Ожившие тени

Не поддаваться давлению наставника, какое со всеми запомнившимися Шикаку ощущениями, в достатке полученными им в процессе тренировки в виде расширенного диапазона боли и сопутствовавшим ей чувствам, ярким, почти настоящим, во всяком случае запомнившимися таковыми, для Шикаку становилось всё труднее и труднее. Давление, равное ударам, с нарастающей силой раз за разом попадавшим по одному и тому же месту, оттого и выходившим эффективнее предыдущих, какие едва ли можно было по своей воле терпеть, а также его источник, то есть сам Анбу, для Шикаку, ограниченного многими условиями и своей маскировкой в «Саске», всё это становилось существенной проблемой, с какой он, здесь можно и повториться, всерьёз стал помышлять разобраться по-своему. И здесь его можно было понять. Он словно угодил по самую макушку «Саске» в безвылазную топь, где властвовал безымянный Анбу. Где Шикаку, всё тратя силы, делал от него требуемое, пробовал, старался, а когда не получалось, когда не выходило, не сдавался, но как по факту, лишь учился достойно барахтаться в новой иллюзии, а в момент выхода из неё он поддавался обманчивому облегчению, да безрезультатно цеплялся за ещё пока несломленные границы собственного восприятия действительности. Ну и где Шикаку всё это терпел, не выдавая того, кто на самом деле «прятался» за «Саске». Так, как у него это получалось. Старался, углубляя своё понимание – «что значит быть Учиха Саске». Старался уменьшить ту очевидную разницу, какая его отличала от Саске, при этом избегая стать самим Саске. Избегая стать им тогда, когда зловещий малыш, если Шикаку не ошибся, если он не надумал себе то, чего не было, если то, что он испытал было правда сделано с подачи хозяина этого маленького тела, а не каким-нибудь объяснимым отголоском от запретной техники Иноичи или... не дай Шикаку прийти к такому исходу, вдруг уже его собственными эмоциями, так вот, он старался не стать Саске, когда тот, казалось бы, только начал проявлять «признаки жизни». Всё глубже погружаясь в чужую для него реальность и предчувствуя, к чему у него клонит, Шикаку правда стал опасаться стать этим малышом, что для него, если выйдет так, окажется ничтожным итогом собственного конца. Полной утратой того, чем он ещё являлся. Да что в итоге, как бы он не старался и как бы он не выискивал для своих действий приемлемое оправдание, ставя на первый план необходимости и другие навязанные ему важности, сыграет против него же. Потому Шикаку после ошарашившей его «обиды на Фугаку» сразу же поставил себе пункт – в итоге всему этому не стать «Саске». Поставил во главе со своими первоочередными задачами. Наравне с тем, как бы ему быстро и правильно определиться, кто и какие именно в эту действительность внёс изменения, да исходя из этого внести уже «свои правки», взвешенные и максимально соотнесённые с выявленными условиями, и какие не усугубили бы их ситуацию, а по формирующемуся плану – нужным образом повлияли бы на «их новое будущее». Или уже не на «их будущее». Да. Шикаку рассматривал и этот вариант. Что скрывать, сама перспектива того, что он мог не справится и до смерти «Саске» увязнуть в этом маленьком Учиха, уже не тревожила Шикаку, она, как вполне могшая случиться явь, сильно его страшила. И да, теперь он всерьёз стал обдумывать для себя иной исход. Так вот, попутно со своим главным планом он замыслил обернуть сделанное Иноичи вспять. Как? Шикаку пока не знал, как он это станет делать. Он ещё не разобрался в технике Иноичи. Не дорос до его уровня. В основном действовал «наощупь», только проверяя направления. И пусть тем он противоречил собственной логике и пусть поддавался эмоциям, он обдумывал этот вариант вопреки всему. Но и это было не всё... У него образовался новый отвлекающий момент, не менее серьёзный всех показанных ему эмоций Саске. После тренировок выветрить то, чем его наполнял наставник, исполнительный и бесспорно очень талантливый в гендзюцу шиноби, выветрить всё то из мыслей, из сознания для Шикаку с каждым новым разом становилось труднее предыдущего. Переизбыток ярких предсмертных ощущений сказывался на внутреннем состоянии Шикаку и общем состоянии «Саске». То, чем наполняли Шикаку, въедалось в его сознание, глубоко впечатываясь в него изнутри. Всё происходило так, будто Шикаку поддался медленному разрушению, будто он позволил этим ощущениям из раза в раз подтачивать себя. И именно на тренировках под «присмотром» наставника Шикаку сообразил свою ошибку. Что его ранее «сложившееся однообразие», привычное ему и до «становления Саске» во всём устраивавшее его, что в некотором понимании давно стало основой его сознания, в нынешней ситуации оборачивалось против него, делая его слабым и неуклонно приводя его на роль проигравшего. И что это же в корне отличало его от Учиха. Но здесь к прочим его отличиям примешивалось ещё одно обстоятельство. Его маскировка. К показной уравновешенности, всю дорогу прикрывавшей у Шикаку его почти что постоянно работающий мыслительный процесс, «по потребностям привычный и необходимый», теперь по личным мотивам, как средство маскировки, были добавлены отчуждённость, внешнее непоколебимое спокойствие и собранность, ярко выделявшие «Саске» на фоне прочих детей. Пусть даже эта маскировка неплохо сближала «Саске» с Учиха Фугаку, что в своё время показалось Шикаку правильным выбором. Шикаку не обманывался и понимал, что помимо допущенных ошибок, какие он, не без этого, уже сделал, за всеми слоями маскировки нет-нет, да и проглядывался его порядок мышлении. Проглядывался и... как бы... всякому умеющему видеть и умеющему увиденное анализировать, бросался в глаза. И ещё присутствовала доля неуверенности... Да, теперь у Шикаку, не считая его юной внешности и всех сопутствовавших ей изменений, имелось ещё одно важное отличие от себя прошлого. В его сознании на каком-либо плане не стояло полноценное понятие «Я». Это понятие стало размытым, неясным, неопределённым. Оно выглядело так, словно Шикаку стал сомневаться, что он в своём нынешнем состоянии был всё ещё жив. Да отсюда казалось, что он стал брать под сомнения всё, в том числе и правильность собственных действий. Но и это было ему тоже простительно. Помимо евшей его мысли, что он уже «убил» Учиха Саске или же, если малыш в каком бы то ни было виде был цел, то он своими действиями вполне может «добить» его в будущем, у Шикаку имелись другие сложности. Он устоявшийся Нара, прожитый жизнь Нара и «погибший», будучи всё тем же Нара, а отсюда ассоциировать себя с пятилетнем Учиха Саске, тем более на «энный период» времени, никем неоговорённый с ним, где Шикаку не знал рамок срока, потому как – «так надо было», для него было, мягко говоря, задачей, несопоставимой с собственными возможностями. И пусть он был за Саске и неплохо имитировал ожидаемое поведение младшего Учиха, здесь Шикаку судил о своих успехах, потому как он при наблюдателях ещё как-то вытягивал с маскировкой «Саске», впрочем, Шикаку порой едва ли мог правильно выверять свои слова и действия, попадая с «Саске» впросак или даже откровенно с ним ошибаясь, да пусть он мог теперь использовать шаринган зловещего малыша, как «собственный бонус», доставшийся ему вместе с детским телом, всё это не делало его Учиха. Нисколько. Всё это было лишь внешней видимостью. Вынужденным обманом других. И это не объединяло его со «своими», а... как по выходившему результату, с каждым прожитым днём это всё сильнее разобщало его с ними. Ставило его от Учиха отдельно, где он свою исключительность и непохожесть ощущал с самого начала, со своего первого дня перемещения в «Саске», а теперь это стали ощущать и окружающие его люди. В данном случае его «прочувствовал» безымянный Анбу, кто являлся Учиха и кто мог его на этом основание раскусить. Разглядеть его обман со своей точки зрения. О чём ему этим вечером тот и намекнул, «нахваливая» его парочкой слов за несвойственное пятилетке осмысленное упорство, ставшее первым из им замеченных отличий. И он же дал намёк на второе отличие, уже более существенное, могшее в случае раскрытия причин возникновения этой сложности обернуться для Шикаку многоуровневой бедой. Бросил в раздумье, что «любой Учиха» имел врождённый иммунитет к гендзюцу, как и имел предрасположенность к иллюзорным техникам, и поглядывая на Шикаку, он умышленно выдержал паузу, подразумевавшую в себе не озвученный здесь вопрос, так почему Саске, то есть Шикаку, как раз бывший за него, кто в столь юном возрасте уже пробудил шаринган, справиться со своей задачей всё ещё не мог? «Любой Учиха»... да вот только не Шикаку. Это было легко объяснимо для Шикаку и... не совсем понятно для Анбу. Главной загвоздкой Шикаку было то, что он столько уже времени бывший за «Саске», всё ещё приспосабливался, привыкал к изменениям. И при этом он оставался Нара. Закостенелым Нара. В этом моменте «гены малыша Саске» ему «не помогали», вернее, они влияли на условия Шикаку, неоспоримо, но не так эффективно, какое они бы могли иметь влияние на настоящего Саске... Да и вообще, Шикаку брал под сомнение, что взращенного «как Нара» можно было изменить какими бы то ни было тренировками или другими невзгодами судьбы. «Перестроить» его личность... «Сознание Нара» в «сознание Учиха». Казалось, что это было просто невозможным. Во всяком случае глубоко внутри себя Шикаку верил, что ему никогда не стать полноценным Учиха. Да. За эту мысль Шикаку держался, как за основу своего нового самоопределения. Пока нечётко, но уж как у него получалось. А что ему ещё оставалось делать? Ему, поставленному в это положение не по своей воле, а по чужой? По воле того, к кому он несмотря на возможность быть замеченным и на высокий риск попасться в руки Ёшино, пришёл этой ночью, и у дома кого он «засел», вот уже минут двадцать без устали всматриваясь в ночную округу, сонную и тихую. Безмятежную... Без едкого звона колокольчиков и сопутствующей этому звону команды – «Принесёшь их и свободен». Такую спокойную, что Шикаку не хотелось и двигаться с места, чтоб ненароком не испортить драгоценно мирный для расшатанных нервов момент. Молчком радовался уже тому обстоятельству, что он мог побыть наедине с собой. Вне клана Учиха. И радовался, что этой ночью ему не придётся спать. Хотя это решение было им принято импульсивно. «По-детски». Без смысла, ведущего к решению основной проблемы. Всё было просто, в этом направлении он поддался слабости. Захотел побыть вдали от своей обычной «рутины», неплохо уж проверившей его на прочность. Это помимо мыслей, какие от вида родного, каждой своей деталью для Шикаку знакомого и всем привычного «дома» накатили на него волной. Но с этим Шикаку справлялся, надо признаться, стойко. Затаился и ждал. Ещё на раз обдумывал план, те вопросы, что он задаст Иноичи. Обдумывал, поглядывая на залитое тьмой окно комнаты Шикамару, и всё подгадывал подходящий момент, а как на самом деле, он просто всё это время приходил в себя. Неосознанно тянул с намеченной работой настолько, насколько это было возможным, тянул, пока не увидел встревожившую его тень с колким хвостиком на затылке, мелькнувшую во тьме ночи у залитого синеватым отсветом забора, мелькнувшую и скрывшуюся за углом дома. «У Ёшино гость?» Само это понятие вызвало у Шикаку тревогу, хорошо так перемешанную в миг усилившимся любопытством и уже объяснимым самому себе желанием хоть одним глазком взглянуть на того, «кто» и главное «зачем это» посещал дом Ёшино ночью. Возникшее желание осведомиться в этом вопросе с ним разделил бодрствующий ночью Иноичи. Беззвучно приоткрывший окно, умело оглядевшийся, и какой был, босой, да с несобранными волосами, верно, здесь действующий наспех, выбравшийся на дощатый трап, тянувшийся вдоль дома. А после, пригнувшись, тот скрылся в темноте, явно следуя за недавно пришедшим гостем. Он же своими действиями подсказал Шикаку, где можно было понаблюдать за ночным визитёром Ёшино и что понаблюдать за ним было важно. Чем Шикаку и воспользовался, но прежде чем он это сделал, он, прикинув то обстоятельство, что возле этого дома Нара никто не должен заметить необъяснимо как здесь оказавшегося ребёнка Учиха, и не имея иного способа замаскироваться, кто же знал, что он вот так здесь полезет на рожон, он применил на себе хенге, используя для техники телесного перевоплощения только что примеченную внешность «Шикамару». И пусть его идея была необдуманной, и в случае неудачи могшей для него обернуться как кучей вопросов, так и поимкой, но даже так, Иноичи, бывший в состоянии его узнать, сможет, как он то делал раньше, прикрыть его просчёты. Решив действовать так, да проявляя максимальную бдительность, он через минуту подкрался к Иноичи, в молчаливом напряжении вытянувшемуся под закрытым окном, из чего Шикаку сделал вывод, что кто бы не пришёл к Ёшино, тот намеренно делал это тайно. Не хотел, чтоб его хоть кто-то видел. Шикаку провёл легчайший шарк ногой, привлекая этим внимание старого товарища и уставился на Иноичи, вначале дёрнувшего на него головой, а после откровенно вытаращившего на него глаза, полные удивления. А также Шикаку разглядел его пластырь, красовавшийся на вздутой брови, и разбитую губу, под которой прослеживалась ссадина, а разглядев, от досады поджал губы. Это он сообразил сразу две вещи, как именно Иноичи избежал проверки Минато и в чём Шикаку ошибся в облике для хенге. Медленно кивнул другу, по-своему гася его реакцию, потому как понимал, что на все эти прелюдии у них здесь времени не было. А после стал бок о бок к Иноичи. Вытянулся как и он, и также, как и он, замер в ожидании. Но из-за окна ничего не было слышно и Шикаку, поддавшись любопытству, шепнул одними губами: -Кто пришёл? Ответ Иноичи был также произнесён одними губами, впрочем, Шикаку его хорошо расслышал. -Я тебя сюда не звал. Понимая логикой, что Иноичи на него злится, и догадываясь за что тот рассердился на него, чтоб разрядить их ситуацию, Шикаку примирительно потянул уголки губ вверх, пусть для этого он хорошенько прижал свои личные чувства. -Чем закончилась проверка? Иноичи дрогнул, резко прошёлся по Шикаку взглядом и косо улыбнулся, показывая своё взвинченное состояние и то, что он сообразил, что Шикаку его уже рассчитал. -Твой Наруто всех выручил. -Значит... воспользовался ребёнком? -Мне твои нотации не нужны. И косая улыбка Иноичи растянулась шире, становясь довольной. «Буду считать, что Минато в этот раз не повезло», – подумал Шикаку, невольно чувствуя облегчение, да продолжая для дела «подначивать» друга, он потянулся к окну, двигая Иноичи к стене дома. Иноичи не выдержал. -Зачем ты пришёл? -Из-за эмоций пацана... А как ему ещё об этом сказать? И к кому, если не к Иноичи, он мог за этим обратиться? Ответом ему было на секунду изменившееся выражение лица «Шикамару», словно без слов спрашивавшее его – «А-а-а?», и минутная пауза, в течение которой Шикаку, чувствуя на себе непроницаемый взгляд старого друга, правда много о чём подумал, включая ту мысль, что он своим вопросом почему-то сбил у Иноичи желание подслушать разговор между Ёшино и её тайным визитёром, что казалось, что он о них вообще забыл. И как будто опомнившись, Иноичи чуть скривил лицо, выдавая на ухо Шикаку: -Старейшина пришёл. Он встревожен проверкой Минато. Чтоб сам старейшина пришёл к Ёшино из-за своих опасений? Шикаку, надо сознаться, не подумал об этом. Он подумал о другом варианте. О варианте, что к Ёшино ночью пришёл её ухажёр. Ну... мало ли? -Что с Минато не так? Почему Шикаку об этом спросил? Всё было просто. Старейшина беспричинно не пошёл бы к Ёшино домой ночью. А значит произошло что-то эдакое, то, что повлияло на решение старейшины, и то, о чём Шикаку ещё ничего не знал. И по всей логике неучтённым обстоятельством был именно Минато, кто, ну... ещё неизвестно по какой причине он в этой реальности оказался живым, и до понимания всего этого он уже вызывал у Шикаку сомнения. И опять Иноичи скривил лицо «Шикамару», что сделал уж больно знакомо, словно прокричав этим Шикаку: «Да как у тебя так получается? Почему ты своими словами второй раз подряд попал в цель?» Одним выражением лица показал, что Шикаку спросил то, на что у Иноичи честного ответа не было, а подходящего объяснения тот ещё не придумал. Шикаку, зная Иноичи лучше прочих, и зная, как тот в неожиданной ситуации врёт, в предчувствии беды похолодел. И с запоздалой мыслью, что прежде чем думать так, надо бы убедиться, недовольно, будто бы отвлёкшись от мысли о Минато, шепнул, сам давая Иноичи повод сорваться с крючка. -Да чтоб их... Ни черта не слышно...