истошь

Автобус исчезает за поворотом, и Сынмин еще пару секунд вглядывается в опустевшую дорогу, белой разметкой уходящую в лабиринт леса. Где-то там прячется его нынешняя жизнь — жизнь, к которой он уже давно должен был привыкнуть, и в мыслях несмолкаемым набатом бьет желание просто последовать за четырехколесным цербером, просто вернуться домой и, возможно, просто научиться засыпать с истощающим страхом не проснуться. Все всегда так неумолимо «просто», однако… Парень потирает плечо, затекшее под натиском дорожной сумки, и поднимает взгляд на указатель, возле которого минуту назад его оставил водитель. Некоторые буквы скрылись во времени под мозаикой облупившейся краски и въевшейся намертво дорожной пыли, но все же оставались читаемы — это то самое место. «Истошь». По какой-то причине название деревеньки вызывает в Сынмине мнительное чувство, залегшее в скривившейся линии губ, складочке меж бровей и под искусанной изнанкой щек: этот уголок мира, спрятанный от людских глаз, отталкивает и в свисте долинного ветра велит убираться. Ким глубоко вдыхает, заглушая неумолимые «просто» кислородом, и на выдохе, пока не успел передумать, направляется вверх по холму, туда, где виднеются макушки стареньких шиферных крыш, а ветер жалобно стонет, предвещая, что пути назад у него больше не будет. *** Тишина вокруг. Обычно такую тишину называют мертвой. Птицы смоляными чучелами застыли на оголенных ветвях деревьев. Палая листва мокрым удушливым слоем сдавила землю. Даже колыбельная ноябрьского ветра затихла, выдавая свое присутствие лишь едва заметным трепыханием высохших трав. Все вокруг затаилось, задержало дыхание, чувствуя приближение долгожданного гостя. Деревня походит на живой организм, лишенный души и мысли, однако видящий, слышащий, чувствующий. Гулкие шаги Сынмина по сырой дороге тут же оповещают существо о попадании инородного тела: дома наблюдают за ним своими черными окошками-глазницами, в некоторых из них давным-давно пусто — они ждут, когда к ним кто-то вернётся, но никого нет. За одной из белесых занавесок появляется старушка, опасливым взглядом изучая чужака. У покосившейся калитки притаилась темная сторожевая морда: дышит тяжело, обрывисто, но покидать своего места не спешит, только так же не спускает глаз, принюхивается. Чем глубже уходишь в Истошь, тем больше ощущаешь себя ее частью. Пройдешь половину, и она становится до странного приветливой: пятна белых хризантем — последних выживших на поле боя клумб — уже не кажутся такими безжизненно-блеклыми, а их горьковатый аромат начинает приятно саднить нос; бездомная серая кошка ходит по забору взад-вперед, и, что даже немного оскорбительно, ей нет до прохожего никакого дела; в стылом воздухе вдруг появляется что-то, что заставляет дышать реже и глубже… Зарываясь в свой малиновый шарф, Сынмин предпочитает не озираться по сторонам больше, чем того требует поиск нужного дома, и, хоть адрес уже выучен наизусть, все равно каждую минуту вынимает из кармана пальто смятый клочок бумаги, на котором острым грифелем выцарапаны улица и двузначный номер. Свернув на одном из поворотов и миновав еще пару участков, он останавливается у небольшого домика, очень похожего на тот, что видел в старом фотоальбоме родителей. Представшая перед ним картина отличается от той, что Ким себе представлял — словно изображению убавили яркости: фасадная отделка из белых досок потускнела, в нескольких местах над крыльцом обвалилась черепица, а нагие ветви дерева, что на фото достигали лишь карниза крыши, теперь могущественно нависали над ней. Сынмин устало толкает калитку, спускает дорожную сумку с плеча и, сделав пару шагов по заросшей каменной тропинке, останавливается. Он на пороге очередной точки невозврата. Снова это гнетущее чувство, опустившее свои костлявые кисти ему на плечи, снова выбор без права выбирать. Сынмин не верит в предчувствия, в приметы, в астрологию. Не верит задутым свечкам на праздничных тортах и четырем лепесткам клевера. Сынмин мало во что верит, и все же каждый раз, втайне от самого себя, надеется, что шанс на чудо никогда не будет равен нулю. Потому сейчас он не поддается интуитивному чувству повернуть назад — что бы он ни нашел здесь, возможно, это поможет ему понять, почему каждый его сон, а лучше сказать, ночной кошмар, вот уже как полгода заканчивается одинаково: чьи-то похороны, тяжелые капли дождя, бьющие прямо в лицо и застилающие образ мальчишки, что безмолвно стоит у края могилы и смотрит на Сынмина оттуда, сверху. Парень поднимается по ступенькам маленькой террасы, кое-как вставляет ключ в поржавевшую замочную скважину и, дважды провернув его, решительно дергает ручку. Бросает сумку на пол. Намеренно не смотрит в лицо дому, скрываясь от его взгляда. Нужно поскорее разобраться со всем и уехать отсюда. Незачем ворошить прошлое больше, чем оно того требует. Дверь хлопает за ним. Сынмин выходит на улицу и направляется дальше по главной дороге, спускающейся к подножию холма, где рядом с церковью расположился небольшой сиротский приют, в котором прошло его далекое детство. *** Оказавшись на окраине деревни, Сынмин вновь застывает на месте. На этот раз увиденное не просто кажется ему отдаленно знакомым — вид, открывшийся перед ним, выкачивает из легких воздух и лишает возможности сделать следующий глоток. Все выглядит в точности, как тогда… Старенькая деревянная церковь, позади нее — неприметное серое здание, безликое, по-родному чужое… Некогда — «дом». От церкви тропа ведет к кладбищу, растянувшемуся перед мглистой полосой леса. Все кажется чересчур реальным и оттого — будто во сне. Сынмин неосознанно пятится назад. Могла ли секунда стереть в пыль четырнадцать лет? Словно не было матери с отцом, не было нормальной школы в красивом городке с десятками уютных кафе, длинными парками и магазинами на любой вкус. Уезжал ли он когда-либо отсюда или, быть может, прошедшие годы были всего лишь плодом воображения восьмилетнего мальчишки — без семьи, без высоких мечт, без страха в глазах, но с тянущей тоской на сердце, присущей любому ребенку, лишенному должной родительской любви? Было ли все это на самом деле?.. Ветер ударяет по щекам холодной плетью, приводя парня в чувство. Глупо поворачивать назад, ведь правда? У него нет выбора. Да и в конце концов, может, прошлое не такое ужасное, каким Сынмин его помнит? Спустившись вниз по тропе и миновав церковь, Сынмин оказывается на небольшом дворике прицерковного приюта. Стены его тянутся всего на два этажа, но отчего-то, точно по старой, давно забытой привычке, Сынмин смотрит на них, запрокинув голову. «Не так уж и страшно», — думается ему. Он вырос. Порочащие узы, некогда связывающие его с этим местом, давно разорваны, и нет никаких причин обращать внимание на мерзкую зябь в теле и побелевшие костяшки на плотно сжатых кулаках. Сынмин сглатывает неизбежность и переступает порог, щедро отдавая себя на растерзание оголодавшим воспоминаниям. Узкие коридорчики, лишенные обилия дневного света, напоминают подземный лабиринт. Бледно-желтые стены давят, норовя протолкнуть Сынмина внутрь, подальше от выхода. В них он чувствует себя неестественно высоким, точно Алиса из детской сказки, откусившая кусок волшебного пирога с надписью «Съешь меня». Когда-то это место казалось ему огромным, способным вместить в себя безграничный мир, и, должно быть, иллюзия заключалась в том, что дети, росшие здесь, мира толком не видели. Сынмин помнит приют, как если бы он был частью его детского сна, заставляющего ворочаться по постели и цепляться за края одеяла в попытке дотянуть до утра. Маленькие окошки, ведущие в суровый непроглядный лес, пыльные половицы, то и дело скрипящие под ногами, и невыветривающийся запах ладана вперемешку с можжевельником — все это прокрадывается из подсознания хитрой поступью и оживает перед глазами образами, которые никак не удается различить. Вдоль стен в простеньких лаковых рамках идут ряды фотографий: черно-белые улыбки детей чередуются с серыми пейзажами. Некоторые из них в памяти Сынмина даже сохранились цветными, но он вспомнит об этом чуть позже, когда такая роскошь, как забвение, вдруг станет ему не по карману. — Бежим! Быстрее! — возникают из ниоткуда тонкие детские голоса, разрастаются хохотом, разбивая хрупкое стекло ностальгий. Из-за угла в конце коридора один за другим сыплются мальчишки; они несутся, не оглядываясь, ударяют по ковру каблучком ботинок, и, кажется, нарочно подзадоривают друг друга. Ким вытягивается струной, огибаемый кучкой детей, не обращающих на него никакого внимания, и следит за исчезающим караваном со странным ощущением, забирающимся под шерстяное пальто: даже спустя столько лет дети тут все еще лишены надежды быть найденными; они не замечают незнакомцев, потому что знают — за ними никто не придет. Это шепчут им бледно-желтые стены, впитавшие запахи можжевельника, это закрадывается в их неокрепшее сознание, когда в ответ на молитвы Богу они слышат тишину. Сынмин, провожая взглядом пустоту, решает вернуться к своим поискам, но стоит ему сделать шаг, как в него врезается белоснежный вихрь и оказывается распластанным по холодным половицам. Едва парень успевает прийти в себя и попытаться помочь, девочка неуклюже вскакивает обратно на ноги, громко всхлипывает и, уже на ходу утирая нос рукавом платья, с новым запалом устремляется вслед за компанией мальчишек. Только теперь в голову Сынмина закрадывается мысль, что он без позволения пробрался в чужой мир и вторгается в его порядки. Этот приют принадлежит детям, лишенным родителей и дома, а у Сынмина теперь все это есть. Он направляется дальше по тусклому коридору, совсем не осознавая, что шаги становятся увереннее, а удушье стен начинает походить на неумелые объятия. Это место всегда было по-своему благосклонно к детям, у которых ничего нет. Каким бы громадным ни казалось это здание прежде, оно будто само ведет Сынмина на второй этаж к нужной двери. Старая дощечка на уровне глаз недружелюбно встречает надписью «директор», вселяя под кожу неуютные ощущения. Перед глазами тут же всплывает образ высокой худой женщины, походящей на швейную иглу — неестественно вытянутую и прямую, со стянутыми в тугой пучок волосами, острым прищуром, губами, сжатыми в тонкую нитку и длинным носом, которым, как Киму казалось в детстве, при желании она могла бы пронзить его тельце насквозь. Сынмин забыл ее имя, но вот кожа его имеет хорошую память: указкой — по пальцам, чуть ниже белеющего на одном из них шрама, колени, запятнанные синяками, покуда Бог не ответит на его просьбу о прощении. Он неуверенно заносит руку над неприветливой дверью, все ещё сомневаясь в необходимости происходящего, когда та внезапно отворяется и на пороге кабинета появляется молодая женщина в строгом черном платье, почти дотягивающимся до пола. Из аккуратно собранного каштана волос выбиваются пара прядей, разрушая ожидаемый Сынмином образ и делая ее больше похожей на длинную тростинку, нежели на иглу. — Здравствуйте, — произносит она, вопросительно поднимая брови. — Чем… могу помочь? Ее взгляд, хоть и пытается сделать это незаметно, изучает Кима. Все, как и прежде: здесь каждый знает друг друга в лицо, а чужие — вызывают подозрения. Сынмин в детстве думал о «чужих» точно также, потому что этому его научили взрослые. А потом эти самые «чужие» забрали его в семью и попытались, как смогли, разделить с ним любовь, хоть ему толком неоткуда было знать о том, что она из себя представляет. — Здравствуйте… Я хотел… — все слова, что он сложил по пути сюда, на языке вдруг оказываются до страшного глупыми. Мама говорит — кошмары не имеют ничего общего с реальностью, отец — что он морочит себе голову полнейшими глупостями. Может, так они проявляют свою любовь? А может быть, просто не хотят копаться в чувствах сына, потому что на то, что пугает, всегда проще закрыть глаза. А что скажет ему эта женщина, если он все же спросит так, как оно есть на самом деле?.. — Вы случайно не знаете Ли Минхо? По законам этого места имя ей о чем-то да скажет. Все должны знать про всех. Истошь смотрит десятками глаз отовсюду. Чтобы спрятаться здесь, нужно приложить немало усилий, однако надежды Сынмина рушатся, к чему он несомненно давно привык. — Нет, — в задумчивости качает головой женщина. — Среди воспитанников такого нет. — Он не ребенок, — тут же поправляет Ким. — Но рос здесь когда-то. Выпустился лет восемь назад. Больше Сынмин ничего не знает. И все же об истинных причинах своего приезда решает смолчать. Это было так давно, да и время тайком размыло грани между реальностью и выдумкой. А брови женщины чуть подрагивают в попытке вспомнить. — Сомневаюсь, что могу вам чем-то помочь, — сдается она. — Бывшая директриса, может, его и знала, но она умерла несколько лет назад. А я, к сожалению, ни о ком с таким именем не слышала. В конце концов, он мог уехать сразу же после выпуска, так что… Вы вряд ли его найдете. Ее тон звучит, как окончание разговора, и Сынмину кажется, что это весомый повод смириться. Может, и правда, все глупости? На кой черт ему сдался этот Минхо? Только вот каждый раз, когда Ким перед сном закрывает глаза, он надеется, что ему не присниться ничего. Пустота становится даром, когда альтернативой ей служит ад. И каждый чертов раз от попыток смирения не остаётся ни следа — комья смешиваются в грязь с дождевыми каплями, мальчик без лица стоит над могилой и, кажется, знает о том, что Сынмин вовсе не мертв; секунда — всегда секунда — до того, как Ким распознает в мальчишке того, кто стал причиной его кошмаров. И он просыпается — в поту, с красными полосами на горле в попытках достать из него звук; он дрожит и плачет, потому что знает, что следующей ночью, вероятно, будет умирать снова. И пустота поистине будет для него божьим даром. — Но здесь же должны оставаться записи? Документы, личные дела, — вновь хватается за призрачную надежду Сынмин. — Я буду очень признателен, если вы посмотрите. Пожалуйста. Женщина хмурится — без злобы, однако в тени ее ресниц закрадывается сомнение. — Могу спросить, зачем вам понадобился этот человек? — осторожно спрашивает она, чуть вскидывая голову. Вот он, момент, когда надо набраться мужества. Когда твое прошлое вдруг перестает казаться чем-то отдаленным и чужим, когда начинаешь слышать, как лают псы воспоминаний за твоей спиной. И чтобы просто не сойти с ума, ты закрываешь уши и признаешь себе: ты никогда не покидал Истоши, она всегда была с тобой. Как безусловно любящая мать. Она ждала свое дитя обратно. — Я рос в этом приюте вместе с Минхо до того, как меня усыновили. Выражение лица женщины ни на толику не меняется, но взгляд на мгновения обращается куда-то в сторону, скрывая беспризорную тень задумчивости. — Проходите, — тихо говорит она и исчезает в глубине кабинета. Удивительно, как жизнь начинает уступать дорогу, стоит на секунду перестать ей сопротивляться. Ким ступает следом и оказывается в небольшом пространстве, заполненном холодным светом, льющимся из небольшого створчатого окна. Он неосознанно встает на середину комнаты, ведомый страхом парализующим нёбо, в точности, как тогда, когда его ребенком из раза в раз отчитывали за поведение, недостойное божьего дитя. Методы воспитания бывшей директрисы всегда грубой нитью прошивали дыры на сердцах брошенных детей: ей хотелось, чтобы они ощущали себя ничтожно маленькими по сравнению с кабинетом и ее влиянием; она не позволяла приближаться к себе, пока не решит подойти сама, считая, что так она научит их знать свое место. Сынмин испытал это все на себе, а потому сейчас он стоит там, где ему всегда было велено, и сердце его начинает биться чаще, пытаясь согнать с кожи проступившие стежки холода. В попытке отвлечься он замечает, что в углах этой комнаты тоже скопилась темнота — наблюдает за гостем, выжидая, когда тот потеряет бдительность, и вопрос слетает с языка прежде, чем Ким успевает сдержать его в голове. — Почему тут нигде нет света? Женщина, что теперь является хозяйкой приюта, садится за стол, укрытый зеленым сукном, словно вовсе не собирается на поиски схороненных пылью бумаг. Она следит за направлением взгляда Сынмина, и из ее груди вырывается усталый вздох, смешанный с толикой недовольства. — Тут постоянно с ним проблемы, не только в приюте. Скоро должны починить... Как вас зовут? — интересуется она. Руки сложены в замок, точно в молитве, на плечи легла несходящая твердость. Женщина сдержана, как если бы на нее смотрели тысячи глаз, и одновременно с этим в ней присутствует нечто безмятежное и манящее, заставляющее говорить. — Ким Сынмин, — коротко отвечает парень, пряча подрагивающие пальцы за спиной. — Очень приятно, господин Ким. Пожалуйста, присаживайтесь, — женщина убирает руки от лица, указывая на стул напротив, и, на удивление, улыбается, одними уголками, немного утомленно, но все же улыбается. — Можете звать меня госпожой Сим. Я нынешний директор этого приюта с тех пор, как госпожа Джу покинула этот мир. Но всякая доброжелательность может оказаться обманчива. Упав с качелей и разбив колени в кровь, ты ещё долго на них не сядешь. Теперь Сынмин обходит качели стороной и предпочитает притворятся, что их не существует. А ещё Сынмин напоминает себе не доверять людям, потому что кровоточащее сердце куда опаснее разбитых колен. — У вас хранятся записи о бывших учениках? — возвращается к делу он. — Сколько лет вы провели в этом приюте, господин Ким? — спрашивает госпожа Сим, не слыша его вопроса. — Около восьми лет, — хмуро отвечает он, не замечая, как кисти вяжутся в кулаки. — А это важно? Впервые на лице женщины появляется живая эмоция, на миг разбивая сдержанный невозмутимый облик: она вскидывает брови в недоумении и издает короткий смешок. — Все важно, когда дело касается детей. Сынмин не отрывает от нее взгляд, пытаясь осмыслить услышанное. Он не психолог и не умеет читать людей, как открытые книги. Ему с трудом дается различать грань между ложью и искренностью, поэтому он просто предпочитает заведомо никому не верить. — Я тоже уже давно не ребенок, — на одной ноте отсекает он. — И если честно, это место навевает не самые лучшие воспоминания, так что проверьте записи, и я уйду. Неумелая настойчивость, на удивление, все же дает плоды. Женщина понимающе кивает и направляется к невысокому шкафчику позади нее: там, в одном из ящиков лежит бумажка, которая окажется либо спасением, либо приговором. Он смотрит в спину госпожи Сим, и мысли по-прежнему кормит неуверенность. Сынмин начинает слышать собственное сердце, колотящееся так сильно, что он боится, как бы оно не заполонило этим оглушительным стуком комнату. Сколько бы он ни думал о том, что, отыскав мальчика из детства, сможет оборвать череду непрекращающихся кошмаров, на самом деле Ким мечтает никогда не встречать Минхо, потому что знает: маленьким монстрам свойственно вырастать в больших чудовищ, а к своему сожалению, он так и не научился с ними бороться. Голос госпожи Сим выдергивает парня из вязких раздумий. Он поднимает на женщину растерянные глаза: — Простите? — Вероятно, вы что-то перепутали, господин Ким, — повторяет она, хмурясь. В легком прищуре глаз поселяется холод, выравнивает температуру помещения с той, что бытует за окном. — Восемь лет назад никакого Ли Минхо среди выпускников не было. Сынмин ожидает испытать хотя бы секундное облегчение, но вместо этого чувствует, как воздух застревает в лёгких, а в голове сворачиваются клубки тревоги. — Но… Его могли усыновить до этого или перевести в другой приют, — распахивает он глаза в догадке. — Посмотрите архивный журнал. Если он не выпускался, значит, он точно будет там. Госпожа Сим, не отрывая взгляда от парня, как если бы он был вооружен, на этот раз тянется к ящикам стола, достает помятую, изъеденную временем тетрадь и скользит изящными пальцами по выцветшим страницам. Ее плечи напряжены, движения стали острее. Сынмин почти не дышит, всматриваясь в ее восковое лицо, не выражающее ни единой эмоции. — Девять, — вскоре бесцветно озвучивает она, с хлопком закрывая папку. — Это все, господин Ким. За прошлое десятилетие из этого приюта забрали девять детей, и среди них, как вы, наверное, уже догадались, нет никакого Ли Минхо. Так что если это какая-то шутка, или вам что-то нужно от меня или от этого места, я настаиваю, чтобы вы покинули мой кабинет. Сынмин прикусывает губу изнутри, ресницы дрожат под тяжестью непонимания. Сталь глаз, направленная на него, ожидает действия, и Ким в попытке дать себе еще немного времени переводит взгляд на притихшие снаружи ели. Они все помнят. Смотрят в это окно десятилетиями, видят каждого ступившего на порог гостя и каждого пришедшего за наказанием ребенка. Ким гипнотизирует тянущиеся к земле неумолимые ветви, словно они могут рассказать ему, где Минхо. Что из его воспоминаний реально и все ли из них принадлежат ему? — Я не сумасшедший, — голос приобретает ответную холодность, костяшки белеют в безудержном желании оказаться правым. — Он рос здесь, как и я, — зубы сводит сжатыми челюстями. — Я хочу сам в этом убедиться. Не дав госпоже Сим опомниться, он пересекает комнату в пару шагов, выхватывает тетрадь и безбрежными рывками переворачивает страницу за страницей, но ни на одной из них Ли Минхо и правда нет. Ни одного слова о том, что мальчик, который превратил детство Сынмина в ад, действительно был здесь. — Я хочу посмотреть остальные документы, — бросает он журнал на стол и принимается открывать безымянные ящики. — Может, его личное дело попало в другую папку? Или нужно посмотреть другие года, он мог оставаться на второй год… — Господин Ким, — строго обрывает женщина. — Должно быть где-то здесь, — он пропускает между пальцев картонные закладки, не понимая, что пытается найти, но у него попросту нет выбора: уйти ни с чем — значит умереть сегодняшней ночью, а потом завтра, а потом еще, и еще, и еще. Он будет умирать в своих снах, пока не умрет по-настоящему. Ведь этого хотел для него Минхо?! Этого он добивался все чёртовы годы в этом приюте?! Чтобы Сынмин просто умер! И его мечта наконец начинает сбываться. — Где-то здесь… Ну хоть что-то… — Господин Ким! — директриса мертвой хваткой цепляется за мужское плечо, отрывая от полчищ бумаг. — Если вы сейчас же не покинете мой кабинет, я позову тех, кто выведет вас отсюда! Ее голос заполняет пространство, звучит громко и властно, скрывая засевший в глазах испуг. Приют и его воспитанники — ее ответственность, но она понятия не имеет о том, какое значение Ли Минхо имеет для Сынмина. И если бы госпоже Сим это было известно, она бы помогла. — Уходите, — настойчиво произносит она на выдохе и указывает точеной кистью в сторону двери. — Я надеюсь, вы найдете, что ищете. Но это явно будет не в стенах этого приюта. Не сказав ни слова, Сынмин покидает кабинет. *** С трудом переставляя ноги, парень выходит на дорогу. В голове — ни одной мысли, лишь дождевыми червями копошится замешательство, тенью преследовавшее его от кабинета директрисы до перекрестка проселочных дорог. Он глубоко вздыхает и возводит глаза к тяжёлому тучному небу, норовящему вот-вот разреветься. Сынмин многое услышал о себе в этой жизни: сначала в приюте, затем в школе, от преподавателей в универе, что то и дело сомневались в его способности стать врачом, и иногда даже от родителей — не в глаза, а в потёмках кухни, когда те думали, что их милое несчастное дитя уже давно спит. Сынмин — ненужный ребенок, непослушный ученик, чудак, ходячая проблема, «мертвячок»… Да кто угодно, но уж точно не сумасшедший. Возможно, он уже никогда не вспомнит тот грохочущий смех над ухом, въедающийся в кожу, а болючие синяки на запястьях можно будет увидеть лишь через призму прожитых лет. Но он точно помнит одно: Ли Минхо был. В этом приюте. Четырнадцать лет назад. Он помнит, потому что люди врастают в это место корнями, глубоко в землю, и уж точно не исчезают просто так. Сынмин стоит совсем один, окруженный мертвой тишиной, тянущейся с кладбища, замкнутого кольцом нестареющего леса, и не может освободиться от одного единственного вопроса: Куда, черт возьми, пропал Ли Минхо? Если он не выпускался из приюта, никогда не был усыновлен или переведен в другое место. Если его имя не отпечаталось в памяти жителей этой деревни, хотя должно было остаться хоть где-то… Догадка, точно тайник в узкой щели дверного проема — стоит посмотреть с нужного ракурса, и останется только гадать, как не замечал его раньше. Сердце на секунду замирает, пока мысль звенит в голове нещадным набатом, и взгляд парня устремляется к распластавшемуся перед ним кладбищенскому полотну. Люди имеют свойство забывать и поэтому ставят у могил камни. Сынмин решительно направляется в сторону равнины, завывающей скорбью, надеясь, что она надежно хранит его воспоминания. Больное осенью небо устало тянет к земле, его клюют хозяины-вороны. Садятся на плиты поодаль и изучают пришедшую к ним душу. Сынмин ведет плечами, пытаясь казаться выше, увереннее, хоть и понимает, что его попытки бесполезны. Он всегда так делал, чтобы защититься. Это почти всегда приносило ему проблемы. В периферии глаз мелькает что-то несвойственное общей картине. Там человек склонился над одной из безликих могил, неспешно копошась в продрогшей земле. Сынмин облегченно вздыхает, обжигая прохладой горло. Чтобы найти кого-то мертвого, ему нужен был кто-то живой. — Простите, вы не могли бы мне помочь? Ким останавливается на некотором расстоянии от незнакомца. Проходят секунды, прежде чем тот заканчивает счищать засохшие комья земли с гранитного надгробия и наконец поднимает голову, обращая на Сынмина бесстрастный взгляд, такой же отчужденный, как и все вокруг. Он отряхивает руки, спрятанные в плену затертых перчаток, и, облокотившись на колено, вопросительно поднимает брови. У Сынмина нет цели его задерживать. — Где здесь хоронят приютских детей? — Сынмин указывает пальцем на серые крыши, виднеющиеся сквозь оголенные кроны деревьев. Незнакомец бросает взгляд на приют, щурится, о чем-то размышляя, и, как ни в чем не бывало, возвращается к могильной плите. Киму кажется, что и здесь его проигнорируют, но тишину пространства вдруг заполняет низкий терпкий голос. — Вам зачем? Коротко, безучастно. Будто вот-вот должно последовать ещё хоть слово, но незнакомец, уделяя должное внимание выгравированным по камню буквам, упрямо замолкает. — Ищу кое-кого, — отвечает Сынмин, выжидая, когда незнакомец снова повернется к нему. — Мне кажется, он мог умереть, когда был ребенком. В ответ говорит молчание, давит на уши и кормится редким криком ворон, скрывающихся за паутиной лесных терний. Ким терпеливо ждет, оглядывается, пока холодный ветер сушит сетчатку глаз, заставляя беспрестанно моргать. Незнакомец продолжает бережно вычищать надгробие и, кажется, непогоды вовсе не замечает. — Если вы родственник, то поинтересуйтесь у родителей, которые бросили его в этом приюте, — размеренно произносит он. — А если нет… — темные глаза, сливающиеся воедино со скорбью этого места, обращаются к Сынмину. — Если нет, то оставьте его в покое. Эти дети и так терпят достаточно. — Да, я понимаю, — шумит Сынмин вместе с ветром. — Просто мне очень нужно найти одного человека. И по-моему, единственное место, где он может быть… — слова смешиваются на языке с земляным привкусом. — Это здесь. Незнакомец вздыхает, нехотя вставая на ноги, и Ким невольно разглядывает его получше: черная куртка, запятнанная пылью и временем, давит широкие плечи, волосы цвета вороньего пера отбрасывают на глаза призрачную тень, взгляд будто испытывает на прочность — прямой, не боится ни ветра, ни, что странно, «чужака». — Кого вы ищите? — спрашивает он. — Ли Минхо. Кладбищенские птицы разрываются предостерегающим возгласом. Ветер на мгновения затихает. — Здесь не найдете. — Но это единственный вариант, — не дослушав, парирует Ким. Незнакомец всматривается в его лицо, точно в запятнанное разводами зеркало, и, склонив голову, внимательно изучает черты лица, а после уводит взгляд куда-то Сынмину за спину, вдаль. Должно быть, лес внушает больше доверия, чем тот, кого видишь впервые. — Его здесь нет, — повторяет незнакомец спокойно. — Я знаю каждое надгробие на этом кладбище, даже некоторые даты помню наизусть. И никакого Ли Минхо среди них нет. Вы что-то явно спутали. С этими словами он подхватывает с земли рабочие инструменты, ещё раз стряхивает с надгробия, невольно ставшего свидетелем поисков приютского мальчишки, незримые остатки пыли и, больше не обращая внимания на Кима, направляется к выходу с кладбища, где на перекрестке проселочных дорог виднеется пристанище бога, а чуть поодаль — пристанище детей, от которых он отвернулся. Сынмин оглядывает полчища серых могил, загнанных в ловушку леса, и вспоминает, что людям доверять нельзя. Он решает начать с самого начала: возвращается к первым надгробиям, укрытым покрывалами столетий, и движется по рядам, вчитываясь в давно потускневшие имена. На первой сотне Сынмин думает, что шанс на чудо по-прежнему не равен нулю, но после пройденной трети голова становится нестерпимо тяжелой, глаза мылит серость, а холод с каждым шагом пробирается все глубже: под одежду, а после — под кожу. Парень оглядывает оставшееся полотно рядов, совершенно безразличных к его беде. Он видел даты затерянные в двух веках; он видел те, что отличались в последней цифре. Смерть отпечаталась на сетчатке его слезящихся глаз и норовила заразить сердце. «Его здесь нет» — слова незнакомца все чётче звучат в тревоге ветра, нарастают громкостью и интонацией. «Его. Здесь. Нет!». Ещё несколько могил, на которых в подступающих сумерках уже не удается различать буквы. Ещё несколько попыток дать надежде право существовать. Сынмин жмуриться и чувствует, как вечерний воздух кусает намокшие уголки глаз. Бесполезно. Ли Минхо здесь нет. Его вообще нигде нет. И раз так, то что если его и правда… никогда не существовало? Заблудившись на нескольких поворотах, Ким все же возвращается к старенькому строению, когда-то служившему его родителям летним домиком. Точка невозврата начинает размываться, превращаясь в еле различимое пятно. Завтра первым же рейсом он поедет домой. Все это было так глупо: ссорится с отцом, сбегать из дома, надеятся, что встреча с тем, от кого остались только имя и маленький шрам на фаланге пальца, поможет ему стать нормальным. Стать врачом… Да кому он помог бы, если не может спасти самого себя. Иллюзии, рождённые приемной семьёй, давно начали разваливаться, открывая взору правду, которую он хорошо усвоил за первые восемь лет жизни: изгой, фрик, разочарование, «от тебя одни проблемы», лжец. Домой — туда, где можно продолжать делать вид, что ничего не происходит. Домой — где воспоминания ничего не стоят, а Истошь — всего лишь плод его детского воображения. Он, не отдавая себе отчёта, ступает на порог, заходит в первую попавшуюся комнату, по благосклонности судьбы оказавшуюся гостиной, и, стянув с шеи давящий малиновый шарф, с плеч — переставшее греть пальто, сворачивается на углу дивана, поджимая онемевшие ноги. Пальто — одеяло, шарф — вокруг носа, чтобы не дышать залежавшимся слоем пыли. Всего одна ночь, и завтра он навсегда покинет это место, потому что Ли Минхо никогда не существовало, а кошмары не имеют ничего общего с реальностью. Он справится. Обязательно справится. А точка невозврата сливается с ночной мглой. *** Впереди раздается глухой стук, и Сынмин судорожно ищет источник звука. Это, шаркая перед собой длинной изогнутой тростью, идет впереди старик. Его ломанная фигура в потрепанном сером костюме тяжело вышагивает, опираясь свободной рукой о покосившийся забор. Туман непроглядной пеленой накрыл деревню, или, быть может, наоборот, спрятал их двоих от ее пытливых, не знающих сна глаз; видны лишь обманчивые силуэты близлежащих домов и узкий запыленный участок дороги, ведущий в безжизненное никуда. Стук звучит так четко и громко, словно раздается прямо внутри черепа. Замедлившийся старик топчется на месте, противно дрожит и водит носом по сторонам, точно принюхивается. Ким неуверенно делает шаг к нему. — Здравствуйте, — голос врезается в туман и покалеченный эхом ложится на промерзлую землю. — Вам чем-нибудь помочь? Старик тут же замирает и молчит, вынуждая Сынмина подойти ближе. Парень повторяет свой вопрос в ожидании, пока ломанная фигура посмотрит на него, и почти сдается, когда старик внезапно поворачивает на Кима голову, словно ножом пронзая его взглядом пустых бездонных глаз. Они не видят, но слышат, чувствуют, понимают. Через них Истошь таращится на чужака, решившего, что он может наводить здесь свои порядки. Через них эта проклятая деревня смотрит на маленького мальчишку, который не может понять, кому принадлежит эта ужасающая реальность. Теперь старик точно его заметил: застыл, трость замерла вдоль такого же покореженного тела, ее сжимают землистые морщинистые пальцы со вздутыми старостью и болезнью венами, и хочется отвернуться. Хочется уйти. Но в какой стороне дом? Сынмин пытается незаметно осмотреться, отчего-то точно зная, что старик видит его своими мертвенными бельмами. Туман становится гуще и злее. Подождите… А с какой стороны он пришел? И вообще откуда? Истошь. Истошь смотрит на него через окна-глазницы, через бельмы перекошенного временем старика. Истошь гонит его в ловушку, путает в петли дороги, все крепче стягивает шарф на охваченной судорогой шее. Сынмин не может дышать. Трость старика стучит о землю дважды и взмывает вверх, указывая на Кима ее сбитым грязным концом — все равно, что продолжение дряхлого жилистого пальца. — Я наше-ел тебя, — хрипит старик. Звук с трудом вырывается из его рта, застревая в жилистой шее, пока не переходит на еле различимый шепот. — Мер… твя… чок… Шарф сдавливает горло так сильно, что в глазах начинает темнеть. Старик отбрасывает трость, падает на четвереньки и в следующее мгновение с нечеловеческой скоростью, точно пёс на залежавшуюся кость, бросается на Сынмина. Ким чувствует, как инстинктивный страх вяжет ноги, пытается шагнуть, но спотыкается о невидимое нечто. Сердце обрывается, ощущая неизбежность падения. Он падает. Земля под ним кажется мягкой и холодной, в лицо врезаются острые капли-кинжалы, под пальцами и затылком собираются ледяные лужи. Грудь вздымается, получившая возможность снова дышать. Он пытается подняться, но по какой-то причине ничего не выходит. Его словно пригвоздили к почве. Сморгнув с ресниц лезвия дождя, различает над собой угольно-серое небо — точно зеркало, заточенное в черную раму. Откуда-то появляются голоса. Ливень усиливается, начинает заполнять яму, а вместе с ним по животу ударяет что-то тяжелое — затем в плечо, в ногу. Мокрые комья болезненно разбиваются о лицо, застревая на губах и в уголках глаз. Вода смешивается с грязью. Его закапывают. В разводах небесного зеркала из ниоткуда появляется тень — маленькая и хлипкая. Сынмин хватается за возможность, кричит, но голос гаснет в груди, как спичка. Земля давит тело со всех сторон. Минхо. Минхо! Лёгкие сдавленно горят. Вода заливает нос и уши. Горло. Дышать. Он не может дышать! Сделай уже что-нибудь! Ну же! Сделай хоть что-нибудь!.. Глаза видят только безразличный силуэт, смотрящий в ответ, когда несколько крупных комьев ударяют в голову, отнимая последний вдох… …и Сынмин с мучительным кашлем просыпается. На полу, в слое пыли, в старом доме своих приемных родителей. Шарф свисает с его бьющихся тяжёлой дрожью плеч. Щеки измазаны солёным ливнем. Шея горит, а пальцы до скрипа стягивают ткань брюк в попытке найти опору. Сквозь небольшое окно на него смотрит луна. Жестокое небесное тело: она столько раз было свидетелем того ада, в котором оказывался Сынмин, и продолжала просто смотреть. Ее свет не спасает от одиночества. Сынмин чувствует ее холод. Он чувствует, что она тоже знает, куда пропал Ли Минхо. Он должен остаться и найти мальчишку, стертого с лица Истоши, пока Истошь не добралась и до него.