссель уже не обращал внимания. Он с восхищением водил кончиками пальцев по корпусу ручки, мысленно представляя себе движение чернил по микроскопическому каналу, вращение шарика, оставляющего четкий след на бумаге. Это был первый предмет в этом мире, который не просто вызывал недоумение или отторжение, а восхищал своей продуманностью. В класс зашел пожилой толстый мужчина, одним своим видом заставляющий Эграсселя прекратить расспросы даже мысленно и замолчать. Лекция началась. Голос мистера Брукса был ровным, как поверхность мертвого озера, и таким же безжизненным. Подача была настолько сухой и отстраненной, что даже его пытливый ум начал затуманиваться. Именно тогда Лололошка, сидевший с отсутствующим видом, шевельнулся. Он взял один из чистых листов, положил его между ними и быстрыми, небрежными движениями начертил на нем сетку из вертикальных и горизонтальных линий. Затем он написал вверху: «Как насчет морского боя?» Эграссель уставился на сетку. Морской бой? Сражение на море? Он с недоумением посмотрел на Лололошку, затем снова на лист. Он, все еще не понимая сути, но движимый азартом, аккуратными, выверенными буквами, которые выглядели настоящими каллиграфическими шедеврами на фоне корявых значков Лололошки, вывел: «Это как?» Последовало долгое, увлекательное, полностью беззвучное объяснение… Разбирать корявую писанину Лололошки местами было даже весело. Правила игры оказались примитивно простыми. Поле десять на десять, десять кораблей разных размеров и способ обмена сообщениями. Когда его первый «трехпалубный корабль», заботливо расставленный по всем правилам, был накрыт точным попаданием Лололошки, на лице эльфа появилось выражение такого неподдельного, детского огорчения, что Лололошка едва сдержал новый приступ смеха. А когда ответный залп Эграсселя отправил на дно последний корабль человека, тот ни капли не расстроился. Эльф с удивлением осознал, что провел последний час в состоянии, близком к тому, что он испытывал во время глубокого погружения в исследования. Он посмотрел на Лололошку, и тот в ответ ухмыльнулся, скомкав лист с полем боя. – Ты проиграл, – с легким высокомерием заметил Эграссель. В этот момент к их столу подошла девушка с огненно-рыжими волосами и лицом, выражавшим настойчивую, деловую озабоченность. – Лололошка, ты совсем нас бросил! – Начала она без предисловий, поставив руки в боки. Лололошка вздохнул. Все его тело словно съежилось под грузом новой ответственности. Он отвел взгляд, избегая ее осуждающего присутствия. – Дженна, прости, дел по горло... – Пробормотал он неубедительно. Эграссель наблюдал за этой сценой с возрастающим интересом. Он переводил взгляд с напряженного лица Лололошки на решительное – девушки, пытаясь понять природу их взаимодействия. – Ну так разгребай их скорее! Нам сейчас как никогда нужны волонтеры! Твой друг, к слову, не хочет к нам? Эльф не сразу сообразил, что речь идет о нем. Он моргнул, когда взгляд Дженны устремился на него, полный внезапного делового интереса. – Простите, но Вы хотя б представились... – Вежливо, но не без укора заметил он, следуя непреложному правилу, вбитому в него с детства. Девушка на мгновение смутилась, и ее воинственная поза смягчилась. – Ох, что это я! Где мои манеры? Меня зовут Дженна, я глава активистского совета и волонтер центра «Счастье», приятно познакомиться! Ее улыбка была широкой и заразительной, совершенно преображая ее лицо. Эграссель, тронутый этой внезапной теплотой, склонил голову в элегантном, почтительном жесте. – Меня зовут Эграссель, – вежливо представился он в ответ. – О, ты что, студент по обмену? – Воскликнула Дженна, ее глаза заблестели от любопытства. – Стой, я угадаю! Из... Норвегии? Эграссель открыл рот, чтобы ответить, но Лололошка, внезапно оживившись, резко вмешался. – Да, все так, – торопливо сказал он. – Слушай, Дженна, нам пора. Загляну в центр на неделе, если будет возможность. – Уж постарайся! – Крикнула она им, уже отходя и энергично махая рукой. Лололошка тяжело выдохнул, откинувшись на спинку стула. Он провел рукой по лицу, и Эграссель снова увидел на нем ту усталую подавленность, что была там утром. – Все в порядке? – Тихо спросил эльф, испытывая непонятное ему самому желание как-то облегчить это состояние. – Да, все... – Начал было Лололошка, но его слова прервал короткий, вибрирующий писк, исходящий из устройства, которое он постоянно носил с собой. Он достал его, взглянул на светящуюся поверхность, и его лицо мгновенно потемнело. Все остатки расслабленности исчезли, сменившись напряженной, почти болезненной собранностью. Тень легла на его черты, делая их резче и старше. Эграссель, наблюдая за этой мгновенной трансформацией, почувствовал, как в его собственной груди зашевелилась тревога. – Ло? – Снова окликнул он, на этот раз с неподдельной озабоченностью. – Все нормально... – Лололошка оторвал взгляд от экрана. – Это Джон. Написал, что зайдет вечером. Эграссель мысленно отметил эту информацию. Раз Ло и его брат поддерживали столь частые контакты, несмотря на внешнюю напряженность их взаимодействия, значит, между ними существовала прочная, хоть и сложная, связь. Возможно, в этом мире семейные узы были столь же запутанными и полными противоречий, как и все остальное. – Слушай, а ты не голоден? – Неожиданно сменил тему человек. Только сейчас, после этого вопроса, Эграссель осознал странную пустоту в своем собственном теле. С момента своего появления в этом мире он не чувствовал ни голода, ни жажды. Возможно, это было следствием перенесенного стресса от межмирового перехода, а может, его организм просто отказывался воспринимать местную пищу, предчувствуя ее чужеродность. А может, едкий химический запах города притуплял все естественные позывы. – Возможно... – Неопределенно ответил он, вновь прислушиваясь к своим ощущениям. Этого было достаточно. Лололошка, словно ухватившись за эту возможность что-то сделать, что-то контролировать, резко поднялся. Он быстро, почти лихорадочно, собрал свои вещи в сумку, накинул куртку и встал, терпеливо – и в то же время с видимым внутренним нетерпением – дождавшись, пока Эграссель последует его примеру. В его движениях читалась знакомая уже Эграсселю решимость – та самая, с которой он тащил его через улицы и коридоры. Теперь он намеревался с той же неукротимой энергией втянуть его в новое приключение – знакомство с таинствами местной кухни. И Эграссель, со странной смесью страха, любопытства и зарождающейся доверчивости, позволил себя увлечь.