Цена верности

      Дворец напоминал растревоженный улей. Солнечный свет, обычно лениво лежавший на отполированных мраморных полах, дробился на тысячи беспокойных бликов — от факелов, брони бегущих гвардейцев, позументов на камзолах мечущихся слуг. Воздух гудел от приглушённых голосов, топота сапог и звона шпор. Посыльные, бледные как полотно, сновали из крыла в крыло, разнося противоречивые донесения. — В восточном квартале видели его! Серебряные волосы, стальная рука! — выкрикивал один, едва переводя дух. — Прозвали его там «Серебристым Вихрем»! Пронёсся по крышам, будто ураган! — Нет, это было у старого рва! — перебивал другой. — Он в одиночку разогнал банду контрабандистов! Словно дюжина солдат! Говорят, он — тот самый Вихрь! — Не может быть! — шипел третий, озираясь через плечо. — Его видели в трёх местах одновременно! Может, их несколько? Или этот Вихрь и впрямь дьявольски быстр? Слуги жались к стенам, стараясь не попадаться на глаза офицерам и чиновникам, чьи лица становились всё мрачнее с каждым новым, путаным сообщением. Страх был почти осязаем. Не страх перед призрачным юношей — страх перед гневом того, кто сидел в своём кабинете, заваленный картами и донесениями. Гнев Короля был холодным, безмолвным и безжалостным. Все понимали: если этот «Серебристый Вихрь» не будет найден, виноваты окажутся все. От последнего гвардейца до самого высокопоставленного сановника. Именно в этот водоворот паники, незаметно для всех, погрузился Данте. Он не метался и не требовал отчётов, а лишь стоял в стороне, прислонившись к косяку двери в один из приёмных залов, и впитывал обрывки разговоров, как губка. Его взгляд, обычно насмешливый или нарочито скучающий, теперь был острым и сосредоточенным. Именно тогда мужчина и уловил ключ. Среди десятков сообщений о разгромленных лавках контрабандистов и избитых головорезах мелькнуло одно, казалось бы, незначительное. Гонец из дальнего прихода, запыхавшийся, докладывал кому-то: «...и опять те же слухи. Серебряные волосы. Стальная рука. Но теперь уже не в городе, а в окрестных деревнях. Особенно много разговоров в... как её... Фортуне, кажется. Говорят, там его видели не раз». Фортуна. Название прозвучало в сознании Данте как удар колокола. Не просто случайная деревня. Фортуна. Место, где Вергилия стошнило от самогона. И всё из-за собственной глупости младшего. Место, где до сих пор стоял тот самый алтарь Спарды. Где фанатичное почитание их отца граничило с культом. И тут же в его памяти всплыли другие, более ранние сводки. Среди прочего, гонцы несколько раз упоминали, что лучшие лекарства и самые щедрые пожертвования для Теневых Кварталов приходили именно из регионов вокруг Фортуны. Он всегда списывал это на набожность и удалённость от столичного гнёта. Но теперь эти факты сложились в тревожную мозаику. Серебряные волосы. Культ Спарды. Щедрая помощь. И та самая стальная рука, которую описывали все свидетели — уникальная деталь, что не спутаешь с его собственными методами. Это не было случайным выбором. Это был расчёт. Если этот юноша искал убежища, место, где его внешность не вызовет ужаса, а будет воспринята как знак свыше, где ему будут помогать и защищать... лучшего места, чем Фортуна, было не найти. Но он явно был не очень-то осторожен и действовал слишком резко, импульсивно. Эти методы поставили на уши буквально всех. Мало того, все теперь знают особые черты внешности. Крайне неосторожно и непродуманно. Не говоря ни слова, Данте оттолкнулся от косяка. Он нагнал гонца, уже собиравшегося уходить, и резко, но без грубости, взял его за плечо. Наклонившись, мужчина произнёс тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память: — Никому ни слова про Фортуну. Пока что. — взгляд был твёрдым и не оставляющим пространства для вопросов. — Действую по поручению Короля. Данте не стал ждать ответа, развернулся и направился к конюшне, оставив ошарашенного гонца переваривать приказ. Этого было достаточно. Фраза «по поручению Короля» действовала безотказно, а его собственная репутация верного Стража Его Величества придавала словам необходимый вес. Пока двор бьётся в истерике, тыча пальцами в карту наугад, он будет искать там, где логика того «наследника» пересекается с его собственной памятью. Данте ехал в Фортуну.

***

В это же время, в одной из глухих, слабо освещённых галерей, где сходились тени от двух противоположных окон, стояли две женщины. Они были повёрнуты спиной друг к другу, словно случайно встретившиеся незнакомцы, но тихий, отточенный диалог выдавал в них давних соперниц, вынужденных идти на временное перемирие. — Мои люди ничего не нашли, — первая нарушила тишину Леди, капитан Королевской Гвардии. Её доспехи, в отличие от лат рядовых гвардейцев, были лишены лишних украшений, но каждый их элемент дышал функциональностью и качеством. — Только панику среди знати. Граф Орландо уже требует выставить дополнительные посты вокруг своего поместья. Герцог Монро шепчет о заговоре. — Мои шпионы тоже, — холодным, мелодичным голосом отозвалась Триш, Верховный Инквизитор. Её тёмные одежды почти сливались с сумраком галереи. — Только последствия. Сломанные двери, перепуганные свидетели, пара покалеченных головорезов, которые ничем не могут помочь. Этот юноша... он проблема куда серьёзнее, чем тот... «Бархатный Ворон». Последние два слова она произнесла с таким ледяным отвращением, что воздух, казалось, покрылся инеем. Уголок губ Леди дрогнул в лёгкой, едва заметной улыбке. «Бархатный Ворон». В её памяти всплыл образ: несколько лет назад, в трущобах у Чёрной реки, она случайно заметила алое пятно плаща, мелькнувшее в темноте. Данте, думавший, что действует в полной тайне, тащил на плече мешок с мукой, чтобы раздать её в приюте. Он не видел её, стоявшую в тени арки. Леди тогда не сказала ни слова. Ни ему, ни кому-либо ещё. Она просто развернулась и ушла, со странным чувством тепла на душе. Пусть помогает. В этом жестоком мире, выстроенном Вергилием, хоть кто-то должен был это делать. — Наши методы устарели, Триш, — Леди нарушила затянувшуюся паузу, её голос прозвучал деловито и спокойно. — Мы ищем тень, которая ускользает ото всех. Наши сети рвутся. — Она медленно повернулась, встречая взгляд Инквизитора. Тот был таким же острым и безжалостным, как и её собственный. — Если мы сгруппируемся, объединим ресурсы, будет куда эффективнее. Триш тоже развернулась. Их разделяло всего несколько шагов, но дистанция между ними казалась пропастью. — Вы предлагаете нам работать вместе? Снова? — в её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Я предлагаю нам сделать то, что не смогли наши подчинённые, — парировала Леди. — Раз уж этот «наследник» так легко обходит и гвардию, и шпионов, похоже, нам самим придётся выдвинуться на поиски. Лично. Молчание повисло между ними, тяжёлое и многозначительное. Две самые могущественные женщины королевства, каждая — мастер своего дела, понимали: противник необычен. И чтобы поймать его, придётся отбросить амбиции. — Хорошо, — наконец произнесла Триш, и в её глазах вспыхнул холодный, охотничий азарт. — Давайте посмотрим, капитан, чьи методы окажутся действеннее. Но помните — этот «наследник» не просто мальчишка. Он — угроза. И действует слишком импульсивно. И я не намерена проявлять к нему то... снисхождение, которое вы, кажется, питаете к некоторым другим нарушителям спокойствия. Леди ничего не ответила, лишь кивнула, и её рука легла на рукоять меча. Охота начиналась. И обе знали — какой бы ни был исход, он навсегда изменит хрупкий баланс власти при дворе Вергилия.

***

Солнце стояло в зените, когда Данте въехал в Фортуну. Воздух здесь был другим — не таким спёртым и прокопчённым, как в столице, а густым от запаха хвои, свежеспиленного дерева и дыма очагов. Деревня раскинулась в предгорьях, и её жители, суровые и прямолинейные, слыли самыми ярыми почитателями наследия Спарды на всём континенте. И это почитание било в глаза. У входа в деревню стоял импровизированный алтарь — грубо сколоченный из брёвен навес, под которым возвышалась деревянная статуя Спарды в его легендарных доспехах. Вместо лица — отполированный до зеркального блеска овал стали, в который каждый путник мог увидеть своё отражение, давая обет быть столь же сильным. Ветви ближайших деревьев были увешаны ленточками, завязанными на удачу, а у подножия статуи лежали дары — от пучков целебных трав до искусно вырезанных из дерева фигурок — символа династии. Данте с усмешкой заметил пару детских поделок — кривоватые, но узнаваемые силуэты двух воинов с серебряными волосами. «Король и его Страж. Мило», — подумал он беззвучно. Его собственные серебристые волосы, скрытые под капюшоном дорожного плаща, внезапно показались ему опасным клеймом. Мужчина потянул капюшон глубже, стараясь слиться с толпой. Задача была простой: осмотреться, послушать слухи и исчезнуть, не привлекая внимания. Но Фортуна, как оказалось, была местом, где прошлое не просто жило — оно смотрело на него с каждого угла. Последний раз он был здесь с Вергилием много лет назад. Им только-только стукнуло восемнадцать. Они были молоды, полны сил и... глупы. Вергилий, уже как Король, должен был провести несколько утомительных церемоний и встреч с местными старейшинами. Данте, видя, как брат изнывает от скуки и усталости, предложил авантюру: поменяться местами. Вергилий, к своему удивлению, после долгих уговоров согласился. Тот день Данте вспоминал с горькой усмешкой. Он, изображая Вергилия, едва сдерживал смех на серьёзнейшем совете, в то время как его брат, переодетый в одежду стража, отправился «исследовать окрестности». Вечером Вергилий вернулся... абсолютно пьяный, в компании двух каких-то местных лесорубов, которые, не узнав наследника, научили его всем премудростям таверных игр и употребления самогона. Данте, в ужасе пытаясь привести брата в чувство в их комнате в постоялом дворе, проклинал себя и свою дурацкую идею. Вергилия потом ещё долго тошнило, а его безупречная репутация висела на волоске. К счастью, Леди, сопровождавшая их тогда как молодой офицер, всё поняла, но сохранила молчание. С тех пор они в Фортуну не возвращались. И вот он снова здесь. Один. Расспросы, осторожные и ненавязчивые, ни к чему не привели. Люди замолкали, стоило ему заговорить о «серебряном юноше». Они косились на его скрытое лицо, на мощный клинок за спиной, и в их глазах читался не страх, а... предостережение. Данте уже собирался было отступить, решая, что это пустая трата времени, но когда заметил молодую девушку с добрым, но уставшим лицом, которая раздавала хлеб у дверей небольшой часовни, что-то в её спокойной уверенности заставило его подойти. — Эй, красавица, не подскажешь? — голос прозвучал нарочито легко, с привычной ухмылкой. — Ищу тут одного парня. Серебряные волосы, видный такой. Не попадался? Девушка вздрогнула и отшатнулась, как от огня. Её глаза расширились, в них мелькнул настоящий страх: — Нет! Я... я никого не знаю. И вам советую не задавать таких вопросов. Пожалуйста, просто уходите. Эта реакция была слишком резкой. Слишком искренней. Данте почувствовал, что он на верном пути. — Эй, полегче! — он смягчил тон, подняв руки в успокаивающем жесте, но в уголках его глаз играли знакомые искорки. — Я не собираюсь никого пугать. Просто хочу поговорить с парнем. По-хорошему. Данте не успел договорить. Из тени за часовней выскочил он. Юноша лет около двадцати, с взъерошенными серебристо-белыми волосами и глазами, полными ярости. Взгляд метнулся от испуганного лица девушки к фигуре Данте в капюшоне, который, с его точки зрения, воздымал руку над той. Для него этого было достаточно. Картина сложилась в мгновение ока: незнакомец, скрывающий лицо, допрашивает его девушку и замахивается на неё. — Кирие, беги! — проревел юноша, и прежде чем Данте успел что-либо сообразить, тот уже был рядом. Механическая рука со всей силы влепила ему оплеуху по лицу. Удар был оглушительным. Данте отшатнулся, и в тот же миг капюшон слетел с его головы, обнажив лицо — то самое, что видели на королевских портретах, на монетах и в свите Вергилия на всех официальных церемониях. Серебристые волосы, тот самый волевой подбородок, знакомые черты. На площади воцарилась мёртвая тишина. Даже юноша замер на мгновение, а его ярость сменилась шоком. Он ожидал наёмника, шпиона, кого угодно — но не личного стража самого Короля. — Страж... — прошептал кто-то из толпы. Данте, потирая раскалённую щёку, с горечью посмотрел на юношу. Теперь не было смысла скрываться. — Ну, привет, малец, — голос Стража прозвучал с преувеличенной небрежностью, хотя взгляд был острым, словно бритва. — Неплохое рукопожатие. Жаль, без предупреждения. Девушке я всего лишь предлагал прогуляться, но, видимо, твой стиль — сначала ударить, потом спрашивать. Но юноша уже пришёл в себя. Шок сменился новой, ещё более жгучей ненавистью: — Врёшь! Я всё видел! Этот напыщенный ублюдок прислал тебя за мной? Чтобы прикончить, как крысу?! Данте фыркнул, делая вид, что осматривает свои пальцы. — О, да. Король лично послал меня, своего верного пса, чтобы я прикончил какого-то колючего ежа в глухой деревне. У него больше дел нет. — Он наконец поднял взгляд на юношу, и его глаза сузились. — А знаешь, с этой штукой, — мужчина кивнул на механическую руку, — и этими волосами... тебе бы на карнавал ко мне в свиту. Говорят, нынче в моде серебристые парики. Этих слов оказалось достаточно. Ярость, копившаяся в юноше годами — боль, что причинила родная мать, ненависть к системе, ядовитое чувство собственной ущербности — нашла наконец точку выхода. Это не был боевой клич. Это был сдавленный, хриплый рёв, больше похожий на крик раненого зверя, в котором слышались все двадцать лет его отчаянной жизни: — Ах ты, уродец чёртов! Он не ринулся в атаку — он обрушился. В этом движении не было ни капли изящности. Это была слепая, необузданная ярость загнанного в угол волка, бьющегося насмерть. Его стальная рука, тяжёлый и примитивный, но грозный механический протез, с громким лязгом и скрежетом шестерёнок взметнулась и обрушилась на Данте, не как клинок, а как кузнечный молот, призванный не победить, а размазать, стереть с лица земли насмешливого незнакомца, посмевшего тронуть его больное место. Последующая схватка была стремительной и жестокой в своей односторонности. Данте, связанный собственными принципами и странным, щемящим чувством при взгляде на этого юношу, не мог и не хотел наносить серьёзные удары. Но его сдержанность была не пассивной обороной, а активным, почти инстинктивным контролем над ситуацией. Каждое его движение было выверенным и экономным. Страж не отскакивал — напротив, смещался ровно на сантиметр, и стальной кулак юноши со свистом рассекал воздух в доле миллиметра от его челюсти. Он не парировал с силой — клинок описывал короткие, точные дуги, перенаправляя сокрушительные удары протеза в сторону, заставляя оппонента терять равновесие. Данте видел каждое движение, каждое напряжение мышц за мгновение до атаки, читая яростную, неотточенную технику юноши как открытую книгу. Он видел в его глазах не просто ненависть — там была боль, предательство и какая-то детская, неистовая обида. И эти глаза, этот цвет волос... они кричали о родстве громче любых слов. Юноша бился с отчаянием обречённого, и ярость лишь нарастала от понимания, что противник явно сильнее, опытнее, но почему-то играет с ним. Один из его яростных, почти слепых ударов, наконец, пробил защиту — не потому, что был неотразим, а потому, что Данте на мгновение замедлился, пытаясь схватить его за запястье, а не нанести ответный удар. Стальной кулак с силой врезался ему в ребро. Раздался не хруст кости, а глухой, болезненный удар, от которого перехватило дыхание и потемнело в глазах. Второй удар, скользнув по виску, оставил в ушах оглушительный звон и горячую боль, разлившуюся по черепу. Это не могло продолжаться вечно. В конце концов, Данте поймал момент, используя инерцию очередного бешеного рывка юноши. Страж не стал бить — лишь ловко подставил подножку, одной рукой захватив здоровую руку юноши, а другой пригнув его за шею, с силой вжав лицом в стену ближайшего дома. — Эй-эй, остынь, малец! — прорычал он, прижимая его к стене и чувствуя, как ноют собственные побаливающие рёбра. — А то ведь и у меня характер не сахар... Юноша бился в этой хватке, как пойманная рыба, издавая хриплые, полные ненависти звуки. Стальная рука беспомощно скребла по дереву стены. — Чего тебе от меня нужно?! — выдохнул тот, отчаянно дёргаясь в этой железной хватке и пытаясь локтём ударить Данте в лицо. — Отпусти, ублюдок! Данте лишь сильнее вжал его в стену, но в голосе, когда он заговорил, сквозь напряжение пробился знакомый сарказм. — Обычно, когда я так прижимаю людей к стене, они хотя бы покупают мне выпить перед этим, — мужчина фыркнул, чувствуя, как мышцы юноши напрягаются в новой попытке вырваться. — Ладно, признаю, мой подход нуждается в доработке. — тон стал чуть серьёзнее, хотя лёгкая насмешка никуда не делась. — Так что давай по-хорошему, договорились? Отпущу — ты не побежишь сразу же пытаться оторвать мне голову. А я... я с тобой поговорю. Одно маленькое «что», которое свело нас здесь сегодня. Данте отступил на шаг, отпуская юношу. Тот резко развернулся, потирая вывернутую руку, его грудь вздымалась. В глазах бушевала буря непонимания, гнева и чего-то ещё, что было похоже на проблеск надежды. — Не о чём нам говорить! — прошипел он. Взгляд, полный ненависти и паники, метнулся к переулку. Он резко дёрнулся, пытаясь вырваться из поля зрения, мысленно уже собирая скудные пожитки. Всё. Теперь они пришлют сюда целый отряд. Надо уходить. Сейчас же. Но Данте, будто читая его мысли, шагнул вперёд, перекрывая самый очевидный путь к отступлению. — Эй-эй, куда так быстро? — этот голос прозвучал с преувеличенной обидой, но в позе читалась готовность в любой миг снова схватить его. — Я же только приехал, даже толком не познакомились. А ты уже в закат собрался. Невежливо. — Отвали! — юноша попытался рвануть в другую сторону, но Данте снова оказался на пути, ловко и почти небрежно, как кошка, играющая с мышкой. — Видишь ли, проблема в том, — продолжил Страж, а тон стал чуть более приземлённым, без насмешки, но и без угрозы, — что если я сейчас тебя отпущу, то следующей сюда приедет не кто-нибудь, а дама в чёрном с очень неприятными манерами и целым выводком ищеек. И поверь, её понятие о «беседе» не понравится ни тебе, ни кому-то ещё из этой деревни. Так что давай, для начала, просто посидим. Один стейк на двоих. Я угощаю. Они стояли на площади, замершие в этом напряжённом танце — взбешённый юноша и невозмутимый страж. Воздух сгустился, но не от ненависти, а от тяжёлого, всеобщего недоумения. Люди не бросались на Данте с вилами — они расступались, их взгляды были полны не осуждения, а тревоги. Они почитали Короля, верили в справедливость его Стража, но и своего «Серебристого Вихря» они знали как защитника. Это был конфликт лояльностей. И именно старейшина, тот самый, что когда-то вёл переговоры с «юным Вергилием» в лице Данте, тяжело вздохнул и вышел вперёд. — Хватит меряться взглядами, как два барана на мосту, — голос, хриплый от возраста, прозвучал с непререкаемым авторитетом. Старейшина ткнул посохом в сторону таверны. — Вы оба тут по уши в грязи, оба злы, и оба, не сомневаюсь, правы по-своему. Идите. В «Седом Грифоне». — старый, умный взгляд скользнул по лицу Данте. — Обсудите. Как цивилизованные люди. Без крови. И без драк. Еда и выпивка — за счёт общины. Считай, гостеприимство Фортуны, Страж. Злоупотреблять им не советую.

***

Теперь они сидели за грубым деревянным столом в полумраке заведения. Юноша, всё ещё пышущий яростью, с остервенением уплетал поданный ему стейк, словно пытался пережевать вместе с мясом и свою злость. Данте сидел напротив, отодвинув свою тарелку. Его лицо было бледным под загаром, взгляд — отсутствующим, устремлённым вглубь собственных мыслей, которые были страшнее любого клинка. Мужчина провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него напряжение, и наконец перевёл взгляд на своего взъерошенного визави. — Ладно, — начал он, и в голосе снова появились знакомые нотки лёгкой насмешки, призванные разрядить обстановку. — Я, так уж и быть, первый. Данте. А тебя? Или так и будем сидеть — «Эй, ты» и «Ублюдок»? Юноша на секунду замер, челюсть сжалась. Он с ненавистью посмотрел на Данте поверх куска мяса. —Неро, — выдохнул он сдавленно, словно это признание ему вредило. — Меня зовут Неро. Доволен? — Прогресс налицо, — кивнул Данте, откидываясь на спинку стула. — Уже почти как цивилизованные люди. Он замолчал, и взгляд, ещё секунду назад насмешливый, стал рассеянным, уставленным куда-то внутрь себя. Тишина за столом стала тяжёлой, и в ней чётко оформилась первая, самая очевидная мысль, пришедшая в его голову: «Он из Фортуны. Значит, его мать — местная. Но почему тогда его скрывают?» Ответ пришёл сам собой, когда он окинул взглядом залу. Это была не слепая защита. Это была благодарность. Неро не скрывали как преступника — его берегли как благословение, как их собственного, деревенского святого, чья сила и доброта выходили далеко за пределы одной деревни. Они молчали, потому что боялись не гнева Короля, а потери своего защитника для всех остальных, кому было хуже. Их мотив был не в страхе, а в сострадании, масштабнее которого был только гнев самого Неро на несправедливость, царящую в других уголках королевства. Но это была лишь первая головоломка. Вторая была куда страшнее. «Чей он?» Данте лихорадочно перебирал в памяти. Спарда? Нет, тот погиб задолго до рождения этого парня. Данте сам никогда не был замечен в связях с женщинами — его сердце и мысли после трагедии занимал только Вергилий. Даже в пьяном угаре он бы не смог... нет, это исключено. И вдруг накатило воспоминание, словно ледяная волна. Тот вечер. Вергилий, вернувшийся с лесорубами совершенно пьяный, невменяемый, не помнящий себя. Данте сжался от боли и отвращения к самому себе. «Чёрт возьми, нет... Неужели тогда...?» Даты сходились с пугающей точностью. Кто-то мог воспользоваться его братом в таком состоянии. А учитывая их поразительное сходство, в темноте, в хмельном угаре, его вполне могли принять за самого Данте. Вергилий, с его гордостью и одержимостью чистотой крови, никогда бы сознательно не опустился до связи с деревенской женщиной. Но в том состоянии... он ничего не контролировал. Эти мысли были ядом. Они жгли его изнутри. Страж сглотнул ком в горле, чувствуя, как его ладони под столом стали влажными. Но сейчас было не время строить догадки. Кое-кому не помешало бы сейчас немного вправить мозги. — Знаешь, в чём твоя проблема? — Данте отхлебнул вина, а в голосе снова зазвучали знакомые нотки сарказма. — Ты не просто полез на рожон. Ты устроил такое шоу, что о твоих фокусах теперь болтает каждая кухарка в столице. «Серебристый Вихрь», стальная рука... — Мужчина покачал головой с притворным восхищением. — Блестяще. Ты как будто специально дал им визитную карточку с подробным описанием. Теперь за тобой охотятся не только Триш и её шавки. Каждый граф или герцог, у которых чешутся руки и есть свои головорезы, уже строят планы — то ли прибрать тебя к рукам, как диковинного зверька, то ли просто принести твою голову Вергилию в позолоченной коробочке, чтобы выслужиться. Неро фыркнул, отодвинув пустую тарелку: — И пусть пытаются! Надеру задницы всем этим надутым индюкам! У меня хватит сил, чтобы... — Чтобы что? — Данте резко перебил его, и его взгляд внезапно стал острым и не по-детски серьёзным. Он больше не шутил. — Чтобы одним махом разобраться с десятком наёмников? С двумя? А когда их будет тридцать? Или когда они ночью подожгут дом той самой дамочки? — Страж откинулся на спинку стула, тон вновь смягчился, став почти что отцовским, отчего его слова звучали только убедительнее. — Твои яйца, малец, впечатляют, спору нет. Но против системной, продуманной охоты они — слабая защита. Ты играешь с огнём, даже не представляя, насколько он горяч. Неро смотрел на него, и его упрямое, раздражённое выражение постепенно сменилось сложной смесью недоверия и любопытства. Этот человек... этот Страж... был не таким, каким он сам себе его представлял. — Так что да, — Данте выдохнул, снова сделав глоток вина. — Тебе стоит залечь на дно. Хотя бы на время. И, чёрт возьми, сменить убежище, пока это не сделали за тебя. Твоя сила... — взгляд скользнул по стальной руке, — ...не делает тебя бессмертным. А её потеря будет трагедией для многих, как минимум в этой деревне. — И что? Прятаться, пока они там давят народ? Я видел, что твой король творит с бывшими землями Мундуса! Налоги, которые невозможно выплатить! Рейды! Я не для того... — Неро запнулся, в его глазах мелькнула тень личной боли, которую он тут же скрыл за новой волной гнева, — ...не для того всё это начал, чтобы сидеть в норе. И, к своему собственному раздражению, в глубине души юноша понимал, что этот надменный страж, возможно, всё-таки прав. — А кто сказал, что нужно сидеть сложа руки? — парировал Данте, а в глазах мелькнула искорка чего-то отдалённо похожего на азарт. — Я говорю — будь умнее. Действуй, чёрт возьми! Но не средь бела дня, когда тебя видно за версту, а тихо. Ночью. Без лишнего шума и выкриков. Бей туда, где это больнее всего, и исчезай, пока они не поняли, что произошло. Пусть этот твой «Вихрь» будет не громом среди ясного неба, а призраком, которого все боятся, но никто не может поймать. Мужчина вновь отпил вина, давая словам просочиться в сознание Неро: — Так ты и дело сделаешь, и голову с плеч не снесут. По крайней мере, не так быстро. Неро смотрел на него. Упрямое, раздражённое выражение постепенно сменилось сложной смесью недоверия и заинтересованного расчёта. Этот человек... этот Страж... От него не исходило угрозы, лишь какая-то странная, почти наставническая озабоченность, а в словах была мерзкая, раздражающая логика. — Я... я подумаю над этим, — буркнул юноша в итоге, уже не так яростно, отводя взгляд. В его тоне сквозил не отказ, а нежелание сразу соглашаться. Но по тому, как его взгляд стал более сосредоточенным, Данте понял — зёрна упали на благодатную почву. Упрямство было в его крови, но и способность к стратегии, похоже, тоже. Как и у него с братом. Страж медленно поднялся, оставив на столе несколько монет: — Я вернусь в столицу. И... расскажу только то, что нужно. Он вышел из таверны, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Неро. Теперь ему предстояло самое сложное — вернуться к Вергилию, зная, что самая страшная правда, возможно, спит всего в нескольких днях пути от них, за стенами Фортуны.

***

Дверь в отдалённые покои закрылась с тихим, окончательным щелчком, будто отсекая Данте от внешнего мира со всеми его тревогами и ужасными догадками. Воздух в комнате, обычно пахнущий покоем и старыми книгами, сегодня казался ему густым и тяжёлым. Он скинул плащ, затем потрёпанную дорожную одежду, движения были медленными, почти механическими. Облачившись в мягкий халат, он почувствовал лишь иллюзию комфорта. Правда, которую он, возможно, принёс с собой, жгла его изнутри. Вергилий полулежал на кровати, прислонившись к груде подушек, в руках у него был фолиант с историческими хрониками. Он не поднял глаз при входе брата, но Данте знал — каждый его шаг, каждое движение было на счету. — Разве Бархатный Ворон не должен был вылететь в ночь? — голос старшего из близнецов прозвучал ровно, без упрёка, с лёгкой, почти академической любознательностью. Он перелистнул страницу. Данте сделал глоток воздуха, пытаясь придать своему голосу привычную лёгкость: — Эта птичка сегодня может отдохнуть. Здесь. С братом. Он подошёл к кровати и устроился рядом, прислонившись спиной к изголовью, закрыв глаза. Но расслабиться не получалось. Каждый мускул был напряжён струной. Младший из близнецов чувствовал, как взгляд Вергилия скользнул по его лицу, задержался на свежем синяке на скуле — том самом, что оставила стальная рука Неро. Тишина в комнате стала звенящей. — И как... твоя охота? — наконец спросил Вергилий. Голос приобрёл лёгкий, опасный оттенок. Он отложил книгу. Данте не открывал глаз, лицо было обращено к потолку, будто он вглядывался в собственные веки: — Было... информативно. — Информативно, — Вергилий повторил слово с мрачной иронией, медленно закрывая книгу. — Это то же самое, что «продуктивно»? — Не всегда, — выдохнул Данте, собираясь повернуться на бок спиной к брату. Резкое движение. Вергилий повернулся к нему, пальцы легли на застёжки халата близнеца: — Покажи. — Верг, не стоит... — младший из близнецов попытался отодвинуться, но Вергилий резко притянул его обратно. — Покажи! — в этом голосе впервые прорвалась сталь, а пальцы сжали ткань халата. Мужчина резко распахнул полы халата. Воздух свистнул, входя в его лёгкие, когда взору открылись сине-багровые пятна, цветущие на рёбрах брата. Собственная рука, только что такая решительная, дрогнула в воздухе. Пальцы, обычно твёрдые и уверенные, содрогнулись, едва касаясь кожи Данте, холодные от внезапного ужаса. Кончиками пальцев он осторожно провёл по краю самого тёмного синяка, и под его прикосновением, странно нежным и исследующим, кожа Данте отозвалась лёгким, непроизвольным вздрагиванием. Это крошечное движение, эта физическая боль, которую он почувствовал будто свою, заставила его взгляд потемнеть. — Это он? — голос Вергилия был низким и ровным, но в нём стояла тихая, смертоносная сталь. Каждое слово было отточено, словно лезвие. — Его рука оставила это на тебе? Данте попытался улыбнуться, отвести всё в шутку, как делал всегда. — Малец и впрямь силён оказался, молва не врала. А ещё упрямый, как... — он запнулся, чуть не сказав «как ты». Но шутка не сработала. Вергилий смотрел на него, и его пронзительный взгляд видел не синяки, а боль в глазах Данте. Ту самую, старую, детскую боль, смешанную с чем-то новым, ужасающим. С болью за него. — Что стряслось? — старший из близнецов отстранился, лицо вновь стало непроницаемой маской, но в глазах бушевала настоящая буря. — Ты нашёл его. И ты что-то скрываешь. Что ты узнал, Данте? Вопрос повис в воздухе, острый, как клинок. Данте смотрел на брата, на его напряжённую шею, на тонкие губы, сжатые в ниточку. Он видел перед собой того самого восемнадцатилетнего юношу, потерянного, пьяного, беспомощного. И он видел черты того парня из Фортуны — тот же разрез глаз, тот же упрямый изгиб бровей, ту же дикую, необузданную силу. Данте до последнего надеялся, что его рассуждения ошибочны, что он строит нелепые догадки, но каждая деталь, каждое сходство неумолимо складывались в одну ужасающую картину. Он не мог вымолвить ни слова, не мог спросить. Мог только смотреть, и это молчание было красноречивее любой исповеди. Данте смотрел на Вергилия, во взгляде был немой вопрос, полный страха и отчаянной, последней надежды: «Прошу, пусть я ошибаюсь. Скажи, что я ошибаюсь». И Вергилий, читающий брата как открытую книгу, замер. Он видел не просто скрытую информацию, а бурю в глазах брата, видел немой вопрос и ужас, и его собственный холодный разум уже начал выстраивать пугающие логические цепочки: Серебряные волосы. Сила. Упрямство. Боль Данте, обращённая на него... — Данте, — это имя на устах Вергилия прозвучало как приказ и как предупреждение одновременно. — Говори. Данте лежал, не в силах пошевелиться. Он видел, как в глазах брата уже зарождаются догадки, как тот холодный, аналитический ум начинает складывать разрозненные факты в единую, ужасающую картину. Он должен был что-то сказать. Что-то, что не будет прямой ложью, но и не обрушит на Вергилия всю правду сразу. — Фортуна... — это единственное слово вырвалось у него хриплым, надтреснутым шёпотом. Слово-ключ. Слово-признание. И этого было достаточно. Глаза Вергилия расширились. Не от гнева. Не от ярости. От стремительного, как удар молнии, прозрения. Фортуна. То место, куда они больше не возвращались. Та самая, единственная ночь, когда он, Вергилий, потерял контроль. Он помнил обрывки: свою намеренно растрёпанную причёску, подражающую небрежности Данте... чувство свободы, смешанное со скукой... девушку в красном, чей смех прозвучал слишком громко и слишком близко... И затем — провал. Туман. Неестественную слабость от пары глотков вина. Тошнотворное головокружение. Провалы в памяти, в которых тонули часы. Старший из близнецов всегда списывал это на крепкий местный алкоголь и собственную неопытность. Но сейчас, под пристальным взглядом брата, полным неизъяснимой муки, эти обрывки сложились в другую, чудовищную картину. Его могли подпоить. И тогда... тогда он, сам того не желая и не помня... осквернил себя. Осквернил ту единственную связь, что уже тогда, пусть и неосознанно, считал для себя единственно возможной. Он изменил Данте ещё до того, как они успели начать. Пусть даже его тело, его разум в тот момент ему не принадлежали — факт оставался фактом. Грязь была на нём. А потом, после этого... помнил только, как к нему подошли двое, предлагая снова что-то выпить, и опять провал. По его лицу пробежала судорога отвращения. Отвращения к самому себе, к тому тёмному пятну в его прошлом, которое теперь имело лицо, имя и стальную руку. Его гордыня, его идеал чистоты и контроля — всё это было посмешищем. А Данте... Данте, который видел его тогда таким — беспомощным, жалким... Данте, который годами винил себя за ту дурацкую авантюру... Теперь он смотрел на брата и видел ту же боль, помноженную на новое, ужасающее знание. И в его глазах не было осуждения. Только бесконечная, разрывающая сердце боль. И вина. Вселенская вина за то, что не уберёг. И тогда Данте рухнул на брата. Он не набросился, не атаковал — он обрушился, как подкошенный. Руки обвились вокруг торса Вергилия с такой силой, что тот на мгновение потерял дыхание. Это не было объятие — это был захват, попытка ухватиться за единственную реальность в рушащемся мире. Данте уткнулся лицом в складки мягкого халата, в твёрдую мышцу груди, спрятавшись от необходимости смотреть ему в глаза и видеть там либо подтверждение своих кошмаров, либо шок от неведомой для Вергилия правды. Он зарывался глубже, как раненый зверь, ищущий укрытия. И он дрожал. Мелкая, предательская дрожь, исходившая из самого сердца и отдававшаяся в пальцах, вцепившихся в ткань халата Вергилия, в сжатых челюстях. Это была не дрожь страха перед врагом, а содрогание души, столкнувшейся с бездной возможной правды, слишком ужасной, чтобы её вынести. Вергилий, всё ещё парализованный отвращением к себе, почувствовал, как его брат вцепляется в него с силой обречённого. И эта дрожь... она была не только от ужаса перед правдой. Она была от боли за него. От желания забрать всю его грязь, весь его стыд на себя, как всегда. И в этот миг Вергилий понял самое страшное: его собственная боль, его отвращение — ничто по сравнению с адом, который терзал Данте. Потому что Данте умудрился взвалить на себя вину даже за это. За то, что Вергилия использовали. За то, что он стал отцом, сам того не желая. За всё. Вергилий чувствовал, как дрожь в теле близнеца медленно стихает, сменяясь тяжёлым, почти безжизненным истощением. Но эта тишина была обманчива. Он знал этого человека, знал до самых потаённых изгибов его души. Знакомился с его демонами, с его навязчивой идеей искупить одну единственную ошибку ценной всей своей жизни. И сейчас, прямо сейчас, в голове Данте крутился тот самый маховик саморазрушения, что когда-то заставил его отречься от короны. Мысль о том, что брат может снова попытаться «исправить» ситуацию очередным сумасшедшим, жертвенным поступком, пронзила Вергилия острее, чем любое осознание отцовства. Он не мог этого допустить. Никогда. Его пальцы, вцепившиеся в халат Данте, сжались ещё крепче, почти до боли. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза. Голос прозвучал низко, сдавленно, но с неумолимой, стальной волей, не терпящей возражений: — Не смей снова бежать от меня в очередном приступе своего мазохизма. Понял? В этих словах не было злобы. Это была команда, выкованная из страха. «Не смей снова отрекаться. Не смей отдаляться. Не смей брать на себя вину за мою ночь, за мой провал, за моего возможного сына. Останься. Будь здесь». Данте медленно поднял на него взгляд. Глаза, обычно полные дерзкого огня или нарочитой скуки, сейчас были бездонными озёрами одной лишь боли. Чистой, незащищённой, обнажённой. В них читался немой вопрос: «Куда я могу бежать? Ты — единственный свет в моей жизни. Я уже отрёкся от всего, что мог. От титула, от будущего, от самого себя. Отрекаться больше не от чего. Куда? В небытие?» Младший не произнёс этого вслух, лишь безнадёжно, почти незаметно покачал головой, и в этом жесте был весь ответ. Он никуда не денется. Потому что не может. Потому что Вергилий — его крест и его спасение одновременно. — Я никуда не уйду, — голос был тихим и хриплым, но твёрдым. — Ты же знаешь. Никуда. Это было правдой. Данте зашёл слишком далеко в своей преданности, чтобы отступать теперь. Его аскеза была добровольной, и он обрёк себя на вечное стояние у трона брата. Сбежать — значило признать, что все эти годы были ошибкой. А это была единственная правда, что у него оставалась. Вергилий выдохнул, и часть невыносимого напряжения покинула его плечи. Первый, самый страшный рубеж был удержан. Данте не сломается. Не убежит. Пока он здесь, пока он с ним, Вергилий сможет вынести всё. Даже это. Он притянул брата к себе, но уже без отчаянной силы, а с усталой, обречённой нежностью. Его ладонь легла на затылок Данте, пальцы медленно и ритмично вплетались в серебристые волосы, разглаживая напряжение. Другая рука скользнула по его спине, твёрдо и уверенно прижимая брата ещё ближе, пока Данте не лёг на него всем весом, уткнувшись лицом в шею. Вергилий чувствовал каждое прерывистое дыхание брата, каждый вздрагивающий мускул. Он наклонился, и его губы коснулись виска Данте в беззвучном поцелуе, затем мягко прижались ко лбу, задерживаясь там, словно пытаясь принять всю его боль прямо в себя. — Я верю, — просто выдохнул старший из близнецов ему в волосы, и это прозвучало тише шёпота, но весомее любой клятвы. В этих словах, в этом прикосновении было безоговорочное принятие. Принятие новой реальности, в которой теперь существовал третий. Принятие ответственности. Принятие всей боли Данте как части своей собственной. Ситуация с тем юношей требовала плана. Триш и Леди уже вели охоту. Угроза висела в воздухе. Но всё это завтра. Сейчас, в этой комнате, под треск огня в камине, существовали только они двое. Два брата, два любовника, два повреждённых человека, держащиеся друг за друга посреди руин своего прошлого. И этого, пока что, было достаточно.