Цена верности

      Деревенский дом заполонила густая и почти осязаемая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в очаге. Неро сидел на краю кровати, то сжимая, то разжимая стальную руку в кулаке, прислушиваясь к тихому скрежету механизма. Мысли юноши метались меж обрывков воспоминаний о тёмном подвале, лице... одной женщины, что называла себя его матерью и первом глотке свободы. Кто он теперь... без ненависти, что горела в нём топливом все эти годы? Но из мыслей его вырвал Данте, что подошёл нему. В руках мужчина держал дымящуюся тарелку, от которой исходил простой, но божественный запах тушёного кролика с картошкой. — Вот, поешь, — он протянул тарелку, в которую уже была заботливо вложена вилка, юноше. — Не волнуйся, яд закончился ещё сегодня вечером, когда пришлось травить крыс. Пришлось импровизировать — в ход пошла соль и моё невероятное обаяние. Сработало. Так что тут только картошка с кроликом, без сюрпризов. Тон голоса Стража был нарочито лёгким, игривым, но в глазах, прищуренных в полуулыбке, читалась не насмешка, а усталая забота, тщательно замаскированная под привычный сарказм. Неро смотрел на тарелку, затем на Данте, сжимая челюсти. Ненависть и недоверие боролись в нём с животным желанием поесть, и урчание в животе стало тому подтверждением. Боль и слабость в итоге перевесили. Медленно, будто ожидая подвоха, он взял тарелку. Еда была простой, но пахла на удивление божественно. Юноша так же взял и лепёшку, которую ему сунули в другую руку, и отломил кусок. Данте не давил, не стоял над душой, а просто вернулся к своему месту у очага, откинулся на стуле и уставился на огонь, только его лицо в свете пламени казалось задумчивым и отрешённым. Юноша ел молча, сначала с осторожностью, потом всё более жадно. Еда была простой, но сытной, и даже вкусной, и тепло разливалось по его измученному телу. Когда тарелка опустела наполовину, а острая голодная дрожь утихла, Неро набрался смелости и нарушил тишину. Голос прозвучал хрипло и неуверенно: — Где мы? Данте не сразу повернулся к нему. Сначала он закончил смазывать второй пистолет, вставил его за пояс и только тогда медленно перевёл взгляд на юношу. — В глуши, — ответил Страж просто. — Дом в отдалении. Место, где нас вряд ли кто найдёт без надобности. Мужчина снова посмотрел на огонь, и на мгновение в его глазах мелькнула какая-то далёкая тень. Он видел не только пламя, ещё видел двух мальчишек с такими же серебристыми волосами, которые когда-то сбегали сюда от дворцовой суеты, от тяжкого груза имени и ожиданий. Эти мальчишки ловили здесь рыбу в ближайшем ручье, дрались на деревянных мечах и мечтали о будущем, ещё не зная, каким чёрным и кровавым оно окажется. Они приезжали сюда и позже, уже взрослыми, украдкой, чтобы на несколько часов забыть о троне, о заговорах, о том, что они — Король и его Страж. Чтобы просто побыть Вергилием и Данте. Но Неро он этого, конечно, не сказал, лишь коротко выдохнул, стирая с лица ностальгическую грусть. — Отдыхай. Тебе ещё драться подушками предстоит, судя по твоей физиономии, — этот голос снова обрёл свой насмешливый тон, а сам Данте лишь кивнул в сторону постели. — А утром поговорим. Серьёзно. Съеденная пища и тепло очага сделали своё дело. Силы окончательно оставили юношу, и он провалился в глубокий, бессознательный сон, где не было ни боли, ни страха, ни наёмников. А в тишине дома, нарушаемой убаюкивающим потрескиванием поленьев, за спиной Данте из глубокой тени у печной ниши отделилась другая тень. И тень эта была не громоздкой и не угрожающей — скорее, это было само сгустившееся молчание, принявшее человеческую форму и неотъемлемую, знакомую до боли грацию. Тень подошла бесшумно, и тонкие, но сильные руки с идеально отлаженной, врождённой уверенностью обвили Данте сзади, ладони легли плашмя на его грудь, а подбородок упёрся в макушку. Страж не вздрогнул, и даже не обернулся, ибо узнал это присутствие раньше, чем услышал бы любой звук. Он лишь уселся поудобнее на стуле, доверчиво откинув голову назад, и позволил векам сомкнуться. Напряжение дня — та липкая паутина из долга, скрытности и вечной бдительности — под этим прикосновением начало трескаться и осыпаться, как обугленная кора. Мужчина чувствовал, как под ладонями на его груди медленно утихает привычный, готовый к бою ритм сердца. Это был единственный человек во всём мире, чьё прикосновение не требовало от него ни обороны, ни масок, ни силы. Это прикосновение было щитом, за которым он мог, наконец, сложить оружие. Личный покой Данте и его вечная война, заключённые в одном единственном, дарящем безмолвное отпущение прикосновении.

***

Утро застало Неро куда более целым, чем вечер. Тело, конечно, ныло, а лицо было похоже на перезревший фрукт, но острая боль уступила место глухой ломоте, а паника — тяжёлому, но ясному осознанию: здесь, в этом неизвестном доме, ему ничего не угрожает. По крайней мере, пока. Юноша осмотрелся. Комната была пуста, и к тому же... Тихо. Словно тот ночной визитёр был лишь порождением его измученного сознания. В этот момент скрипнула дверь, и в комнату вошёл Данте, только в этот раз он держал тарелку не с картошкой и мясом, а с овсяной каши. В другой его руке были две кружки, мужчина держал их за ручки. — А, живёхонек! — прокомментировал он, ставя на стол еду и кружки. — Ну, как самочувствие? Готов покорять новые вершины, например, дойти до стула? Неро промолчал, с подозрением глядя на еду, а потом на Данте. Эта показная, раздражающая доброта сбивала с толку куда сильнее, чем прямая угроза. Но несмотря на это, он всё равно поднялся и подошёл к столу, усаживаясь на стул. — Почему? — хрипло спросил юноша, не в силах сдержаться. — Почему ты... всё это? Ты же его Страж. Ты должен был притащить меня к нему связанным. Данте лишь усмехнулся, разливая по кружкам какой-то травяной отвар, пахнущий мёдом и липой. — А кто сказал, что я этого не сделаю? — парировал Страж, пододвигая одну кружку Неро. — Не стоит строить ожидания лишь на основе слухов. Особенно тех, что ходят про меня. Я, знаешь ли, человек настроения. Сегодня могу спасти от одних мерзавцев, завтра — отдать другим. А послезавтра — вообще забыть, где тебя оставил. — мужчина сел напротив, а взгляд, секунду назад насмешливый, стал твёрдым и прямым. — А теперь, — голос Данте потерял игривые нотки, — расскажи мне всё. О своём внезапном появлении. О своей матери. Словно по щелчку пальцев, в глазах Неро вспыхнула знакомая, дикая ярость, смешанная с болью. — С чего я тебе должен что-то рассказывать?! — выпалил юноша, сжимая кулаки, а стальная рука издала тихий скрежет. Но Данте даже не моргнул глазом. — Потому что я тебе тоже расскажу кое-что, — спокойно ответил мужчина. — Уверен, у тебя есть вопросы. И, возможно, даже правильные. Неро замер. Недоверие боролось в нём с всепоглощающей жаждой наконец узнать правду: о себе, о своей крови, о том, почему этот человек, этот страж, вызывает в нём такую бурю противоречивых чувств. — Всё, что угодно? — выдохнул юноша, и в голосе прозвучала не детская надежда, а вымученная, горькая готовность услышать худшее. Данте внимательно посмотрел на него, и в этом взгляде синих глаз на мгновение мелькнуло что-то похожее на понимание. На вину. — В пределах того, что сам знаю, — честно ответил Страж. Наступила пауза. Неро смотрел в свою кружку, будто пытаясь прочесть в тёмной жидкости ответы на все вопросы. Потом он резко, почти грубо, отпил глоток, поставил кружку на стол и упёрся взглядом в стену позади Данте. — Ладно, — проскрежетал юноша. — Только... не перебивай. И, сделав глубокий вдох, он начал рассказывать. Но слова, которые тот произносил, были тихими от ужаса, что разворачивался в его сознании.

***

Мальчик не жил — он медленно угасал в каменном мешке. Стены здесь пахли сыростью, прахом и приторной сладостью дорогих духов, что казались ядовитым цветком на гниющем теле. Но эти стены были единственной реальностью, которую Неро знал. Единственным источником света была одна единственная свеча, чьё дрожащее пламя рождало на стенах уродливые, шевелящиеся пародии на жизнь. Он не знал, как выглядит солнце, а лишь чувствовал его призрачное тепло во снах, просыпаясь с солёным вкусом на губах от слёз, впитавшихся в холодный камень у его изголовья. Миром мальчика правила она... Женщина в платье цвета запёкшейся крови, чей алый цвет резал глаза, словно пощёчина. Прикосновения этой женщины были похожи на прикосновения паука — быстрые, точные, лишённые тепла. Она кормила его безвкусной похлёбкой, чтобы он не умер, учила читать по слогам, как статуя, отбывающая пожизненную повинность. «Я люблю тебя, мой мальчик», — шептала женщина, но в этих словах не было нежности, лишь леденящее душу чувство собственности. «Они убьют тебя, если увидят, — этот шёпот, шипящий и ядовитый, заполнял темноту. — Ты особенный. В тебе кровь Спарды. И все, абсолютно все захотят тебя разорвать. Король... он первый. Он чудовище. Демон во плоти. Он убьёт тебя, как только почует твоё дыхание». Любая его попытка приблизиться к двери, любой шёпот о внешнем мире карался мгновенно и жестоко. Щелчок замка, удар, от которого звенело в ушах, долгие часы в голодной тьме. Он ненавидел её лютой, молчаливой ненавистью. И всё же она была единственным живым существом в этом аду, единственной нитью, связывающей его с понятием «жизнь». С годами режим изменился. По ночам эта женщина стала выводить его в более просторный, но не менее заброшенный подвал. Вручала ему деревянный меч, чей вес был единственным, что казалось реальным. «Тебе нужно стать сильным, — говорила она, и в глазах, обычно пустых, загорался фанатичный, нездоровый блеск. — Чтобы свергнуть тирана. Чтобы занять своё законное место на троне». Неро хватался за эти уроки, как утопающий за соломинку. В свисте клинка была хоть какая-то свобода, иллюзия действия. Но яд её слов продолжал сочиться в душу юношу, отравляя каждую мысль: мир снаружи — это чёрная, безжалостная пустошь, а на троне сидит исчадие, виновное во всех его страданиях. И вот однажды, когда ярость и отчаяние переполнили чашу, он нашёл в себе силы для последнего, отчаянного рывка. Неро подобрал ключ, неделями, в поту и страхе, копировал его форму в украденной глине. И вот он замер у двери, а пальцы дрожали, обжигая холодным металлом. Успех был так близок, что от него перехватывало дыхание. Почти. «Неблагодарная тварь! — пронзительный и дикий голос женщины разрезал тишину. Та стояла там, красивое лицо исказила гримаса такой первобытной ярости, что он отшатнулся. — Всё, что я сделала... для тебя! Всё, чтобы защитить! Вся моя жизнь!» Спор перешёл в крик, крик — в отчаянную борьбу. Он оттолкнул её, пытаясь вырваться, и в этот момент... В глазах женщины что-то щёлкнуло — окончательно и бесповоротно. Она метнулась к стене, к тому самому топору... И всё время, казалось, замедлилось. Неро увидел лишь блеск стали, короткую, роковую дугу. Затем ещё... И ещё... Ещё... Невыносимая, белая, разрывающая плоть и разум боль. Собственный крик юноши, оглушительный, полный не столько физической муки, сколько ужасающего предательства и крушения всего мира. Он рухнул на колени, сжимая окровавленный обрубок руки, глядя, как его жизнь, его будущее, его мечты о свободе утекают на грязные, холодные камни. А над ним стояла она, с окровавленным топором в руке, дыша тяжело и прерывисто. И на лице женщины, его матери, как Неро до последнего не хотел её называть, не было ни раскаяния, ни ужаса. Лишь холодное, пустое разочарование, будто она ломала испорченный, ни на что не годный инструмент. И тогда в юноше родилось нечто новое: не боль, даже не страх, а слепая, всепоглощающая ярость, смешанная с животной, первобытной волей к жизни. С криком, в котором смешались вся его боль, вся ненависть, всё отчаяние и ужас, он рванулся с пола. Оставшейся рукой Неро схватил первый попавшийся тяжёлый предмет — массивный, покрытый наплывами воска подсвечник — и с силой, рождённой отчаянием, обрушил его на неё. Глухой, кошмарный хруст. Тишина, наступившая вслед, была страшнее любого звука. Неро стоял, тяжело дыша, над её неподвижным телом, в луже их общей крови. Его трясло. Он только что убил её. Ту, что была ему и мучителем, и матерью. Грех лёг на душу юноши ледяной тяжестью, и он понял, что эта тяжесть останется с ним навсегда. В тот момент и впредь Неро был одновременно и жертвой, и палачом. И этот страшный союз навсегда искалечил его душу. Держась за стену, истекая кровью и виной, он побрёл прочь из своего каменного мешка навстречу холодной, равнодушной ночи. Буквально бежал, не видя пути, пока тьма не поглотила его, а силы не покинули тело на окраине Фортуны. Умирающего Неро нашёл и выходил старый кузнец. Он дал ему кров, еду и новую руку — стальную, прочную, смертоносную. И вместе с рукой кузнец дал ему первый в жизни глоток безусловной доброты. Первое время ему ещё несколько лет приходилось скрывать свои волосы, когда он выходил на поле тренироваться с мечом и новой рукой. Позже были Кредо, с которым он тренировался, Кирие — сестра Кредо, а ещё первая и единственная любовь Неро, ощущение солнца на коже и ветра в волосах. Но где бы он ни был, что бы ни делал, ему всегда казалось, что он видит лишь подтверждение слов женщины в красном: нищету, несправедливость, жестокость. Ярость, выкованная в заточении и отягощённая грехом матереубийства, нашла наконец цель. Тогда Неро стал «Серебристым Вихрем» не только, чтобы помогать, но и чтобы крушить. Чтобы доказать миру, тени мёртвой матери и, в первую очередь, самому себе, что его свобода и его жизнь, купленные такой чудовищной ценой, — не ошибка. Что он чего-то стоит, хотя бы как орудие разрушения.

***

Рассказ смолк. Неро сидел, сгорбившись, уставившись в стол, а плечи напряжённо вздрагивали. Но в этой тишине, что воцарилась после такой исповеди, в голове Данте творился ад. «Он — наш». Раньше это была лишь робкая догадка, но не менее болезненная, но теперь это было полное осознание, что обрушилось на него всей тяжестью леденящей уверенности. Этот юноша, этот израненный, яростный мальчик, прошедший через ад, который был хуже любой битвы с Мундусом... был их плотью и кровью. Его племянник. Сын Вергилия. Что-то внутри Данте сжалось в тугой, болезненный узел. Это был гнев, но не на Неро. Никогда на Неро. Это был гнев на ту женщину, на систему, на стечение обстоятельств, на себя. «Если бы мы знали... Если бы я знал раньше... Мы бы никогда не допустили этого. Никогда». Их кровь, родной человек, рос в каменном мешке, ненавидимый и искалеченный той, кто должна была его защищать. Упоминание женщины в красном стало последним пазлом. Данте помнил недавний разговор с братом. Особенно то, как Вергилий рассказал о женщине в красном. Рассказывал, как ещё тогда, когда пришёл в себя после той пьяной ночи в Фортуне, некоторое время не мог выкинуть из головы смутные образы, с отвращением вспоминая о них каждый раз: навязчивую улыбку, ярко-красное платье, слишком крепкое вино, от которого темнело в глазах. И после этого разговора, они с Вергилием навели окончательные справки: Та женщина была наследницей опального графского дома, исчезнувшей после разгрома её семьи. Семьи, повязанной Вергилием за реальные заговоры и коррупцию. Конечно, её искали, но никто не знал, как она выглядит, да и все портреты семья, судя по всему, стёрла до побега. И только спустя несколько лет нашли портрет в другом графском доме, с которым ранее была связана семья. Но уже после того, как произошёл тот инцидент в Фортуне. А потом, ещё спустя какое-то время, пришёл доклад о смерти женщины, очень похожей на женщину с портрета, на что Вергилий лишь приказал патрулировать окрестности на случай, если там действительно завёлся убийца. Но этой женщине в любом случае была бы уготована казнь. Однако, в те моменты охоты, ни Данте, ни Вергилий не знали о Неро. А потом, после окончательных справок, они с Вергилием предположили, что эта женщина сбежала не просто так. Это был новый план: сбежать в Фортуну, оплот почитания Спарды, чтобы вынашивать свой план мести. Женщина не просто использовала Вергилия. Вдобавок к этому, вырастила его сына как орудие, как живое проклятие, вложив в него ненависть к Королю. Так себе план, абсолютно бездарный. Женщина, без союзников, с искалеченным ребёнком... Собралась строить королю козни. Умно. Очень умно. Или она просто лишилась рассудка после потери семьи. Всё сошлось, и от этой картины стало физически тошнить. Данте резко поднялся, от чего стул громко скрипнул по полу. Он отвернулся, делая вид, что подкладывает дров в очаг, но на самом деле ему нужно было несколько секунд, чтобы стереть с лица гримасу ярости и боли, сжать в кулак дрожь, пробежавшую по рукам. Страж не мог сорваться. Не сейчас. Не здесь. Когда мужчина снова обернулся, лицо уже было обычным — усталым, немного отстранённым. Он сел на место, отпил из своей кружки уже остывший чай, сморщился и поставил её обратно. — Ладно, — голос Данте прозвучал нарочито грубовато, сбивая тяжёлое настроение. Он метнул быстрый взгляд на Неро, будто оценивая, не развалился ли тот совсем. — Ты рассказал достаточно. Теперь можешь спрашивать, что хочешь. Только, чёрт возьми, начни с чего-нибудь полегче. А то у меня с утра голова и так трещит по швам. Страж откинулся на спинке стула, скрестив руки на груди, приняв вид человека, готового к неприятному, но необходимому разговору. В этой позе читалось: «Задавай свой чёртов вопрос. Я готов». Но в глубине глаз, если бы Неро присмотрелся, он мог бы увидеть не насмешку, а ту же самую усталую готовность нести ответственность, что была у него, когда он говорил с Вергилием. Ответственность за этого взъерошенного, чужого и такого родного юнца. Минута тяжёлого молчания повисла в комнате. Неро сидел, сгорбившись, дыша неровно, а взгляд был прикован к грубым доскам стола, будто он только что выложил на них всё своё нутро. Постепенно дрожь в плечах утихла, а дыхание выровнялось. Юноша поднял голову, а глаза, ещё полые от пережитого, теперь смотрели на Данте с новым, острым вопрошающим выражением — не ярость, а жажда. Жажда правды, которую у него крали всю жизнь. Первый вопрос вырвался тихо, но чётко, будто он долго носил его в себе: — Король... Он правда такой тиран, каким его описывали? Данте не стал отшучиваться, лишь взгляд встретил новоиспечённого племянника прямо. — Он — правитель, — ответил Страж ровно. — И он выстроил порядок из пепла войны. Порядок бывает жёстким, а иногда — даже жестоким. Особенно на землях, что раньше принадлежали Мундусу, где проживающие часто поднимали восстания. Там он выжигает саму память о старом режиме. Но то, что твоя мать называла его чудовищем... — Данте покачал головой. — Нет. Он не получает удовольствия от страданий, лишь видит только цель, стабильность, силу. Иногда он слеп ко всему остальному, но он не тиран ради тирании. Второй вопрос последовал почти сразу, и в нём прозвучала затаённая боль: — А эта женщина... в красном. Ты знаешь, кто она была? Данте глубоко вздохнул. Самое время. — Да. Её звали Алисия. Дочь графа Монтеро. Наш... Король, — мужчина намеренно использовал официальный титул, сохраняя дистанцию, — разгромил её семью за заговор и измену. Вполне законно. У них были планы убрать его и посадить на трон марионетку, но та сбежала. И да, она оказалась в Фортуне. — Страж посмотрел на Неро с безжалостной, но необходимой прямотой. — Она использовала тебя, Неро. С самого начала. Как орудие мести. План был не защитить тебя, а вырастить из тебя оружие против... Короля. Мужчина видел, как эти слова физически ранят юношу, как тот отстраняется, но это нужно было сказать. Неро молча переваривал это, а лицо стало ещё бледнее. Затем юноша задал третий вопрос, самый главный, голосом, в котором дрожали и гнев, и страх, и надежда: — Почему?.. Почему ты всё это делаешь? Почему не отвёл меня к нему, не сдал, как и должно было быть? Почему... почему ты здесь со мной? Страж несколько секунд молчал, выбирая слова. Ложь была невозможна. — Потому что ты — наша кровь, — наконец выдохнул он, и это прозвучало как приговор и как признание одновременно. Голос был низким и невероятно усталым. — И потому что та боль, что тебе пришлось пережить... её не должно было быть. Никогда. Если бы я знал... — мужчина не договорил, но по его сжатым челюстям было всё ясно. — Я здесь, потому что сейчас мой долг — не перед короной, а перед тобой. Услышать правду. И дать её тебе. Всю, какую смогу. Данте сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с абсолютной, неоспоримой ясностью, от которой сжималось сердце: — Твой отец — Вергилий. Нынешний Король. Он откинулся на стуле и эта поза говорила о крайнем изнеможении, но взгляд оставался твёрдым и честным. И эти слова, тяжёлые и необратимые, повисли в воздухе, как приговор: «Ты — наша кровь». «Твой отец — Вергилий. Нынешний Король». Неро сидел, ошеломлённый, ощущая, как почва уходит у него из-под ног. Всё, во что его заставляли верить, всё, на чем держался его хрупкий, яростный мир, рассыпалось в прах. Юноша осознавал, что был не просто орудием мести, он был... сыном. Сыном того самого человека, которого он так яростно ненавидел и которому бросал вызов. Он — наследник. Принц. Осознание обрушилось на него с весом целой горы. — Ты сказал... — голос был беззвучным шёпотом, он с трудом заставил себя говорить. — Он... Неужели, это правда? Юноша смотрел на Данте широко раскрытыми глазами, в которых смешались ужас, неверие и та самая запретная, слабая надежда, которую тот давил в себе всю жизнь. Надежда на то, что у него есть семья, и на то, что он не просто ошибка, запертая в подвале. Данте не стал смягчать удар, лишь коротко, почти сухо кивнул: — Да. Прежде чем Неро успел что-то выговорить — закричать, запротестовать, спросить «как» — Данте добавил, и в голосе впервые прозвучала не просто усталость, а тяжелая, неподдельная вина: — Ни Король, ни я не знали, что ты существуешь. Пока слухи о «серебристом наследнике» не разнеслись по всему королевству. Это не оправдывает нас перед тобой, но это — факт. Неро закрыл глаза, сжимая виски пальцами. Грудь вздымалась в немом крике. Он представлял себе лицо тирана, чудовища... а видел лишь холодные, царственные черты с портретов, которые он тайком рассматривал. Его отец. Король Вергилий. Человек, не ведавший о его существовании. Человек, против которого он так безрассудно восстал. Мир рухнул окончательно, но в обломках этого мира родился последний, отчаянный вопрос, единственный, который теперь имел значение. Голос Неро дрожал, но был твёрдым: — И что теперь... со мной будет? Он смотрел на Данте, ожидая... приговора? Ареста? Казни? Или, что было страшнее, — жалости? Данте медленно выдохнул. Он отвёл взгляд, посмотрев куда-то в сторону двери. Ответ прозвучал со странной, почти отстранённой прямотой: — Это, — сказал мужчина тихо, — ты можешь спросить у него сам. И прежде чем Неро успел осознать смысл этих слов, понять, кого имеет в виду Данте, дверь в комнату с тихим, но властным скрипом распахнулась. В проёме стоял он. Вергилий. Он был без своих королевских регалий, в простом, но безупречно сидящем тёмно-синем сюртуке. Серебристые волосы мужчины были идеально уложены, а лицо оставалось непроницаемой маской, только глаза, холодные и пронзительные, как лезвие Ямато, уже были прикованы к Неро. Вергилий стоял совершенно неподвижно, но в этом молчаливом, тяжелом взгляде читалось всё: шок, оценка, осознание и та самая бездну вопросов, на которые теперь предстояло найти ответы.