истошь

— Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшей, пока не найдёт её? А нашедши, возьмёт её на плечи свои с радостью и, пришедши домой, созовёт друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною: я нашёл мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.

евангелие от Луки 15:4-7

С первыми вдохами призрачного солнца просыпается и Сынмин. Его сознание сковано чугунной цепью, а взгляд пуст, как если бы ночью он умер взаправду. Отворачивается к спинке дивана и изучает витиеватое сплетение поблекших нитей — только бы не встречаться лицом к лицу с реальностью, только бы не осознавать, насколько близким стало дыхание его кошмаров. Сынмин — иссохшая река, опустевший колодец. После сна тело ломит от неестественности позы; мышцы стянуты прохладой, которой хронически болен дом. И все же парень вбирает в легкие воздух вместе с запахом затхлости и заставляет себя подняться, потому что сдаваться — не выход, а монстры не могут жить вечно. И ведь правда: в свете дня страхи теряют силу, их облики становятся размытыми. Часы на запястье показывают половину десятого. Отрываясь от неумолимого бега секундной стрелки, Ким все-таки смиряется с положением дел и решается окинуть взглядом комнату. Наконец-то. Дом имеет честь познакомиться с тем, кто спас его от годами несмолкающей тишины. Последний раз хозяева были здесь так давно, что их лица успели ему забыться. С тех пор дом существовал почти сам по себе, точно ребенок, оставленный родителями без присмотра и в кои-то веки вольный делать то, что ему вздумается. Дикий, свободный, одинокий. Он довольно скоро понял, что в такой свободе становишься узником собственных стен. И хоть он никак не мог узнать в Сынмине мальчишку, что однажды из ниоткуда возник на его пороге, все же дом почувствовал родственную душу. Так бывает с теми, кто бесконечно желает быть найденным. Так бывает с теми, кого ранили люди, которым ты больше всего на свете доверял. И дом постарается укрыть своего нового друга от невзгод, как сможет, до тех пор, пока Истошь не поймет, что в рядах ее ветхих детей появился предатель. На первый взгляд может показаться, что минувшие годы и вовсе не коснулись этого места: лишь их невесомое дыхание затаилось где-то в пепле времени, темноте углов и слабо колышущейся на сквозняке паутине. Вот только находиться здесь — все равно, что забраться под грудную клетку и не обнаружить там сердца: все стоит на прежних местах, но теперь кажется лишенным жизни — как муха, замеревшая посреди подоконника, то ли уснувшая от холода, то ли постигшая смертный час. Сынмин разглядывает добродушно приютивший его диван, расшитый замысловатыми узорами, проходится пальцами по поредевшей бахроме фигурного торшера, обнаруживая в нем отсутствие лампочки, подходит к притаившемуся в углу серванту, разглядывая остатки нигде не прижившейся посуды, и останавливается посреди комнаты. Под его ногами — некогда зеленый в золотую полосу ковер, теперь больше походящий на те умирающие пшеничные поля, что виднелись по дороге в эту убитую десятилетиями деревню. Взгляд падает на несколько темных прямоугольников вдоль стены, над ними торчат гвоздики, что, по всей видимости, держали в плену рамок чьи-то счастливые воспоминания. Ким не помнит, был ли он их частью: родители почти ничего не рассказывали о том, сколько прожили здесь, прежде чем вместе с ним перебраться в город. Однажды мама поделилась, что всю свою жизнь мечтала о большой семье, но судьба всегда шутит зло и своенравно: она не могла иметь детей. Сынмин был им послан Богом, говорила мама, осторожно гладя дитя по волосам — невесомое касание, заставляющее поверить, что здесь он и правда был нужен. Отец, слушая это, молчал, хмурил брови и смотрел куда-то в знакомую лишь ему пустоту. На памяти Сынмина, он никогда не был многословным. Минуя коридор — кухня. Такая же бездушная, стылая и отстраненная. В череде однотонных шкафов глаза замирают на бежевом кружеве, застилающем окно и слабо подрагивающем над небольшой раковиной. Нечто призрачное, нежное и красивое — несчастная пленница покинутых стен. Через ослабленные ставни проникает сквозняк, заразивший дом. Уличный свет ударяется о грязь на стекле и остается мёрзнуть снаружи. Сынмин огибает обеденный стол с двумя стульями и без каких-либо ожиданий открывает кран. Горький смешок встречает ворчание пустых труб. Так и думал. Из оставшихся комнат — только спальня. Она сохранила одинокую двухместную кровать, немного просевшую в середине, пустой шифоньер и небольшой туалетный столик, зазеркалье которого было утеряно под многолетним слоем пыли. Сынмин здесь чувствует себя чужим: он не помнит, как засыпал тут маленьким мальчиком, не помнит игрушек, разбросанных по углам. Озадаченно покидает комнату, прикрывая за собой дверь, с четким ощущением, что вместе с ним успело проскользнуть наружу что-то еще — невидимое, но осязаемое, дикое. Парень принимает решение разобраться с устройством своего временного жилища чуть позже, а пока — Истошь задолжала ему ответы. Достает из дорожной сумки несколько сэндвичей, приготовленных мамой на несостоявшийся обед, и заставляет себя поесть. Накидывает измявшееся пальто и шарф, заглядывает напоследок в небольшое круглое зеркальце, висящее у входа возле вешалки, и не обнаружив в окружении пылинок ничего более примечательного привычной синевы под глазами, направляется уже известной дорогой. Тумана нет, но его тяжесть давит на плечи, и все же призрачное солнце напоминает: при свете дня Сынмину бояться нечего. Это всего лишь кладбище его далекого детства.

***

Говорят, только глупцы наступают на одни и те же грабли снова. Но когда хочешь чего-то слишком сильно, когда боль синяков становится ничтожной по сравнению с той, что ждет на обходных путях, ты делаешь шаг. И ты вовсе не глупый. Ничего глупого в надежде нет. Спускаясь с холма, парень уже не чувствует страха — лишь крупицы волнения, что все ещё лежат на дне колодцев вместе с решением идти до конца. Он просто начнет с начала. Вчерашнего дня никогда не существовало, а целью было и будет — найти мальчишку из прошлого. Госпожа Сим на бывшую директрису ведь совсем не похожа — смотрит открыто и прямо, не радуется перештопанному сердцу, на котором не осталось живого места, и даже хотела помочь, пока Сынмин не… напугал ее. Возможно, если рассказать ей все, как есть, она закроет глаза на произошедшее и позволит проверить записи ещё раз? Ведь детям в приюте тоже часто снятся кошмары — Сынмин это знает не понаслышке, — а значит, госпожа Сим должна его понять. Он возвращается к своему прародителю: по тем же ступеням, мимо пропахших узнаваемым одиночеством стен, сквозь призраки прошлого, которые в отличие от Сынмина так и не выросли. Из приоткрытых дверей — стук мела об израненную доску, тихое перешептывание еще неокрепших голосов и всего единожды — чей-то искренний заливистый смех, что затихает быстрее, чем появляется, как свеча, зажженная рядом с открытым настежь окном. И хочется заглянуть, посмотреть, кто был потушен бытующими здесь порядками, но откуда шел звук — уже не понять. Коридоры окутаны полумраком, что скрыл вуалью теней улыбки с фотографий. Вот какое это место на самом деле, когда солнце слабеет, а искусственного света нет — так легко потеряться в темноте своих мыслей, так тяжело не пропасть в них совсем. Заворачивая за угол к кабинету директора, Ким замедляет шаг: из-за приоткрытой двери доносятся приглушенные голоса, один из которых принадлежит действующей директрисе, госпоже Сим: — Ты не можешь быть так уверен, — сдержанно, тем же тоном, каким вчера встречала Сынмина. — Тебе ли не знать, как сильно люди могут меняться? В ответ звучит низкий мужской голос, он тоже отдаленно знаком. Чтобы понять наверняка, не хватает только шелеста ветра и пробирающего до сердца грая ворон. — Согласен. Но тебе ли не знать, что иногда они не меняются совсем? — Это другое, — пресекает его госпожа Сим. — Вот и проверим, — подводит итог другой голос. — В любом случае, он вряд ли задержится здесь надолго. Вопрос только, зачем он вообще приехал? Думаешь, он может что-то знать о том, куда пропал Минхо? Каждая клетка тела замирает, становится вниманием, реагирует на дыхание елей за окном в конце коридора и на скрип половиц, раздающийся из-за двери. Неокрепшая радость сливается с всполыхнувшей тревогой. Они что-то знают о Минхо? Тогда почему промолчали? Почему сделали вид, что слышат это имя впервые?.. Голову настигает поток вопросов, на которые некому дать ответ, но так или иначе, это зацепка. И это прямое доказательство того, что Сынмин не сошел с ума. Ли Минхо — реален. И кошмары начинают обретать плоть. — Понятия не имею, но лучше бы ему поскорее уехать, — произносит госпожа Сим еле слышно, как если бы ей самой было стыдно за эти слова, но звучат они уверенно, успевая кольнуть Сынмина куда-то в область замершего сердца. Ответа не следует. Ким настораживается, ожидая услышать что-то ещё, но вместо голоса тишину нарушает нарастающая громкость шагов: дверь отворяется и в проеме появляется тот самый парень, повстречавшийся ему вчера на кладбище. Реакция тела оказывается быстрее реакции сознания: Сынмин мгновенно юркает за угол, примыкая спиной к холодной стене, жмурится, точно это может помочь ему остаться незамеченным. Он и сам не понимает, зачем прячется, ведь так делают дети, что боятся быть наказанными, и взрослые, что боятся правды. А по какой причине вынужден прятаться Сынмин?.. Увлеченный попыткой усмирить испуганное сердце, он не замечает, как половицы замолчали. — Кстати, Сурен, — глухо ударяется о стены. — Звонил господин Чон, сказал, электричество будет только к вечеру, так что я пока могу… Пользуясь моментом, Сынмин отстраняется от стены и, стараясь оставаться бесшумным, направляется вниз по лестнице. Движется к выходу неочерченной тенью, проскальзывает мимо отзвучавшего мела и погаснувших улыбок, выбегает на улицу. Голова заполнена неразборчивыми мыслями и обрывками подслушанного диалога. Он не мог ошибиться: госпожа Сим и тот парень говорили о том самом Минхо. Но что они имели в виду? Пропал ли он сам, по неизвестной причине, или кто-то ему в этом помог? К примеру, один из них… Нет. Стоп. Сынмин стряхивает мысли-колючки. Это все паранойя. Хронический недосып и усталость от груды навалившихся воспоминаний. Если начать обвинять каждого встречного, можно совсем сойти с ума. Нужно задавать вопросы точнее и быть чуть более рассудительным в своих действиях. Сынмин вспоминает: по другую сторону приюта должна быть игровая площадка. Можно переждать там, пока незнакомец не уйдет и не появится возможность поговорить с госпожой Сим без посторонних. На заднем дворике все на прежних местах. Ким начинает привыкать к этому чувству. Наверное, так ощущаешь себя, когда, в очередной раз вернувшись домой, вдруг замечаешь вплетенную в волосы матери седину. Когда видишь того, кто тебя уже не помнит, но кого до сих пор помнишь ты. Старая деревянная горка выкрашена в яркие цвета, неестественные для утренней серости. В песочнице остались забытые игрушки: теперь они наверняка ничейные, ведь за потерянным возвращаются либо сразу, либо никогда. Чуть поодаль — качели. Ветер колышет их взад-вперед, как если бы на них все еще сидели дети. Чтобы его старания не были напрасны, Сынмин направляется прямиком к ним и, как когда-то, очень много лет назад, занимает одну из пустующих перекладин. Легкий толчок ногами от сыреющей земли — теперь они до нее достают. Взор упирается в окна напротив: внутренности чудовища скрыты занавесками, и тяжело поверить, что кто-то за ними сейчас вычерчивает мягким грифелем неумелые буквы, расчесывает кукол, принадлежащих тем, кому они никогда не были нужны, или в молитве перебирает бусины розария. Сынмин боится рассматривать окна, будто в одном из них вот-вот может объявиться мальчик с лисьим блеском совсем не детских глаз, будто там он может увидеть самого себя — безупречное маленькое одиночество, застывшее между стекол времени. А что бы он подумал, увидев на качелях игровой площадки парня, потерянного и запуганного собственными кошмарами? Захотелось бы ему выйти поиграть с ним или он бы тоже пожелал, чтобы этот странный человек как можно скорее исчез из виду? Чтобы никогда не знать ответа, Сынмин первым отводит взгляд. Он в задумчивости изучает костер красок, скрывающих потускневшее дерево детской горки, когда рядом вдруг раздается скрип поржавевших цепей, заставляя вздрогнуть. — Вы случайно не знаете, почему овечка сбежала от пастуха? На соседней дощечке — уже знакомая ему девочка. Снежный вихрь, спустившийся на ноябрьскую колыбель. Белые пряди выбиваются из-под голубой вязаной шапочки, вьются на ветру и, уставшие, спадают обратно на плечи. Серые глаза с несвойственной возрасту сосредоточенностью обращены к Сынмину и смиренно ждут. — Что, прости? Бордовые сапожки с вышитыми по бокам незабудками с усилием тянуться к земле и толкают ее, вверяя пустующую площадку монотонному скрипу. — Никто не отвечает мне, почему овечка сбежала. Вы знаете историю про пастуха, который бросил всех своих овечек, потому что одна из них пропала, и он должен был ее найти? Но зачем она убежала от него? Ведь из-за нее другие овечки остались совсем одни… Какая-то она глупенькая, да? — А разве не пастух виноват, что не уследил за ней? — немного подумав, спрашивает Ким. На детском лице залегает хмурость, вызванная явным недовольством от ответа. — Мне кажется, это все из-за ее глупости, — настаивает она. — Знаете, вот если бы у меня был дом, я бы ни за что не убежала. А тут он за ней еще и носится… — Ну, может, это была его любимая овечка? — А остальных он что, не любит? Округлые глаза неотрывно смотрят на Сынмина в ожидании пугающей разгадки. Но Киму, точно на экзамене, — трудно подобрать слова, и голова пустеет, а все фразы сами собой заканчиваются интонацией вопроса в надежде попасть наугад. Руки упираются в колени, и щека скусывается изнутри. Когда молчание становится неподъемным, он все же сдается: — Прости. Я не так хорошо разбираюсь в овечках, — и в тот же миг ощущает себя до жути нелепо. Девочка расстроенно выдыхает. — Ничего страшного. Может, мой друг об этом что-нибудь знает. Хотя он не очень любит истории, которые нам рассказывает Отец. Они ему кажутся скучными, а еще… Со стороны леса раздается вороний крик. Серость детских глаз, отражающих небо, обращается к звуку и пытается разглядеть среди паутины ветвей вестника смерти. — И что еще? — выждав пару мгновений, призывает ее внимание Ким. Он ловит себя на мысли, что боится оборвать этот диалог: не потому, что ему правда есть дело до каких-то овечек, а потому что он уже давно вот так ни с кем не разговаривал — без недомолвок, осуждения и чувства вины. Сынмину хочется провести в этом моменте еще немного, прежде чем снова придется остаться с собой наедине. — А? — не отнимая взгляда от леса, переспрашивает девочка. Приходится повторить. — Ты говорила про то, что истории Отца кажутся твоему другу скучными и?.. — Глупыми, — заканчивает за нее предложение тот самый голос, и две растерянные пары глаз обращаются к парню, что бесшумно близится к качелям. Внутри проносится эхом ещё не остывшее: «Думаешь, он может что-то знать о том, куда пропал Минхо?» И тело давит в тиски. Ким неосознанно щурится, сжимая под замерзшими пальцами дощечку качелей: быть всегда наготове — привычка. Ребенок же, напротив, появившемуся человеку рад — заметно оживляется и, не теряя ни секунды, возвращается к тому, с чего начала: — Чанбин, почему овечка сбежала от пастуха? Эффект дежавю, только теперь Сынмин наблюдает со стороны. Интерес к ответу смешивается с щекотливой паникой, что не дает расслабиться и спустить с незнакомца украдчивый взгляд. Но тот Сынмина, кажется, вовсе не замечает: спрятав руки в карманы черной куртки, смотрит на девчонку с нескрываемым скепсисом, будто ждёт, что она сама признает абсурдность своего вопроса. — А я, по-твоему, на пастуха похож? — сдается он. — Мне-то откуда знать? — Ну ты же взрослый, — не унимается девочка. — Ты должен знать. Например, этот дяденька думает, что пастух плохой и никого не любит. Но он в этом не разбирается, поэтому мы решили спросить тебя. Ким, мгновенно позабыв о личных тревогах, переводит вопросительный взгляд на ребенка, не понимая, за что зацепиться прежде: то ли за нелепого «дяденьку», то ли за очевидное искажение его слов, то ли за то, что никого об овцах лично он спрашивать не собирался. — Вообще-то я не так сказал, — как-то по-детски защищается он и почти сразу ощущает залегший на плечи груз чужого внимания. — Вот видишь, кажется, дяденька в этом что-то да понимает, — передразнивает незнакомец, вот только непонятно, кого именно, и Сынмин, не в силах укротить любопытство, все же поднимает на него глаза. Взгляд парня цепкий, неподъемный — точно держит на прицеле, и все же, вопреки ожиданиям, не таит никаких угроз. Мускул на лице дергается в неумелой попытке улыбнуться. — Тебя ведь Сынмин зовут? — спрашивает он. Ким сдержанно кивает. — Я Чанбин, — на секунду замолкает, разглядывая малейшие изменения в лице напротив и, сухо усмехнувшись чему-то, протягивает руку. — Со Чанбин. Сынмин закрепляет знакомство — его холодная ладонь крепко сжата теплой, чуть шершавой. Он вдруг осознает, как сильно замёрз, и ловит себя на желании выпить горячего чаю. Вот только у него в доме нет даже обычной воды. Холод окружил его повсюду. — Очень приятно, — произносит он, разрывая рукопожатие. Качели рядом поскрипывают чуть громче, и приютская девочка, подставив осеннему ветру порозовевшие щеки, радостно интересуется: — Теперь, когда вы знакомы, может, обсудим овечек вместе?.. — Исыль! — разносится эхом от озябших елей, заставляя всех троих вздрогнуть и поднять глаза в поиске источника звука. Со второго этажа приюта из приоткрытой дверцы окна, прячущего от непогоды директорский кабинет, на них взирает госпожа Сим. С расстояния сложно понять, к кому именно обращен ее грозный взгляд, и Сынмин, не решаясь испытывать судьбу, поднимается с качелей первым. — Ты почему не на занятиях?! — спрашивает женщина тоном, характерным процессам воспитания. Девочка спрыгивает на землю следом, вынуждая цепи недовольно звякнуть, и встает вровень с остальными, точно на повинной. Сынмин осторожно косится в ее сторону, подмечая, что та, гордо вскинув подбородок, напуганной вовсе не выглядит. — Сестра Сон отправила меня на табурет, потому что я назвала Бонсока тупым придурком, — во весь голос отвечает она. — Как-как ты его назвала? — переспрашивает Чанбин, будто ослышался. — Тупым придурком, — повторяет девочка, поднимая на него честный, непонимающий взгляд, и Сынмину становится ее немного жалко. — Так а почему ты здесь, а не там, где велено? — не отступает госпожа Сим. Снежный вихрь, что на жалкие мгновения оказывается приручен, недовольно фыркает и опускает голову в мнимом жесте раскаяния. — Я что ли виновата, что он такой? — бурчит она, на что Чанбин лишь тяжело вздыхает, устало пропуская через пальцы смолянистые пряди. Ким поджимает губы, сверля взглядом палую листву, ставшую с почвой одним целым. Вновь краем глаза смотрит на девочку: она носом бордового сапожка ковыряет землю и, сложив руки за спиной, нервно растирает продрогшие пальцы. Сынмина посещает мысль, что не он один здесь пытается казаться храбрее, чем есть на самом деле, и в душе мелькает секундный порыв помочь, поддержать, ведь ему известно не понаслышке, каково оказаться на ее месте. Однако он не успевает даже окончательно решиться, когда Со Чанбин, поддернув джинсы, опускается перед Исыль на корточки и тихо-тихо, словно это секрет, частью которого Ким становится случайно, произносит: — Иди и извинись перед сестрой Сон. Иначе нам обоим влетит из-за всяких тупых придурков. Девочка несмело поднимает на него глаза, загораясь апрельским солнцем, ради которого придется пережить еще целую зиму, дует щеки в попытке сдержать улыбку и быстро кивает. Так вот, каково это, когда кто-то стоит на твоей стороне. Наверное, незабываемое чувство. Сынмин ощущает в груди тепло маленького огонька, что горит слабо и блекло, и все же — горит. Он совсем не ожидает, что, вырывая его из внезапной задумчивости, Исыль вдруг обратиться именно к нему: — Если вдруг найдете пастуха, спросите, почему овечки его бросают, ладно? — Хорошо, — озадаченно соглашается Ким. И девчонка, в последний раз бросив недовольный взгляд на открытое окно, исчезает за углом здания. Поднимая голову, Сынмин готовится встретить госпожу Сим разгневанную, но ее лицо, куда хуже, — пустое, на нем нет никаких эмоций, различима только тяжесть теней, охватившая выразительные черты. Не сказав ни слова, женщина закрывает створку и пропадает в глубине кабинета. Ким делает глубокий вдох, совсем не похожий на освобождение. — Нашел, что искал? — подает голос парень с кладбища. И Сынмин возвращается в ад. — Нет… Не совсем. — Значит, узнал что-то полезное? — Чанбин поднимается на ноги, стряхивая складки с колен, и интересуется почти искренне. Сынмин бы даже поверил, если б не оказался в нужное время в нужном месте, уличив того в недосказанности. — Только то, что вы были правы и могилы Минхо тут и правда нет. Наверное… потому, что он пропал, но ни вы, ни госпожа Сим ничего мне об этом не сказали? С губ Со срывается нервный выдох, отдаленно напоминающий смешок. Секунда, равноценная тягучести размышлений. — А должны были? — взгляд под тенью вороньих прядей едва заметно смягчается. — Годы идут, а твоя привычка подслушивать чужие разговоры никуда не делась. Я же сказал, люди не меняются. Сынмин невольно чувствует укол совести, действие которого проходит быстро, когда взгляд цепляется за грубоватые черты Со, как за пазл, в котором не хватает всего пары фрагментов. — Мы с вами знакомы? — Ты правда не помнишь? — лишь добавляет замешательства. — Сын гробовщика. Мы с тобой… дружили в детстве. Я помог тебе тогда на мосту. Каждое слово лишь больше погружает в растерянность. Сынмин пытается вспомнить, однако видит перед собой только темные пятна. Незаполненные пустоты. И если память — пластилин, то его — застывшая глина. Кончики пальцев подрагивают, желая ухватиться за нити, ведущие в прошлое, но глаза — слепы, и остаются только ощущения. Ким не помнит этого лица, и все же что-то в нем кажется отдаленно знакомым, как образ из сновидения или выцветшая от солнца фотография. Как маленькая ранка, которую не видно, но она все продолжает саднить. Сынмин отрицательно машет головой: — Извините. И Чанбин уводит взгляд, точно бросает якорь. Плечи под курткой напряжены и стянуты сыростью; рука, уже привычно спрятанная в кармане, находит в нем что-то и после недолгих раздумий намеревается вытянуть наружу, однако в последний момент передумывает. В многоликой тишине Ким подмечает: качели перестали стенать. И неловкость паузы — вовсе не страшно, она ему не принадлежит, но он боится, что плохая память сейчас лишает его шанса на правду. — Так выходит… — начинает он с осторожностью, точно ступает по льду. — Вы знали Минхо? — Конечно. Я живу тут всю жизнь. Гранитный взгляд направлен куда-то сквозь, скулы напряжены, и мелькнувшая мягкость теперь кажется чем-то несуществующим, привидевшимся. — Тогда что с ним произошло? — в голосе погасшими мотыльками проносятся нотки отчаяния. — Я же вижу, вы знаете, просто скажите мне. — Зачем? — прищур Со приобретает орлиную строгость. — Потому что мне срочно надо его найти. — Да, это я уже понял. Но зачем? Сынмин закатывает глаза, раздражённо выдыхая. — Мне перед вами обо всем отчитываться что ли? — знает, что грубо, но даже у его терпения есть конец. — Просто скажите мне, что знаете и я отстану. Это же не так сложно, верно? Скажите хотя бы, как давно он пропал? А то, может, я ищу труп и даже не знаю об этом! Чанбин мрачнеет вместе с остывшими тучами, и эмоцию на лице не вычислить, не прочитать — очередная загадка на пути. — Погоди, то есть… — он на мгновение отрывает взор от Сынмина и, ведомый каким-то внутренним импульсом, медленно оглядывается. Ким следит за направлением его внимания и, игнорируя детали — черепицы крыши и спутанные ветви деревьев, цепляется за крест, жестоко пронзающий почерневшее небо. — Почему вы посмотрели на церковь? — резко спрашивает он, начиная тяжелее дышать. Чанбин оборачивается. Под воротом куртки дергается кадык, а волнение Сынмина не скроют даже петли шарфа. — Там что-то произошло, да? — он начинает подходить ближе, чувствуя как вместе с тем приближается к разгадке. — Чанбин? — впервые это имя звучит его голосом. — Что случилось с Минхо? Несмотря на внешнюю непоколебимость, зрачки Со неспокойно мечутся по лицу напротив. Он не говорит ни слова, отчего Сынмин обрастает лишь большими подозрениями. — Понятно, сам разберусь, — нервно бросает он и уже собирается покинуть площадку, когда Чанбин крепко хватает его чуть выше локтя. — Зачем оно тебе надо? — твердость голоса давит. — А зачем вы меня сейчас останавливаете? — не разрывая зрительного контакта кусается Ким. Он вырывает руку и уверенным шагом уходит с приютского двора, оставляя Со Чанбина и последние мгновения спокойствия позади. Ноги сами собой ведут его по тропе, дыхание становится громче, взгляд мечется по ширине дороги, путаясь в развилках событий. Почему он посмотрел на церковь? Почему Сынмин сам ни разу не задумался о ней? Она же все это время была под носом. Перед глазами цветет картина: Минхо, стоящий в проходе нефа, — все ещё ребенок, такой, каким последний раз его видел Ким; за ним — свет, не от ламп, не от свечей. Это бог. Сынмин боится этой встречи. Горло начинает стягивать липкостью воздуха. Где-то под сердцем зарождается тревога, но слушать ее больше не хочется. Найдена плешь на теле Истоши. Это подсказка. Сынмин чувствует правильность догадки самим нутром. Выходит на перекресток и, не дыша, подходит к крыльцу, останавливаясь всего в паре шагов. Взгляд упирается в ступеньки, и слышно, как неистово стучит в ушах сердце. «Трус» — звучит эхо десятка голосов. Вовсе нет. Откуда им знать? Сынмин никогда им не был. Проглатывая неизбежность, он поднимает глаза, и по лестнице позвоночника проходит незримый разряд тока. Голову, точно сломанный телевизор, заполняет шум. Церковь. Тело стягивают узлы, и стены больше походят на скалы. Они висят над ним мертвой грудой и, кажется, вот-вот раздавят. Расправить плечи больше не получается. Кислорода перестает хватать. Это не выход, это ловушка. Церковь. Она всегда была здесь. Возвышалась непоколебимой тенью и терпеливо ждала, когда выросшее дитя наконец вспомнит про нее. Она ждала распростертых объятий, но ее милый мальчик взирает на нее глазами, полными страха, и едва способен дышать. Вокруг безжалостно тихо, почти как тогда, и слышно только голос, но он не божий. Кто-то кричит. Грудь чувствует удары мокрых комьев. Глаза наливаются слезами. Могила. Сынмин садиться, касаясь ладонью холодной земли, хватаясь за шарф в попытке высвободить горло. Зажмуривается, не понимая, где заканчивается действительность и начинается кошмар, и чувствует, как смерть кладет свои костлявые лапы на плечи. Сознание тянет к земле и, кажется, больше не будет возможности проснуться. Это конец. Конец… Но в несмолкающих помехах появляется еще один голос. Другой. Голос четкий и ясный. Сынмин его уже слышал. — Эй, эй, — гремит он над ухом, опустошая легкие. — Дыши глубоко. Дыши, говорю. Ким бездумно следует указаниям, набирая в грудь воздух, и слепо хватается за руки, держащие почти на весу. — В лесу твой Минхо, слышишь? Пропал, еще когда был мальчишкой. И все! Это все, что я знаю. Ну, давай же, — тише. — Черт бы тебя побрал… На разгоряченной коже один за другим расцветают ледяные ожоги. Небо злится на что-то. Начинает накрапывать дождь. Сынмин цепляется за скользкую ткань куртки, возвращающую ему ощущение реальности, и дышит. Плечи дрожат под тяжестью собственных слабостей. Внутри ещё никогда не было так темно. А между тем снаружи — полдень. Над ними начинают бить колокола.

***

Овечка… Так почему же всё-таки она сбежала? Неужто внешний мир — мир пустой, подчинённый волчьим законам, злой — показался ей приветливее родного стада? Или, быть может, сбегала она не куда-то, а от чего-то? Тогда что с ней станет, когда после стольких лет, плутая в своих же следах, она вновь набредет на пастбище?.. И правда, глупая она какая-то. От себя-то никогда не убежишь.