Цена верности

      Рассвет заливал спальню бледным, жидким золотом. Вергилий проснулся первым, как это бывало почти всегда. Разум, вечный страж, вырывал его из объятий сна ещё до того, как первый луч солнца касался горизонта. Но в эти редкие, украденные у мира мгновения, он позволял себе просто лежать. И чувствовать. Данте спал, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, дыхание было ровным и глубоким. В расслабленных чертах не было и следа привычной дерзости или насмешки — только непривычная, хрупкая безмятежность. Но стоило Вергилию приглядеться, как он заметил то, от чего что-то остро и щемяще сжалось у него внутри. Даже во сне, в самом безопасном месте, на ресницах брата серебрилась влажная тень. «Этот упрямый, глупый болван...» — пронеслось в голове, и мысль эта была полна такой сокрушительной нежности, что перехватывало дыхание. Вергилий потратил полночи, пытаясь выбить из него эту ядовитую вину ласками и шёпотом, но, видимо, тень её всё ещё цеплялась за душу Данте. Он мягко, почти невесомо, прикоснулся губами к векам брата, поочерёдно, сгоняя невыплаканные слёзы. В ответ Данте бессознательно глубже зарылся лицом в его кожу, сжав руку на его талии чуть крепче, и в груди Вергилия расплылось знакомое, согревающее до самых кончиков пальцев тепло. Именно здесь, в этих стенах, он всегда... Каждый раз переставал быть холодным правителем, сбрасывал ледяную маску, как ненужные одежды, и ему было плевать на всё, кроме этого тепла, этого дыхания, этого человека в его руках. Медленно, как будто нехотя, глаза Данте открылись. В них не было и следа вчерашней бури, только глубокая, умиротворённая усталость и что-то невероятно тёплое и родное. — Доброе утро, — голос был тихим, хриплым от сна, шёпотом, предназначенным только для одного человека. — Доброе, — прозвучало в ответ, такое же тихое и лишённое какой бы то ни было строгости. Слова были больше не нужны. Их заменили нежные, почти исследующие поцелуи — в уголки губ, в основание шеи, в ладонь. Это был безмолвный ритуал исцеления, подтверждение их связи, по кирпичику заделывающей трещины, появившиеся накануне.

***

Когда первые лучи солнца сменились ровным дневным светом, они уже были в кабинете Вергилия. Воздух здесь был другим — густым от запаха старой бумаги, воска и невысказанных мыслей. Дверь была заперта изнутри; приказ не беспокоить, отданный на пороге, прозвучал жёстко и недвусмысленно. Данте, прислонившись к массивной столешнице, наконец выдохнул то, что висело в воздухе между ними с прошлого вечера. — Он наш, Верг. Слишком много совпадений. — мужчина стиснул зубы, ощущая во рту знакомый привкус вины и растерянности. Но тут же на его плечо легла ладонь Вергилия — тёплая, твёрдая, безмолвно напоминающая: они одни, здесь можно не прятаться. И Данте начал рассказывать. Всё. Сначала сбивчиво, потом ровнее, находя опору в этом прикосновении. Он говорил о ярости Неро, дикой и необузданной; о его стальной руке, сжимавшейся в кулак с металлическим скрежетом; о том, как тот кричал о своей ненависти к Королю, только в этой ненависти сквозила не идеология, а какая-то личная, выстраданная боль. Данте не приукрашивал и не прятался за шутками — все слова были голыми и уязвимыми. А Вергилий слушал, не перебивая. Одна его рука медленно водила по спине брата, чувствуя под ладонью напряжение каждой мышцы, а другая — вбирала в пальцы пряди серебристых волос, словно пытаясь впитать и эту боль тоже. — Мне стоит увидеть его лично, — наконец проговорил Вергилий, когда рассказ закончился. — Чтобы развеять последние сомнения. Но сейчас это невозможно. — мужчина вздохнул. — Насколько мне известно, Леди и Триш сгруппировались. Их совместные поиски могут стать проблемой. Тут уголок губ Данте дрогнул в странной, знакомой Вергилию ухмылке: — Ну-у-у... Как тебе сказать? Младший из близнецов замолчал, а в глазах мелькнуло что-то отдалённое, словно он смотрел сквозь стены кабинета в недавнее прошлое. Вергилий, почувствовав сдвиг, замер, внимательно глядя на брата. И перед внутренним взором Данте, возникла чёткая картина: Запыхавшийся гонец, только что выпаливший о слухах из Фортуны. Данте, молнией оттолкнувшийся от косяка и нагнавший его в полумраке коридора. — Никому ни слова про Фортуну. Пока что. — тихий, но не оставляющий сомнений приказ. — Действую по поручению Короля. Прежде чем развернуться и исчезнуть так же стремительно, как и появиться, взгляд Стража метнулся вглубь зала, в тень за массивной колонной, где стояла бесстрастная, закованная в сталь фигура капитана королевской гвардии. Леди. Именно ей был предназначен этот доклад. Их взгляды встретились всего на одно короткое биение сердца. Ни единого слова, лишь едва уловимый, быстрый кивок Данте и почти незаметный, но столь же чёткий ответный кивок Леди. Молчаливое соглашение, заключённое в долю секунды. Два корабля в тумане, обменявшиеся сигнальными огнями, прежде чем разойтись в разные стороны. — Уж прости, что сразу не посвятил тебя в план, — Данте пожал плечами, глядя на брата с хитрой искоркой в глазах, которая, казалось, окончательно прогнала остатки вчерашней боле. Вергилий медленно выдохнул, когда тень понимания скользнула в его синих глазах. Острый ум уже складывал факты. — Так значит... — голос стал тише, но в нём слышался не гнев, а живой, почти хищный интерес. — Ты договорился с Леди, чтобы она держала Триш и её людей как можно дальше от... возможного местонахождения? — Да. Именно так, — ответил Данте, чей уголок губ дрогнул. И тогда Вергилий... улыбнулся. Широко и почти по-братски. План Данте и Леди вызывал у него не отторжение, а совсем наоборот. — Брат, — ровно произнёс старший из близнецов. Из голоса исчезла привычная сталь, уступив место чему-то более твёрдому и основательному, как гранит. — Порой твои методы... впечатляют. — он позволил паузе повиснуть в воздухе, и в ней читалось не осуждение, а безмолвное, скупое признание. Взгляд, скользнув по лицу близнеца, стал холоднее, когда он добавил: — И цели, которые ты выбираешь для своего... рвения, зачастую оказываются на удивление прозорливыми. Больше не было нужды в словах. Густое напряжение, копившееся с момента возвращения Данте, наконец-то дрогнуло и стало рассеиваться, как туман под утренним солнцем. Тяжёлый плащ вины и усталости почти целиком сполз с его плеч, а в глазах вновь заплясали знакомые чёртики. Данте больше не смотрел в пол, а встретил взгляд брата. И Вергилий видел это изменение. Видел, как тень отступает, а в ответ что-то разжалось и в его собственной груди. Старший из близнецов медленно отодвинул стул от стола и сел, сохраняя царственную осанку, но взгляд, обычно такой пронзительный, стал пристальным и мягким. Он не звал, не приказывал, просто ждал, создавая пространство, в котором Данте мог быть просто собой. Взгляд младшего, встретившийся со взглядом брата, был лишён привычной дерзости, но в нём не было и прежней изматывающей боли — лишь глубокая, спокойная усталость и тихое доверие. Уголки губ дрогнули в лёгкой, многообещающей ухмылке. Он сделал шаг вперёд и без тени нерешительности опустился на колени между ног сидящего брата. Плечи расправились, а ладони легли на бёдра Вергилия, прежде чем он склонился вперёд. Мужчина приник губами к колену, чуть выше края сапога. Сначала это был просто тёплый, плотный контакт, но затем губы приоткрылись, и он оставил медленный, влажный поцелуй на тонкой ткани брюк, чувствуя, как под ней слегка напрягаются мышцы. Только это был не жест подчинения, а начало ритуала. Жест полный обожания и обещания. Вергилий не двигался, позволив ему занять это пространство. Рука старшего поднялась и легла на затылок Данте, пальцы вплелись в серебристые волосы. В этом прикосновении не было собственничества, а лишь безмолвное разрешение и ответное ожидание. И Данте продолжил. Губы, что оставляли на ткани незримые отметины, поползли выше по внутренней стороне бедра близнеца. Каждое движение было медленным, дразнящим, полным осознанного намерения и той самой игривости, что сквозила в его ухмылке. Мужчина не спешил, наслаждаясь самой возможностью это делать, ощущая, как под его губами напрягаются мышцы, как учащается дыхание брата. Вергилий почувствовал, как по его телу разливается ответное тепло, ёмкое и требовательное. Пальцы слегка сжались в волосах Данте, уже не просто позволяя, но и направляя, мягко указывая путь. Готовность отдаться этой близости, этой исцеляющей и возбуждающей игре, была почти осязаемой. Неожиданно раздался стук в дверь — сухой, отчётливый, разорвавший завесу интимной тишины. Оба вздрогнули. Данте замер, а его губы, всего секунду назад обжигающие кожу Вергилия через ткань, застыли в дюйме от неё. Взгляд, поднятый на брата, был немым вопросительным знаком, полным досады и предчувствия. Старший закрыл глаза, собрав волю в кулак и, с безмолвным сожалением, разжал пряди волос. — Игнорируй, — прошептал он, но в голосе уже звенела фальшь, продиктованная долгом. Они затаили дыхание, надеясь, что непрошеный гость отступит. Но стук повторился — громче, твёрже, настойчивее. В нём уже не было просьбы, а звучала официальная, неотложная необходимость, не терпящая возражений. Воздух ушёл из комнаты вместе с моментом. Чары рассеялись, уступив место холодной реальности. Данте с глухим, раздражённым стоном отстранился, нехотя поднявшись с колен. Движения были отточенными, но в них читалась привычная, давно натянутая узда самообладания. Пройдя к двери, он повернул ключ. В проёме стояла Леди, чей взгляд, быстрый и всевидящий, как у хищной птицы, скользнул мимо Данте к Вергилию, всё ещё сидящему на стуле с безупречной, но немного неестественной позой, затем вернулся к Данте, чьё лицо было каменной маской, но губы были чуть полнее обычного, а щёки слегка запылали. И она всё поняла. Подозревала их ещё очень давно, а затем подозрения сменились осознанием, но никогда не думала даже заикнуться, храня это знание в тайне. Уголок строгого рта капитана дрогнул в едва заметной, быстро погасшей улыбке. Она тихо хмыкнула, и в голосе, когда она заговорила, прозвучала лёгкая, почти что ироничная почтительность. — Кажется, я прервала нечто важное, — взгляд на мгновение встретился с взглядом Данте, и в нём читалось не осуждение, а скорее... понимание. — Но новости с границы не терпят отлагательств. Граф Орландо требует аудиенции. Утверждает, что дело срочное и касается... текущих поисков. Граф Орландо. Один из самых влиятельных и заносчивых аристократов, чьи земли граничили с бывшими владениями Мундуса. «Сведения» этого человека могли быть как ценной информацией, так и очередной интригой, но игнорировать его было нельзя. Взгляд Вергилия на секунду встретился с взглядом Данте. В нём было молчаливое понимание и досада. Игра была окончена. Тень призрачного сына и интриги двора снова ворвались в их убежище, разрывая хрупкую нить интимности. — Проводите его в Малый тронный зал, — отрезал правитель, уже поднимаясь с кресла и поправляя складки одежды. — Я приму его через пять минут. Леди кивнула и удалилась. Дверь закрылась, но завеса тишины и уединения была безвозвратно сорвана. План относительно Неро пришлось отложить. Сначала предстояло разобраться со змеями в собственном доме.

***

Малый тронный зал был ледяным, и не от сквозняка, а от атмосферы, что висела в воздухе гуще ладана. Вергилий восседал на троне, лицо было словно высечено из камня, но за внешним бесстрастием скрывалась нарастающая, тупая боль у висков. Напротив, посреди зала, стоял граф Орландо — тучный, самодовольный, с тонкими губами, растянутыми в ухмылке. Он не утруждал себя поклоном, позволяя говорить своему тощему, язвительному секретарю. Голос секретаря, пронзительный и гнусавый, врезался в сознание Вергилия, как раскалённая спица. Каждое слово отдавалось в висках чёткими, болезненными ударами. — Ваше Величество изволили быть столь заняты, что даже аудиенцию пришлось выбивать, — шипел он, ядовито бросая взгляд на Леди, стоявшую у подножия трона с каменным лицом. — Граф желает знать, какие меры принимаются для поимки этого... наглеца, который терроризирует его земли! Вергилию пришлось сделать незаметный вдох, прежде чем ответить, а воздух в зале казался спёртым и тяжёлым. — Земли, которые он получил по моей милости после падения Мундуса, — прозвучал холодный, отточенный голос правителя, — и которые, как мне докладывают, он обложил такими налогами, что народ бежит в леса. Может, этот «наглец» — плод вашего управления, граф? Орландо фыркнул, играя перстнем с фамильным гербом. Свита графа — двое грузных охранников и секретарь — переглянулись. Спор накалялся, и с каждым новым шипящим словом секретаря в висках Вергилия всё отчётливее стучало. Леди скрестила руки на груди, а взгляд, острый и беспристрастный, скользил по присутствующим, выискивая малейшую угрозу. Но Данте, его тень и главный щит, нигде не было видно. Это само по себе было тревожным знаком, и сегодня это отсутствие отзывалось особенно громко. Пока Вергилий и секретарь обменивались колкостями, один из охранников графа, тот, что стоял чуть позади и левее, медленно, с хитрой неторопливостью, сместился. Это движение было прикрыто спинами товарищей и длинным плащом самого Орландо. Рука скользнула в складки камзола. Цель была ясна — не убить, нет. Смерть Короля вызвала бы хаос. Но ранить... скажем, отравленным клинком или иглой... вывести из строя, посеять панику и ослабить власть накануне кризиса с наследником — это был изощрённый ход. Леди, следившая за секретарём, заметила движение на долю секунды позже. Её рука рванулась к пистолету, но она понимала — не успеет. Напряжение в зале, натянутое до предела, было внезапно, без всякого предупреждения, разорвано оглушительным выстрелом. Белый дымок вырвался с тёмного балкона, нависавшего над залом. Свинцовый шар со свистом рассёк воздух и с отвратительным хрустом угодил точно в запястье охранника. Тот вскрикнул, и из пальцев, выпал маленький, изящный арбалет — механизм, стреляющий отравленными иглами. Он звякнул о каменный пол. В зале на мгновение воцарилась ошеломлённая тишина, которую прорезал второй, не менее мощный выстрел. Вторая пуля с размаху вонзилась тому же охраннику в бедро, прямо в кость, и тот с грохотом рухнул на колени, издавая нечеловеческий, захлёбывающийся вопль, прежде чем потерять сознание от болевого шока. Все взоры, полные ужаса и непонимания, устремились на балкон. Из тени, окутывавшей балюстраду, плавно вышел Данте. В его руке, вытянутой в идеально стабильной стойке, дымился изящный, серебристый пистолет — Айвори. Второй, тёмный близнец — Эбони, был заткнут за пояс. Лицо Стража было спокойным, почти скучающим, но глаза, суженные до щёлочек, метали молнии. — Простите за задержку, — голос Данте, громкий и ясный, прозвучал в гробовой тишине, с лёгкой, язвительной ноткой. — Пришлось немного... отсортировать мусор. Надеюсь, я никого не отвлёк? Вергилий не шелохнулся, лишь пальцы слегка постучали по рукояти Ямато. В глазах, холодных как лёд, вспыхнула тлеющая искра — не страха, а безмерной, свирепой гордости. Правитель не спускал ледяного взгляда с графа Орландо, который стоял, окаменев: лицо его стало землистым, самодовольная ухмылка наконец сползла, обнажив животный страх. — Капитан Леди, — голос Вергилия прорезал гробовую тишину, звучный и не терпящий возражений. — Скрутить графа. Он и его... свита, — правитель с лёгким презрением кивнул в сторону раненого и его подельников, — передаются в распоряжение Верховного Инквизитора Триш. Пусть она... разберётся. Уверен, её методы выяснят, действовал ли он один или за ним стоит чей-то более изощрённый интерес. Это был смертный приговор. Может, не физический, но политический и социальный — оказаться в застенках Триш значило потерять всё: титулы, земли, состояние, а возможно, и рассудок. Орландо попытался что-то выкрикнуть, но гвардейцы уже грубо схватили его под руки, заломив руки за спину. В этот момент взгляды Леди и Данте встретились. Леди, отдавая приказ своим людям, бросила на Данте быстрый, вопросительный взгляд, в котором читалось: «Он всё знает? О нашем сговоре?» Данте, всё ещё стоя на балконе с дымящимся Айвори в руке, ответил ей не кивком и не улыбкой. Собственный взгляд был абсолютно спокоен и ясен, словно отполированная сталь. В нём не было ни намёка на тревогу или предупреждение, лишь тихая, непоколебимая уверенность, которая говорила громче любых слов: «У меня нет и не может быть секретов от него». Леди лишь едва заметно выдохнула, разворачиваясь, чтобы лично проконтролировать конвой. Все опасения рассеялись, ведь они не были пойманы, наоборот, были... поняты. Когда зал опустел, и только они двое остались — Вергилий на троне и Данте на балконе, — Король медленно поднял голову. — Спускайся, — голос правителя потерял стальной крюк, став всего лишь усталым. — Нам нужно закончить наш разговор. И на этот раз... — взгляд скользнул к двери, которую только что захлопнули за арестованными, — ...нас никто не прервёт.

***

Дверь кабинета с тихим, но уверенным щелчком замкнулась, окончательно отсекая внешний мир. Данте повернулся к брату, и на лице расцвела та самая знакомая, наглая ухмылка, будто и не было ни вчерашней боли, ни только что пролитой крови. — Ну что, — начал он, медленно приближаясь к креслу, в котором полулежал Вергилий. — Даже этот цирк с конями не отбил у тебя охоту слушать мои... «доклады»? Прям железные нервы. Младший из близнецов подошёл вплотную и, не сводя с Вергилия насмешливого взгляда, с преувеличенным, почти театральным благоговением опустился на колени. — Ну, раз ты такой стойкий... — голос стал сладким, с отчётливыми ядовитыми нотками. — Тогда почтительно возобновляю своё... служение, Ваше Величество. Последние два слова Данте произнёс с особой, вымученной почтительностью, растягивая их и вкладывая в них весь свойственный ему сарказм, прекрасно зная, что именно этот тон действует Вергилию на нервы сильнее всего. Реакция последовала мгновенно. Пальцы, что лежали на подлокотнике, впились в серебристые пряди волос Данте, резко и болезненно дёрнув его голову назад. — Я тебя предупреждал, — голос старшего из близнецов прозвучал низко и опасно, но без настоящего гнева, лишь со знакомым раздражением, смешанным с чем-то более тёмным и жаждущим. Данте лишь рассмеялся, коротко и глухо, дыхание слегка участилось от внезапной боли и предвкушения. — Слышал я твои предупреждения... Но, видимо, не до конца вник, — мужчина вырвался из хватки, но не отстранился, а, наоборот, двинулся вперёд, чтобы возобновить прерванное «служение», губы вновь нашли свою цель сквозь тонкую ткань брюк. — Особенно когда ты так забавно реагируешь. Ладонь Вергилия снова легла на затылок близнеца, но теперь не дёргая, а одобряюще надавливая. Но тут его взгляд поймал то, что другой бы не заметил: мгновенную тень, мелькнувшую в глазах Данте, когда его голова была откинута, едва заметное напряжение вокруг глаз, которое он, Вергилий, знал лучше любого собственного выражения. И острое безжалостное осознание пронзило его: он причинил боль... тому, кого поклялся никогда не ранить. Пусть даже мимолётную, пусть даже в ответ на дерзость — эта реакция была чрезмерной. Пальцы, ещё секунду назад сжимающие серебристые пряди, внезапно разжались. Напряжение ушло из суставов, сменившись чем-то мягким и безмолвно кающимся. Не произнося ни слова, он начал медленно водить подушечками пальцев по коже головы Данте, спускаясь к основанию черепа и затылку, мягко, почти с благоговением разминая мышцы, сжавшиеся от его же собственного рывка. Это был безмолвное: «Прости. Я был груб. Я исправляю». И делал он это, зная, что Данте не жаловался, не дрогнул и никогда бы не подал виду, что ему больно. Эта молчаливая стойкость делала нежность ещё более необходимой. А Данте... Данте почувствовал это изменение — железная хватка сменилась направляющим давлением, и в его груди что-то отозвалось тихим, тёплым пониманием. Он глубже уткнулся в него, приглушённо, с наслаждением выдохнув, а губы, целовавшие брата сквозь тонкую ткань брюк, ответили на этот жест с новой, дразнящей нежностью. Они стали ещё настойчивее, ещё жарче, но не торопясь. Мужчина целенаправленно избегал главного, сосредоточившись на внутренней поверхности бёдер, медленно, чувственно поднимаясь выше по ходу мышц, к самому источнику тепла и напряжения. Каждый поцелуй, каждый влажный след сквозь ткань был и обещанием, и пыткой, заставляя мучительное, сладкое ожидание нарастать с каждой секундой. И Вергилий, сжав зубы, позволил этому продолжаться. Голова откинулась на спинку кресла, веки сомкнулись. Одна его рука всё так же медленно, гипнотически массировала голову брата, в то время как другая с белой костяшкой вцепилась в подлокотник. Мужчина дышал глубже и ровнее, чем требовалось, пытаясь сохранить контроль, но каждый горячий, целенаправленный поцелуй был каплей, точащей камень его невозмутимости. И в тишине комнаты его собственное молчание стало громче любого стона. Данте, в чьих глазах загорелись знакомые чёртики, коснулся губами самого основания его паха сквозь ткань, чувствуя, как всё тело Вергилия под ним стало твёрдым, как обсидиан трона, и лишь довольно ухмыльнулся, скрывая улыбку в складках его одежды. Кое-кто там тихо, не говоря ни слова, сгорает от желания. А Вергилий в этот момент лишь сильнее, но уже без резкости, надавил на затылок близнеца, безмолвно умоляя о пощаде, которую не желал получать. Это был не толчок, а направление. Молчаливое, отчаянное разрешение. И младший, наконец, смилостивился. Пальцы, проворные и уверенные, нашли пряжку ремня, отстегнули её, расстегнули пуговицу. Движения были медленными, театральными, а каждый звук скрежета металла и шипения ткани — ударом по и без того натянутым струнам нервов Вергилия. Когда он, наконец, освободил брата от последних преград, собственное дыхание на мгновение прервалось — в нём смешались благоговение и всепоглощающая жажда. Он не стал сразу же брать его в рот, продлевая и без того невыносимое ожидание. Вместо этого Данте приник к самой основе, к тому месту, где плоть бедра встречается с тазом. Он прижался к горячей, напряженной коже губами, оставив медленный, влажный и обжигающий поцелуй. А дыхание, теплое и влажное, обжигало Вергилия куда сильнее любого прикосновения. Не отрываясь, Данте начал подниматься выше, оставляя за собой тропу из таких же влажных, бесконечно нежных поцелуев. Каждое прикосновение этих губ было словно обетование и пытка одновременно. Он целовал внутреннюю поверхность бедра, скользил губами по нежной коже, чувствуя, как под ней вздрагивают и перекатываются мускулы, как всё тело Вергилия стало струной, готовой лопнуть от напряжения. И когда он, наконец, достиг цели, то не поглотил его, а лишь коснулся. Кончик языка, лёгкий и влажный, описал медленный, дразнящий круг вокруг чувствительной головки, едва касаясь, скользя, но не давая того единственного давления, которого так отчаянно жаждало тело близнеца. Данте целовал и ласкал только её, сосредоточив на этом крошечном пространстве всю силу своего искушения, в то время как Вергилий, стиснув зубы до хруста, всё ещё пытался держать лицо, но предательское дыхание уже окончательно сорвалось с ритма, вырываясь короткими, сдавленными выдохами. — Данте... — это имя сорвалось с губ старшего близнеца как стон, как предупреждение и как мольба одновременно. Рука в волосах брата сжалась крепче, не дёргая, а просто удерживая, словно якорь в море нахлынувших ощущений. И этого молчаливого разрешения, этой сломленной обороны оказалось достаточно. Данте больше не дразнил, движение было не резким, а окончательным. Он не просто взял его — он принял, поглотил, окружил его целиком влажным, обволакивающим жаром, в котором растворилось всё: и ярость, и боль, и сама мысль о сопротивлении. Не было резкости, был лишь плавный, безвозвратный уход в ощущение, столь полный и всепоглощающий, что от него перехватило дыхание. Вергилий ахнул, его голова запрокинулась на спинку кресла, а пальцы, вцепившиеся в подлокотник, побелели. Это было падением в бездну, где не было страха, лишь блаженство, и причастие, от которого щемило сердце. Данте двигался в выверенном, гипнотическом ритме, который знал лучше любого боевого приема. Но теперь это был не просто расчёт. Каждое движение языка — медленное, глубокое скольжение к самому основанию, за которым следовало не менее медленное, тягучее отступление, — было направлено на то, чтобы растопить последние льдинки самоконтроля. Он считывал малейшие реакции брата: по тому, как дрожь в его бёдрах перерастала в судорожные вздрагивания, как прерывистое дыхание срывалось на хриплый, сдавленный стон, когда он проходил особенно чувствительную точку. Он смотрел на Вергилия снизу вверх, а взгляд, полный обожания и той самой чёртовой уверенности, встречался с полуприкрытыми синими глазами, в которых уже не бушевал шторм, а стоял туман беспомощного наслаждения. Видеть этого человека, этого короля, этого... брата, полностью отдавшегося ему, теряющего контроль не клочками, а целыми пластами — это была не просто власть. Это было глубочайшее, щемящее чувство близости. Вергилий боролся, но его борьба была тщетной и прекрасной в своем поражении. Он пытался дышать ровно, но каждый сладостный взмах языка Данте, каждое глубокое движение, выбивало из него воздух, вырывая те самые сдавленные, хриплые звуки, которые он никогда не позволил бы себе издать на людях. Бёдра старшего начали двигаться навстречу уже не просто непроизвольно, а отчаянно, отчаянно ища этого трения, этого жара, этого растворения. Пальцы, запутанные в серебристых волосах близнеца, уже не сжимались судорожно, а скорее цеплялись за них, как утопающий за соломинку. И Данте отвечал на это не только ртом. Его руки, сильные и уверенные, скользили по внутренней поверхности бёдер Вергилия, мягко сжимая и разминая напряжённые мускулы, успокаивая одной ладонью и разжигая — другой. Он то полностью поглощал его, уходя вглубь, заставляя Вергилия выгибаться в немом крике, то почти отстранялся, чтобы кончиком языка с невероятным, массирующим давлением провести по самой чувствительной точке на головке, сосредоточив всё внимание на этом крошечном, пульсирующем участке плоти. — Близко... — выдохнул Вергилий, и это прозвучало не как признание поражения, а как полная капитуляция. Как мольба, в которой не осталось ничего, кроме чистой, животной потребности. Данте ответил не словами, а действием. Он углубил ласку, одной рукой крепко, но нежно сжимая основание, другой продолжая удерживать бедро, полностью принимая его, поглощая каждую крупицу сломленного контроля, каждую частицу отданной воли. И когда волна, наконец, накрыла Вергилия с головой, это было не тихо. Его тело выгнулось, он издал низкий, сдавленный крик, а пальцы впились в волосы Данте, прижимая его к себе с такой силой, что на мгновение тому стало не хватать воздуха. Но Данте не отстранился, напротив, принял всё, каждую каплю сущности брата, каждую частицу его сломленной воли, заставляя того пережить каждую секунду этого катарсиса до самого конца, пока его тело не обмякло в кресле, безвольное и полностью опустошённое. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, неровным дыханием. Данте медленно отстранился, вытирая тыльной стороной ладони губы. Глаза сияли торжеством, нежностью и лёгким вызовом. Вергилий почти лежал с закрытыми глазами, его грудь вздымалась. Он выглядел разбитым, но мирным. Эфирное спокойствие, которого он никогда не позволял себе нигде больше. Рука старшего из близнецов вновь нашла затылок Данте, уже без всякой силы, просто лаская влажные серебристые пряди. — Болван, — прошептал он, и в этом слове не было ни капли привычной строгости, только измождённая, безграничная нежность. Данте усмехнулся, прижимаясь щекой к его колену: — Твой болван. Они лежали так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, а сердцебиение не успокоилось, растворившись в тишине комнаты. Затем Вергилий медленно приподнялся. Взгляд был чистым, ясным, как отполированный сапфир после дождя. Вся дневная напряжённость, вся боль, все тени — всё было на время смыто тем причастием, что они только что разделили. Он посмотрел на Данте, в глазах читалось нечто большее, чем просто благодарность или удовлетворение. Читалось глубокое, безмолвное понимание. Это был их способ перезагрузки. Их способ напомнить друг другу, что под всеми этими масками короля, стража, солдата и грешника, они — всего лишь два мальчишки, нашедших друг в друге единственное пристанище в жестоком мире. Данте, в ответ на этот взгляд, без слов переместился ниже. Он устроился поудобнее, уронив голову на бёдра брата, а руки обняли его ноги, прижимаясь щекой к ткани, под которой чувствовалась горячая кожа. Это был жест предельного доверия и усталого успокоения. Вергилий не спеша опустил ладонь на его голову. Пальцы, минуту назад сжимавшиеся в судороге наслаждения, теперь медленно и ритмично вплетались в серебристые пряди, расчёсывая их, разглаживая невидимые морщины напряжения на его душе. — Теперь, — тихо сказал старший из близнецов, чей голос, лишённый привычной стали, звучал как тёплый гранит, — нам нужно решать, что делать дальше. И они начали обсуждать. Негромко, почти шёпотом, их слова тонули в треске догорающих поленьев. Не было нужды в докладах или отчётах — только тихий, доверительный обмен мыслями, рождавшийся в пространстве между одним нежным движением руки в волосах и другим. Их мир снова сузился до размеров этой комнаты, где они были просто Вергилием и Данте, строящими свои планы в самом безопасном месте, какое только знали, — в тихом причале друг друга.

***

Прошло пару дней с той ночи, когда в кабинете Вергилия был восстановлен хрупкий мир. Но за стенами дворца мирным этот период назвать было нельзя. Неро, затаившись в густой тени вековых дубов на окраине владений графа Орландо, наблюдал. Серебристые волосы были скрыты под тёмным капюшоном, а стальная рука сжата в кулак. Он пришёл сюда с твёрдым намерением – проучить этого зазнавшегося аристократа, чьи непосильные налоги доводили людей до голодной смерти. План был прост: проникнуть в особняк, найти сокровищницу и «перераспределить» богатства в пользу тех, кому они были нужнее. Но что-то было не так. Вместо привычной размеренной жизни поместья царила суета. Слуги и охрана метались по двору, а их испуганные голоса доносились до ушей Неро обрывками фраз: «...не вернулся...» «...из столицы нет вестей...» «...Инквизиция...берегитесь Инквизиции...» Суть была ясна: граф задерживался. Надолго. И это вызывало панику. Неро нахмурился. Его план рушился. Возможно, стоило уйти, пока не поздно? Но любопытство и упрямство грызли его изнутри. Он решил подождать ещё немного. И дождался. Но не графа. По главной дороге к воротам поместья, поднимая тучи пыли, промчался не графский экипаж, а угрюмая, чёрная карета без гербов, запряжённая четвёркой вороных лошадей. Она вихрем вкатилась во двор и резко остановилась. Прежде чем кучер успел спрыгнуть с козел, дверца распахнулась изнутри. Из кареты вышла женщина. Высокая, прямая, как клинок. Её длинное чёрное платье строгого кроя сливалось с сумраком, и лишь светлые волосы, длинные, распущенные, резко контрастировали с тёмным образом. Лицо женщины было бесстрастной маской, но в глазах, холодных и пронзительных, горел огонь безжалостной решимости. Из тени деревьев Неро замер, сердце на мгновение остановилось. Она была вылитой королевой Евой. Той самой, чьи портреты юноша рассматривал в старой часовне в Фортуне. Но в её облике не было ни капли мягкости, присущей покойной королеве. Только лёд и сталь. Триш. Имя Верховного Инквизитора пронеслось в его сознании ледяным уколом страха и ненависти. Не теряя ни секунды, Триш сделала отточенный, резкий жест рукой. Из-за кареты и из-за поворота дороги выехали её люди — десятка полтора мужчин в тёмно-серых плащах с капюшонами. Их движения были быстрыми, слаженными и абсолютно беззвучными. Они не кричали, не требовали. Они действовали. Как стая волков эти люди набросились на перепуганных слуг и охрану. Скручивание заняло считанные секунды. Никто не успел оказать серьёзного сопротивления. Двое охранников попытались обнажить мечи, но были сбиты с ног и обезоружены ударом по рукам, их крики тут же стихли под давлением сапога на горле. В этот момент со стороны главных ворот послышался топот копыт. Неро перевёл взгляд и увидел ещё один отряд. Во главе него, на гнедом жеребце, восседала Леди. Её лицо под стальным шлемом было суровым, а доспехи гвардейцев за её спиной отливали тусклым светом в угасающих лучах солнца. Две женщины, две самые могущественные силы в королевстве после Короля и его Стража, встретились взглядами посреди хаоса. Ни слова не было произнесено. Леди лишь кивнула, и её гвардейцы тут же рассеялись, заблокировав все выходы из поместья, взяв под контроль периметр. Триш, не удостоив свою временную союзницу большего внимания, развернулась и, неспешной, властной походкой направилась к парадному входу особняка. Её люди, словно тени, последовали за ней, исчезнув в зияющей пасти распахнутой двери. Оттуда тут же донёсся грохот опрокидываемой мебели, крики ужаса и короткие, отрывистые команды. Неро, прижавшийся к стволу дерева, чувствовал, как холодный пот стекает по его спине. Охота началась. И его, «Серебристого Вихря», только что чуть не поймали в самой ловушке, которую юноша сам для себя и подготовил. Он видел, как Леди, оставшись снаружи, окинула взглядом лесную чащу. Взгляд женщины скользнул по тому месту, где юноша прятался, и задержался на долю секунды дольше, чем на остальных. Сердце Неро бешено заколотилось. Она что, заметила его? Но её лицо не выразило ничего. Леди просто медленно покачала головой, почти незаметно, и отвернулась, отдавая приказ своим людям усилить оцепление. Это не было признанием, а предупреждением: «Убирайся. Пока можешь». Стиснув зубы, Неро отполз глубже в лес, стальная рука с силой впилась в кору дерева, оставляя глубокие царапины. Ярость кипела в нём. Ярость на систему, на этих всесильных придворных, на собственную неосторожность. Но вместе с яростью пришло и леденящее душу осознание: игра вышла на совершенно новый уровень. Игроками были не просто жадные графы, а сам Король, его верные псы и та загадочная женщина-призрак, чьё лицо было копией лица покойной Королевы. Неро нужно было бежать. Немедленно. Но теперь он понимал — бежать было уже некуда. Вся империя Вергилия сжималась вокруг него, словно удав. И единственным, кто пока что дал ему шанс, был тот самый насмешливый Страж с серебристыми волосами и гигантским мечом за спиной. Тёмный лес поглотил его, а в особняке графа Орландо начинался долгий и беспощадный допрос. Триш не удовлетворится простыми ответами. Она будет копать до тех пор, пока не найдёт все грязные секреты графа, а заодно и любые намёки на того, кого они все теперь искали — загадочного наследника с серебряными волосами. Ярость и адреналин, кипевшие в Неро, в одно мгновение сменились ледяным ужасом, когда из-за спины, из самой гущи теней, на него набросились железные руки. «Вот ты и попался, гадёныш!» — проревел кто-то сиплым голосом прямо над ухом. Неро рванулся, инстинктивно вложив в рывок всю силу стальной руки, но тщетно. Юношу успели обхватить с трёх сторон. Это были не безмолвные тени Триш и не дисциплинированные гвардейцы Леди. Это были наёмники, грубые, пахнущие потом, дешёвым вином и жестокостью. Их одежда была тёмной, но не униформой, а просто практичной, потрёпанной. На другом аристократе. Должно быть, его выследили ещё у особняка Орландо, а может, и раньше. Возможно, тот самый «интерес», что стоял за покушением на Вергилия, теперь решил заполучить «наследника» в свои руки. Пока юноша отчаянно боролся, его скрутили. Верёвка впивалась в запястья, лишая всякой надежды на использование протеза. Несколько коротких, жёстких ударов пришлось ему по рёбрам, по пояснице, по лицу. Звезды вспыхнули перед глазами, в ушах зазвенело, а во рту появился вкус крови. Неро, оглушённый и обессиленный, лишь смутно осознавал, как его грубо волокут по земле, а затем с размаху швыряют в тёмную, пропахшую сыростью и навозом повозку. Дверца захлопнулась, щель под ней очертила полоску умирающего света. Повозка дёрнулась с места и помчалась, подпрыгивая на кочках. Снаружи доносились довольные возгласы, похабные шутки про «серебристую диковинку» и о том, какую награду за него дадут. Неро, прижавшись спиной к холодным доскам, чувствовал, как сознание начинает плыть. Боль от ударов сливалась в одно сплошное, пульсирующее марево. Последним ясным ощущением стал резкий, сухой звук. Выстрел. Негромкий, чёткий, не похожий на грохот мушкета. Словно кто-то щёлкнул пальцами. Повозка не остановилась. Послышались крики наёмников, уже не ликующие, а тревожные. Второй выстрел, третий, четвёртый. Ближе. Чей-то вопль, перешедший в булькающий стон. Пятый выстрел. Лошадь заржала от ужаса, и повозка, наконец, резко остановилась, едва не перевернувшись. Снаружи наступила оглушительная тишина. Юноша пытался силиться, пытался понять, что происходит, но тьма накатывала волнами. Он почувствовал, как дверца повозки скрипнула и открылась. Чья-то рука легла на его плечо. Прикосновение было твёрдым, но не грубым. Пальцы нащупали узлы верёвок на его запястьях, начали их методично развязывать. Но Неро уже не мог держаться. Тьма сомкнулась над ним, и он погрузился в неё без сопротивления, унося с собой лишь смутное ощущение этого прикосновения.

***

Он пришёл в себя от непривычного ощущения тепла и сухости. Воздух здесь пах остывающей древесной золой, воском и чем-то простым, съедобным — варёным картофелем, может, или тушёным мясом. Неро лежал не на голых досках, а на чём-то твёрдом, но застланном грубым, толстым одеялом. Над ним был не полог повозки и не каменный свод, а низкий, побелённый потолок, потемневший от времени и дыма. Балки, тёмные и массивные. Обычный деревенский дом. Рядом, в очаге, негромко потрескивал огонь, отбрасывая на стены уютные, пляшущие тени. И сидел человек. Серебристые волосы, знакомый волевой подбородок, тёмная, дорожная потёртая одежда. Он сидел на стуле рядом с очагом, чистил изящный серебристый пистолет. Рядом лежал второй, его близнец. Данте. Страж Короля. Тот самый человек, что всего пару дней назад прижал его к стене в Фортуне, а теперь, судя по всему, спас от куда более страшной участи. Неро попытался пошевелиться, и тут же боль, притупленная бессознательностью, вернулась, заставив его сдержанно застонать. Все мышцы горели, а лицо распухло от ударов. Данте поднял на него взгляд, но в нём не было ни насмешки, ни злорадства. Лишь усталая, тяжёлая серьёзность. — Ну что, малец, — этот голос прозвучал тихо и немного хрипло. — Похоже, твой личный фестиваль по раздаче собственной задницы открыт с размахом. Наёмники герцога Монро. Хорошая компания. Один из тех, кто очень хотел бы заполучить свой кусок пирога после падения Орландо. А живой «наследник» — отличная разменная монета. Он встал, подошёл ближе и, присев на корточки, протянул Неро флягу с водой: — Пей. Малой кровью отделался. Рёбра целы, просто сильные ушибы. Неро с трудом приподнялся на локте, взял флягу и сделал глоток. Вода была ледяной и невероятно вкусной. — Зачем? — выдохнул юноша, с трудом разжимая запёкшиеся губы. — Зачем ты... я думал, ты их... — он не договорил, но смысл был ясен: «я думал, ты один из них». Данте усмехнулся, но в этот раз это была не дразнящая ухмылка, а нечто горькое и усталое. — Потому что если тебя и должен кто притащить к Королю на ковёр, связанного, как поросёнка на убой, то это буду я, а не какой-то жадный до власти аристократ с парой туповатых головорезов. — мужчина посмотрел на Неро прямо, и в глазах вспыхнула та самая сталь, что Неро видел в Фортуне. — Потому что у меня с тобой есть незаконченный разговор. И потому что твоё появление в столице в качестве «подарка» от герцога Монро устроило бы такую бойню, по сравнению с которой твои выходки — детские шалости. Неро смотрел на него, пытаясь понять. Ненависть никуда не делась, но теперь её разбавило жгучее, унизительное любопытство. Кто этот человек? Враг? Или... что-то другое? — Что ты со мной сделаешь? — спросил юноша, но голос прозвучал более юным и уязвимым, чем он хотел. Данте взял у него флягу, и снова сел у очага, продолжая чистить пистолет. — Сначала дам тебе прийти в себя. А потом, малец, мы поговорим. Серьёзно. О Фортуне. О твоей матери. — Страж замолчал, а его взгляд стал тяжёлым, почти сочувствующим. — И о том, что ты, возможно, не совсем понимаешь, в какую игру ввязался. И с кем.