По законам флаффного времени

Ему очень холодно. Зима в Олларии, снежная и морозная, застала Валентина врасплох. Он не успел даже купить какой-нибудь тёплый свитер под осеннее пальто. А когда с незнакомого номера до Вальхена дозвонились из госпиталя и сообщили, что у них в реанимации Джастин, стало не до того. Он докуривает вторую, медленно, то самого фильтра, не в силах заставить себя обернуться на стеклянные двери, ведущие в здание. В одной из палат на четвёртом этаже лежит брат. Просыпается на несколько часов в сутки, общается с Вальхеном через боль и морок от препаратов и падает в спасительное забытье, оставляя младшего наедине с собой искалеченным. Доктор Альмейда сказал, что первичное восстановление займёт месяцы, а реабилитация — годы. Что ходить Джастину суждено максимум с тростью… если вообще суждено. Валентин тушит бычок об урну-пепельницу. За шиворот пальто пробирается ледяной ветер. Он уже почти не обращает внимания на то, как немеют шея и уши, как больно рукам без перчаток. Куда холоднее там, внутри, от осознания, что автомобильная авария на безлюдном шоссе не случайна. Если бы рядом не ехали эти добрые Катершванцы, буквально вырезавшие Джастина из машины, кто знает, чем бы всё кончилось. Рука брата неживая. У живых пальцы хотя быть чуть тёплые, но Вальхен будто держит манекен. — Да ладно тебе, — полушепчет Джастин, — я же в сознании, говорить могу, видеть тебя тоже. А остальное мы с тобой решим, — он кривится от боли, и Валентин вместе с ним. — Ты только домой не возвращайся. Они знают, что ты ко мне каждый день ходишь. Проходу не дадут. Две попытки убийства подряд — это слишком. Вальхен сглатывает, трясёт волосами, отгоняя мерзотное чувство. — Я живу у тебя, ты же знаешь. Под предлогом заботы о Найери. Дымчатая пушистая кошечка — одна из двух причин, по которым он ещё всё не бросил. Её фото очень радуют Джастина, а тепло и мягкая шёрстка — самого Валентина. В первую ночь, оставшись в чужой квартире один, он в слезах прижимал кошку к себе, а та даже не вырывалась. Когда он выходит из палаты, людей в коридорах становится меньше. Часы посещения кончились, все едут по своим делам в тёплые дома, уютные бары, яркие торговые центры. Своих дел, кроме рабочих задач и горы неразобранных материалов из универа, у Вальхена нет. Он бредёт по коридору, уткнувшись в телефон для занятия мыслей. Говорящий ворон — отправить Рокэ; бесящийся в снегу оленёнок улетает Арно. Сообщение от матери — смахнуть, если ответит сейчас, точно сделает хуже всем… — Вы в запретной зоне. Придд проходит ещё пару шагов, прежде чем понимает, что обращались к нему. Поднимает глаза, растерянно оглядывая, как он думал, выход из здания. И не находит ни одной знакомой черты, кроме, разве что, доктора Савиньяка, реабилитолога, которому успел уже выесть мозги. — Действительно, — отпираться бесполезно, он правда зашёл не туда. И, судя по тому, что Вальхена тормознули, посторонним здесь вообще быть нельзя. Он пытается глянуть на Лионеля каким-нибудь не грубым взглядом и озирается в поисках указателей, но стены пусты. — Валентин, посмотрите-ка на меня, — просит неожиданно подошедший вплотную доктор, и Придд подчиняется. Не столько потому, что ему интересно очередное мнение о кругах под глазами и белом лице, сколько оттого, что нет сил перечить. Тёмный взгляд будто скальпелем разрезает Вальхена. — Если вы никуда не спешите, я бы очень хотел, чтобы вы сходили со мной на кухню и выпили крепкого сладкого тизана. А перед этим сказали, не кружится ли у вас голова. Фокусировать взгляд и впрямь с каждым днём всё сложнее. Лионель наверняка видел много таких — утомлённых и сонных, ведь случай Вальхена ещё не самый запущенный. За ним, по крайней мере, нет детей, о которых нужно заботиться, пока близкий человек при смерти. — Не так сильно, чтобы упасть, — отпираться бесполезно, и он выдаёт правду. — Если у вас есть дела, не стоит обо мне беспокоиться — до дома мне недалеко. Лионель смотрит на него как-то странно, как будто немножечко зло. Но понять до конца невозможно — лицом он владеет не хуже любого из Приддов. — Молодой человек, — вкрадчиво проговаривает врач, — вы только что признались доктору, что вам нехорошо. Теперь вы точно идёте со мной, и если после тизана и перекуса я удостоверюсь, что вас не сдует ветром под машину — я вас, так и быть, отпущу. С обязательством сообщить, что вы добрались домой в целости. Это наглость и попытка контроля, и в любой другой ситуации Вальхен бы гордо прошёл мимо, пообещав сообщить руководству. Но Савиньяк терпел и не отмахивался в первые недели, когда Придд ловил его в коридорах и тыкал в экспериментальные методы лечения, допытываясь, можно ли их использовать на Джастине. Они знакомы уже больше месяца — если бы Лионель хотел каким-то образом подкатить, он бы наверняка уже это сделал, с его уверенностью, непоколебимостью и приказным тоном… А ещё Вальхен просто устал. И правда очень, очень хочет горячего тизана и есть. Даже если неуютно принимать подобную помощь от далеко не близкого человека. В комнате отдыха для персонала никого — возможно, это просто отдельная, для начальства. Валентин позволяет себе осмотреться в тёплом помещении с мягким освещением и большим столом. Выглядит лучше, чем одинокая чужая квартира, и от этого осознания хочется кричать. — Чёрный? Зелёный? Фруктовый? — интересуется Лионель, и Придд вздрагивает, не контролируя себя. Он глупо смотрит на доктора, а доктор — на него, давая время шестерёнкам в чужой голове прокрутиться. — Любой, — выдыхает Вальхен, очень надеясь, что его поймут. Лионель понимает. Без лишних слов щёлкает чайником, разрывает бумагу чайных пакетиков, а затем лезет в холодильник и достаёт запакованный сэндвич. — Вы говорили про перекус. Не стоит. Снова тот взгляд из коридора, слегка раздражённый. Савиньяк смотрит в глаза Валентину, закидывая еду в микроволновку. — Я бы предпочёл, чтобы к концу лечения вашего брата одним из пациентов не стали вы, — его голос неожиданно мягок. — С вами давно пора провести беседу, Валентин. Вы имеете полное право послать меня к кошкам, но обещайте хотя бы послушать, — он дожидается кивка от уже повесившего шарф и пальто Придда и лишь затем продолжает: — Вероятно, вы не задумываетесь об этом, но Джастину нужен сильный брат. Я не призываю вас натянуто улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Но вам обоим будет хуже, если тот, кто пока крепко стоит на ногах, сляжет с переутомлением. Это уже не наглость. Лионель охуел. Но Вальхен устал настолько, что лишь молча опускает глаза и садится за стол. — Вы правы. — Я рад. Кипяток разлит по чашкам на глазах Валентина, прямо перед ним. Сэндвич, всё ещё упакованный, но уже на тарелке, стоит рядом. Кристальная честность, очевидные предосторожности — от любого другого это бы выглядело зарабатыванием очков, но Лионель действует искренне, потому что так привык. Тизан выпивается почти залпом. Сэндвич съедается медленнее, но сильно резвее, чем любая еда в последнее время. Савиньяк на него очень вежливо не смотрит, листая что-то в телефоне. — С меня ответная любезность, — тихо обещает Валентин. Голод прошёл, холод отступил, и теперь наконец проявилась неловкость. Он понятия не имеет, с чего вдруг крутой доктор решил помочь родственнику пациента, а оттого не понимает, как себя вести. Раздаётся смешок. — Мне хватит того, что вы напишете, что благополучно добрались, — улыбается Лионель, и его лицо, мягкое, доброе, вдруг топит что-то внутри, а глаза больше не кажутся режущими. — И да, только после этого я покажу вам кое-что, с некоторой вероятностью способное поставить на ноги Джастина. — Это шантаж, — легко соглашается Валентин, промакивая рот салфеткой. — Но сделка выгодная. И, дабы уверить вас в её честности, я живу у Фабиановой площади — можете засечь, сколько дотуда ехать на метро. — Не вызовете такси? — Не вызову. Лионель хочет сказать что-то ещё, это видно по безотрывно сверлящим глазам и напряжённым губам. Но лишь улыбается на прощание, за что Валентин ему благодарен. Обмороженные руки нельзя ставить под кипяток. Замёрзшее сердце стоит отогревать постепенно. И Лионель, кажется, начал.