Ожившие тени

Если Шикаку мог считать, что он знал Иноичи лучше других, знал, на что этот Яманака «был способен», то тоже самое можно было в равной степени сказать и об Иноичи. Хотели они того или нет, за то количество проведённого вместе времени они достаточно изучили друг друга. И пусть они отличались, пусть видели один и тот же мир под разными углами, на всё имея свои собственные точки зрения, разившие их, против ожидаемого от самих же себя и против ожидаемого Шикаку, они, не смея пойти наперерез своим кланам, давно притёрлись друг к другу. Да. Даже если они и шли бок о бок, они часто принимали противоположные стороны, не так явно для окружающих, но предельно ясно для себя. Действовали порознь, обыкновенно, что было с их стороны глупо, впрочем, они и были глупцами, и по мнению Шикаку, они ими и остались. Так уж у них завелось. На первом плане, когда они стояли лицом к лицу, они всегда были соперниками, на всех последующих могли быть и друзьями. Да кем угодно. Здесь Шикаку, давно признав Иноичи, смирился, принимая его и как друга, и как давнишнего товарища, прошедшего вместе с ним самые опасные ситуации, да прикрывавшего его спину при любом их разладе. И как своевольного Яманака, принимая Иноичи таким, каким он в его глазах являлся. Сейчас, в этой «новой для них жизни» они стали «братьями по перемещению», уж вдоволь познавшими тяготы и тревоги, какие знатно сбили их с ног. И не ровен час из них сложатся тайные союзники, накрепко связанные непростыми обстоятельствами, через которые они уже прошли, и теми обстоятельствами, через которые они в обозримом будущем должны будут пройти. Их объединила их первая, ставшая для них одной на двоих смерть, и здесь, уже в этой реальности, их случившаяся гибель, точно имевшая какую-то объяснимую связь, неспроста покрытую тайной. Объединила запретная техника Яманака, прочувствованная ими полновесно, а следом «утрата» своих семей и чужая жизнь, от которой они по своим причинам не смогли отказаться. И в довесок ко всему ими же навороченному имелся груз ответственности за новое будущее. С этим Шикаку не спорил. Обо всём этом ему сказал взгляд Иноичи, непривычно глубокий и одномоментно с этим тусклый, вымотанный, придавленный тяжестью сокрытых от Шикаку мыслей, да сдобренный горькой усмешкой, на миг появившейся на детских губах «Шикамару», а через миг оттуда исчезнувшей. Под этим взглядом, напомнившим Шикаку об их нынешних реалиях, Шикаку и обмер. Это он углядел в своём сыне знакомую ему до самопроизвольного зубного скрежета личность, какая проявилась слишком уж ярко, пугающе, будто бы подмеченный в скором бою кунай, что через миг другой пронзит тебе глотку. Что было возможным заприметить, да, а вот правильным образом отреагировать, уже нет. Но здесь надо было признаться вот в чём, Шикаку в случившемся был виноват сам. Своим неожиданным приходом сюда, как и своими словами он вынудил Иноичи вести себя так. С самого начала спровоцировал друга быть с ним собою. Вот только сейчас Иноичи и правда был настоящим собой, круша в глазах того, кто знал о нём, имевшиеся ограничения восприятия самого себя в виде внешности Шикамару и сопутствовавшей ей имитации чужой личности, легко сдвигая эти обстоятельства на задний план, что Шикаку почудилось, что Иноичи и вовсе не погибал. Что он был здесь точно таким же, каким он был раньше. Едким пацаном Яманака, всегда находившимся с ним где-то рядом и всегда бесившим его. А с этим Шикаку разглядел и то, что его собственные проблемы, связанные с хорошо напугавшими его эмоциями малыша Саске, по сравнению с их будущими задачами, против которых Шикаку не возражал, вернее, что он не смел сделать, теперь понимая, что «на подобные капризы» ему не оставляли возможностей, выглядели мелкими и незначительными, ничтожными, как обыденная пыль под ногами, по которой Шикаку, будь неладен Иноичи, обязан был пройтись самостоятельно. Не жалуясь на то. Казалось, что именно это было сокрыто во взгляде друга, друга, кто теперь жил под боком у Ёшино и исполнял роль её единственного сына. Общую картину дополнили слова Иноичи, прошептанные им между прочим, на самое ухо, то есть лично для Шикаку, чтоб Шикаку, не отвлекаясь на постороннее, их как следует расслышал. Чтоб он правильно их понял. А как по факту, чтоб он ими озадачился. -... моя главная проблема... как и твоя, Шика... ты умнее меня... Следом по плечу Саске был произведён беззвучный хлопок, точно такой же, как в прошлом, когда Иноичи, признавав за собой вину, первым мирился с Шикаку. Как он полагал. А как на деле, когда Шикаку проглатывал его новую или очередную выходку, пытаясь найти для друга своё оправдание. Пытаясь понять мотив, какой им тогда двигал. Шикаку кивнул. Пережёвывая сказанные ему слова, он подыгрывал Иноичи, хотя... безошибочно утверждать, кто кем здесь на самом деле двигал, а кто был движимым другим, было непросто. Они давно изучили друг друга, оба умели хитрить, и оба, зная слабости другого, умело этим пользовались. И... если Шикаку и давал Иноичи возможность «уйти», действуя с ним со своим скрытым умыслом, проверки ради, ну и для собственного убеждения, да, в этом вопросе у Шикаку была личная необходимость разобраться, правильно понять Иноичи, так вот, оставив Иноичи возможность «сорваться» он уже обдумывал, как в случае своей правоты, то есть в случае вполне могшей случиться активности Иноичи, в такой ситуации не выйти стопроцентно проигравшим. Потому он и задавал непростому другу направление. Соответственно этому Иноичи мог или воспользоваться оставленной ему лазейкой, чтоб уйти от Шикаку на своих условиях, в каких Шикаку ещё не определился, или он, уже раскусив ещё не до конца оформленную задумку Шикаку, схитрит с ним «по-своему», то есть при этих обстоятельствах будет с ним честным, а «свой ход» сделает позже. Именно по этой причине Шикаку «манипулировал» Иноичи. Уже подсказал ему, что надо бы подсобить с разведкой «для своей и общей выгоды». Что сделал косвенно, и с чем не повторялся. И потому он старательно показывал Иноичи свою искренность и заинтересованность, поддерживал нужным фоном видимость, что он, будто у них ничего не произошло и всё было по-старому, сейчас был не против собирать данные «руками Яманака», ну а сам тем временем не терял бдительности, с любопытством наблюдая за Иноичи, за тем, как в итоге тот решит поступить. Шикаку понимал, что ключевую битву, коли ты от неё тешишь надежду получить полноценный результат, в данном случае всё, что ты только сможешь из неё вытрясти, одними «чужими руками» не выиграешь. Ему, как бы он не желал избежать появления в собственном доме и как бы он не желал держаться от Ёшино подальше, в стороне не отстояться. Поступи он так, прояви он слабость, и Иноичи непременно воспользуется этим. -Смотри, не высовывайся излишне. Да. Шикаку не мог не остеречь друга. Так надо было. Иноичи простыми схемами воздействия на него не проведёшь. «Играясь с ним», всегда можно было попасть под равную по вложенным усилиям отдачу. И Шикаку, что скрывать, с Иноичи давно поднаторев, и не испытывая стыда или другие мешавшие ему здесь угрызения совести, «ловко врал в своей искренности», словами и действиями показывая старому товарищу столько эмоций, сколько он мог их показать ему в прошлом. Он поступал так, потому как не забывал, что Иноичи о ситуации знал больше него, и зная, всё ещё помалкивал, что делал намеренно, специально умалчивая от Шикаку важную информацию. Отсюда то Шикаку делал свой вывод, во-первых, в этом крылась главная причина ещё пока невысказанной вслух лжи Иноичи, во-вторых, скрываемое Иноичи было тем, что Шикаку, если он не хотел, чтоб его в этом моменте обманули, необходимо было узнать самому. Знания Иноичи, значительно опережавшие знания Шикаку, как не крути, были здесь главной причиной беспокойства Шикаку, нависшие над ним тяжёлой тревожностью и вызывавшие в нём любопытство. Жгучее любопытство. К этому Шикаку и на миг не забывал, в чьём юном теле этот уникум находился, где простое сопоставление – «пострадай Иноичи – пострадает и Шикамару», имело для Шикаку прямую взаимосвязь. Да. Шикаку, предположив, что малыш Саске был жив, равно тоже самое сразу же предположил и по отношению к Шикамару, догадываясь, что Иноичи, как временный обладатель тела Шикамару, периодически испытывал несвойственные взрослой личности яркие детские эмоции... -Я здесь дольше тебя... – и пары секунд не прошло, как Иноичи ему в ответ уже шепнул «своё колкое слово», при этом прям нависнув над Шикаку, что казалось, что он сейчас выглядел уверенно и что он был готов ко всему. Отсюда на ум Шикаку и полезла догадка, что Иноичи придумал, что ему делать, и что он уже рассчитал, что в ответ его действиям станет делать Шикаку. Да вот только тот отчего-то медлил. Неоднозначно посматривал на «своего теперь предельно настороженного товарища», и молчал там, где обычно для себя он бы непременно что-то сказал. Но Шикаку, ему то было простительно, он был приучен к другим взаимоотношениям с Иноичи, не приметил краткую заминку друга, слыша в сказанных ему словах не то, что там было сокрыто, а что-то из ряда часто повторяемых выражений прошлого Иноичи, типа того: «Стой в стороне и наслаждайся зрелищем, Шика» или «Мне в этом деле твоя помощь не нужна, Шика». И всё думая в этом ключе, он ожидал от Иноичи подвоха в стиле Иноичи, какой по уже сложившемуся у них разговору вот-вот должен был произойти. Но... что скрывать, при сильной концентрации внимания на одном, Шикаку упустил из внимания другое. Поторопился и просчитался. И Иноичи, не меньше, чем отмеренное судьбою Шикаку его персональное наказание, переиграл его, проведя с ним нечестный приём. Прежде чем отвернуться, так запросто ради него потянувшись рукой к закрытому окну, Иноичи всё тем же «беззвучным шёпотом на ухо» вывалил на Шикаку «вдруг» накатившее на него откровение, обрисовывая грызшие его чувства в слова. -Шика... я так сильно боялся, что ты со мною не заговоришь... Зачем-то упрямо кивнул и повторно, как будто так и должно быть, хлопнул Шикаку по плечу и исчез из его поля зрения, впрочем, ошеломлённый словами друга, Шикаку всего этого не приметил. Опомнился он от голоса Ёшино, резко и в явном удивлении разнёсшегося из дома. -Шикамару? А ты почему не спишь? И дрогнув, обернулся на окно, уставляясь на приподнятую вверх оконную раму. -Мама... Чего кричать то сразу? -А ну-ка, поперечь мне! Мал ещё по ночам так в окна лазить, непослушный бездельник! -Я не маленький, мама! Я не бездельник, я присматриваю за тобой! Всё в том же положении, с задёрнутой головою вверх, да теперь ещё и всерьёз оторопелый, Шикаку прислонился спиною к стене, прижимаясь к ней как можно плотнее, и от запоздалого осознания, как умело Иноичи приловчился к Ёшино, что он тон в тон противостоял ей на равных, Шикаку вытаращил глаза. А приметив руку «Шикамару», мелькнувшую во тьме окна, вернее, как то, как Иноичи ловко за собой опустил раму окна вниз, оставляя неприметную щель специально для него, Шикаку недоверчиво поджал губы. Это он со стиснутым вздохом в груди понял, что Иноичи так перед ним извинялся, проявляя себя не бесчувственным шиноби, бывшим здесь только чтоб выполнить «не одному себе поставленную миссию», а другом, соображающим, что он натворил. Да был здесь тем, кто знал одну из главных слабостей Шикаку и вот так вот, уделяя ему внимание, поощрял её. «Да чтоб меня...» Вот отсюда Шикаку, имея на то вескую причину, приходил в себя, с полминуты переосмысливая Иноичи, того, кто переместился сюда раньше него, и кто, что Шикаку просмотрел раньше, в чём-то разительно отличался от себя прежнего. А как понял свою ошибку, как признал её, принимая и то, что ему свои «старые мерки», какими он «прощупывал» у Иноичи его настрой действовать, надо бы менять, подкрался к самому окну, чтоб подслушать продолжение разговора. Услышал обрывком фразы мужской голос: -...хороший сын. Не ругай его, Ёшино... И замер, не узнавая этот голос. Одно понимание, что это был не знакомый Шикаку старик, чей голос Шикаку ожидал услышать и чей голос он бы узнал при любом своём состоянии, заставило его вытянуться и с любопытством заглянуть в окно. Необдуманно. Не так, как бы он поступил в прошлом. Он сразу приметил, что в тёмной комнате Иноичи уже не было, да увидел гостя Ёшино, того, кто выглядел как стандартный Нара. Вот тут то у Шикаку и появилось первое непонимание. Он знал каждого Нара, живущего в его клане, в лицо, и узнал бы любого из них, стоя они к нему в полуобороте или даже спиной. В этом вопросе он не мог ошибиться. Отсюда выходило, что кто бы не был гостем Ёшино, он зачем-то использовал узнаваемые детали стандартной внешности Нара, но как по сути, мог являться кем угодно. Мог быть и Нара, допустим, частично изменившим свою внешность и голос, а мог быть и кем-то другим. «Иноичи не заметил подлога... или... он мне намеренно соврал?» Вернее, он планировал ему врать. До того, как передумал. Шикаку в напряжении от этой мысли вытянул шею сильнее, оглядывая, насколько он мог с этой позиции видеть, лицо ночного гостя, но вместо намеченного заметил другое. То, как гость держался с Ёшино, близко наклоняясь к ней, и казалось, терпеливо, даже мягко ей что-то нашёптывая, что предназначалось услышать только ей. И то, как вела себя Ёшино, замершая рядом с этим Нара, но... в чём Шикаку не повезло, та стояла к окну лицом и заприметила заглядывавшего в комнату «сына», вот только в этот раз она отчего-то смолчала и даже взглядом, какой не изменился и какой тут же соскользнул с Шикаку, «не выдала» его. Что для Шикаку вышло вторым непониманием. Он спешно дёрнул головой назад. Знал, что было уже поздно, знал, что Ёшино его заметила, но даже так, даже чувствуя, что сердце Саске стало биться с болью, и ощущая, как у него внутри от взгляда Ёшино что-то надломилось, он не посмел уйти от окна. Ёшино была встревоженной, и не тем обстоятельством, что «её непослушный сынок» опять подсматривал за ней, она была встревоженной своим гостем, «имевшим над ней преимущество и использовавшим его». И именно из-за него она о «Шикамару» второй раз смолчала. «Она его хорошо знает...» – сообразил Шикаку, крепко поджимая губы и не завершая собственную мысль, что зная своего гостя, Ёшино почему-то устраивало, что он пришёл к ней замаскированным ночью. Что приходу её гостя и её рядом с ним покорному поведению для Ёшино была объясняющая причина. И что эту же причину должен был знать Иноичи, изначально не хотевший Шикаку показывать ни такую Ёшино, ни тем более её гостя. Шикаку раздражённо смял брови. «Какого чёрта у них происходит? Что это ещё за придурок?»