Константин Рихтер, к вашим услугам

Кое-как оттерев живот от спермы одеялом, я встаю и бреду по теодоровой квартире, сам не зная куда. Первым натыкаюсь на туалет и с удовольствием отливаю, опершись предплечьем о стену, чтобы не шататься, но потом все равно с матами оттираю от капель сиденье унитаза. Мою руки и лицо, долго смотрю на себя в зеркало. Я бледен, глаза запали, волосы слиплись от пота. Что там вчера говорил про секс? Кто тебя сейчас захочет? Придурок. Открываю дверь и долго стою на пороге. Теодор просил его разбудить, но я совершенно не хочу снова с ним сталкиваться, ощущать мерзкий взгляд и отбиваться от заботливых рук. Кажется, мне вообще стоит уйти. Прямо сейчас. А потом отправить ему небольшую сумму на счет в качестве благодарности. Да, так и нужно сделать. Так и сделаю. Вот только… Я все еще двух шагов не могу пройти ровно. И я не одет. Не то чтобы я стыдился своего тела, но полиция не оценит… Ладно, глупая шутка. Где тут вообще шутка? Кретин. Ой, завались… Выхожу в гостиную, оглядываюсь. Передо мной две закрытые двери. Одна из них ведет в спальню, но какая? Пробую ту, что дальше от гостевой комнаты, почти у самой входной двери, и сразу понимаю, что ошибся. Это кабинет. Кажется, обычный — книжные полки по стенам, тяжелый письменный стол, небольшой диван справа от двери. Уже хочу выйти, но что-то привлекает мое внимание. Сначала я сам не понимаю что, но потом до меня доходит. Все книги на полках справа с черными корешками. Многие из них ветхие, готовые уже рассыпаться. На большинстве нет названий. Подхожу ближе, чтобы получше рассмотреть, и натыкаюсь взглядом на листы бумаги на столе. Это не просто заметки университетского профессора — это пентакли и пентаграммы, как те, что рисовала Лилит перед коронацией. Рядом — подписи: «Он придет, если призвать в полночь?», «Нужна жертва» и «Его нужно сразу запечатать, иначе…» — и дальше неразборчиво. Мне становится смешно. Наш профессор, оказывается, оккультист, причем самого низкого пошиба. Какие жертвы, какая полночь? Просто заведи разговор в баре с демоном, отсоси ему, и не нужно будет резать кошек на перекрестке. Перед тем как уйти, я замечаю рядом с листами перстень с гербом — что-то масонское, только без циркуля: круг, буквы на латыни. Пф, ясно. Тайные общества, золотые маски, оргии… Или как там было у Кубрика?.. Где-то в шкафу явно должен висеть черный плащ с капюшоном. Какая пошлость! Посмеиваясь, выхожу обратно в гостиную и закрываю дверь. Уже хочу открыть вторую, но вдруг она распахивается сама. На пороге стоит заспанный Теодор в серой с белыми окантовками по швам пижаме. Серьезно? Сначала шейный платок, теперь пижама. Не хватает только ночного колпака… Обводит меня взглядом с головы до ног и говорит: — Секунду. Уходит вглубь комнаты и через полминуты возвращается с точно такой же пижамой. — Оденьтесь, пожалуйста. Так и подмывает спросить «А вы стесняетесь?» или «Вы что, голых мужчин не видели?», но я не буду. Пожалею бедняжку. Вдруг в его страшном и ужасном ордене запрещено смотреть на чужие члены при солнечном свете. Мне снова становится смешно. И это он что-то имел против анархистов? Мы хотя бы не краснеем при виде членов. Впрочем, за каждого отвечать не могу. — Почему вы смеетесь? — озадаченно. — Кое-что вспомнил. Не важно. — Качаю головой, приподнимаю пижамную куртку и беру из его рук только штаны. — Этого мне хватит. Спасибо. Теодор вздыхает так тяжело, что мне на секунду снова становится его жаль, но я давлю в себе это чувство. Ничего, потерпит. Я тут ненадолго. Дохожу до кресла, сажусь и медленно надеваю штаны, а Теодор идет на кухню. Кричит оттуда: — Я приготовлю яичницу. Будете кофе? О, у нас тут еще и ресторан. Прекрасно. — Буду, — бурчу едва слышно Бреду следом, сажусь на ближайший к выходу кухонный стул. — Так будете? — Оборачивается ко мне от плиты. — Я же сказал: буду! — отвечаю раздраженно. Меня бесит в Теодоре все. Даже то, что он не услышал из другой комнаты мое ворчание. — Хорошо. — Реагирует спокойно, как будто все так и должно быть. — Можете… — Снова оборачивается, кидает взгляд на мои руки, а затем отворачивается. — Не важно. Я все сделаю. Да уж пожалуйста! Я сейчас даже стакан воды не могу себе налить… Смотрю на свои ладони. Пальцы распухли и дрожат, синяки расцвели и налились цветом за… А сколько прошло? Я не помню. День, два? Может, неделя? Я понятия не имею, какой сейчас день. С одной стороны, я так и хотел. Дергающая боль каждые пару секунд напоминает, что я все эти заслужил. С другой… Возможно, меня бесит не сам Теодор, а необходимость… На столе, словно сама собой появляется тарелка ароматной горячей яичницы. Желудок сразу стискивает голодом, но к горлу подкатывает тошнота. Руки начинают трястись еще сильнее. Мне мерзко от одной мысли, что сейчас придется положить в рот, прожевать и проглотить хотя бы маленький кусочек, однако… Руки быстрее моих мыслей. Я неловко прижимаю вилку большим пальцем к ребру ладони и начинаю торопливо есть, давясь кусками яичницы, разливая по тарелке желток. Быстрее, быстрее, быстрее… Боже, я так голоден, так… — Сколько же вы не ели… — Слышу, словно сквозь мягкую подушку. Кидаю взгляд исподлобья и вижу Теодора, замершего с вилкой в руке. Он снова смотрит тем самым взглядом, но сейчас мне все равно. Я продолжаю глотать куски, почти не жуя, только мычу в ответ что-то несвязное, похожее на «Не знаю». Теодор встает, отходит на пару минут, а затем возвращается и подпихивает ко мне на тарелку еще какой-то бутерброд. В другой день я бы обматерил его, Теодора, но сейчас не протестую. Неловко сжимаю бутерброд обеими руками и, роняя крошки, съедаю все до последней корочки хлеба. Тянусь к трубочке в кружке кофе, выпиваю сразу половину и откидываюсь на стул. Вместе с сытостью на меня наваливается смертельная усталость. Ненавижу есть. Надо было себя остановить… Слабак. Мразь. Недоносок. — Я хотел бы извиниться. — Теодор только сейчас приступает к еде. Медленно и аккуратно отрезает маленький кусочек и кладет себе в рот. Не… жрет в отличие от меня, а чинно ест. Он бы понравился моей маме. — Кажется, наша ссора усугубила ваше состояние. Простите, я так и не понял, из-за чего она произошла, но… видимо я сказал что-то не то. Впредь я буду внимательнее. Слушаю его, но почти не слышу. Слова долетают через защитный слой вялости и сытости. — Не извиняйтесь. — Хочу сказать, что мне все равно, но, кажется, нормальные люди так не говорят. Что вообще сказал бы нормальный человек? Он бы не попал в такую передрягу, как ты, придурок. — Она… не усугубила. Со мной все нормально. Теодор поднимает одну бровь. — Как часто с вами происходят такие… приступы? — Раз в полгода, раз в год, — отвечаю, глядя в потолок. Речь звучит немного нечетко, потому что мне лень шевелить губами. Слышу какой-то задушенный звук, смотрю на Теодора, но тот так низко наклонил голову над тарелкой, что лица не видно. — Вы обращались к специалистам? Сказать ему? Ну давай, раз уж ты рассказал в с е. Что тебе еще скрывать? Ебаный болтун. — В детстве родители… отдали меня в специализированное учреждение. Мне стало хуже. — Улыбаюсь. Вспоминаю влажные руки врача. Смешно, что даже в больнице я получил не помощь, а член. Видно такова моя судьба… — А во взрослом возрасте? — Уже не ест, просто пялится в стол, как истукан. Хочется пощелкать перед его носом пальцами, чтобы он отмер. Но я не буду. Я же не Вельзевул. — Нет. Зачем? Я умею справляться с такими… как вы их называете, приступами. Просто этот вышел из-под контроля. Почему-то… И правда: почему? Я должен был отсидеться один в квартире, а вместо этого оказался на кухне какого-то масона, который в свободное время с друзьями играет в пентаграммы и призыв чертей. Бред… — Умеете справляться, — эхом. Наконец поднимает голову на меня. — Вы так и не вспомнили, как пришли ко мне? — Нет. — Вяло мотаю головой. — Последнее, что я помню: балкон. Стоял и готовился прыгнуть. — От этого воспоминания тоже пробивает на смех. Человечек в машине был такой маленький. Вот была бы умора, если бы я его случайно зашиб. — А потом… темнота. И… вы. Как я вообще нашел его дом? От меня до него пешком около часа или даже больше. Как я… Может, я все же взял такси? Кто бы согласился меня везти в таком состоянии? — Вы хотели… убить себя? — спрашивает таким похоронным голосом, что мне становится еще смешнее. Ну такая трагедия, я не могу. Господи, какой фарс… — Да, — едва не фыркаю от смеха. — Я всегда хочу. Просто иногда чуть больше. — В вашей ситуации… Понимаю… — Медленно поднимает вилку, а затем снова кладет ее на стол. Ой, блядь, да засунь ты в жопу себе это понимание! Пока Теодор молчит, явно что-то обдумывая, я слепо шарю взглядом по кухне. Так хочется на него сорваться, но… Все же… Может быть… мне… Все же он тёплый. Тогда, когда он держал меня, не давая упасть, он… — Как вы выбрались? — Берет в руку нож, отрезает еще кусочек, помогая себе вилкой. Надо же, наконец-то прорезался аппетит!.. — Вы так и не рассказали, как Вельзевул вас отпустил. Или этого вы тоже не помните? — Почему же, помню. Меня спасла… — Блядь, я только сейчас вспомнил. Я же бросил девчонку. Мне пиздец. — …Лилит. Проблема в том, что я ее выгнал. — Выгнали? Откуда? За что? — Она… — Пыталась вести себя, как вы, но не была… — Честно говоря, я и сам не знаю. Мне было… не очень хорошо, а ее было слишком много. — Усмехаюсь. — А еще она похожа на мою сестру… — Сестру? Ваша сестра тоже… — Лицо вытягивается от понимания, словно резиновое, куксится, плющится, в какую-то болезненную гримасу. Он так мило реагирует. А если рассказать ему, как однажды отец пригласил своих друзей? Или, как я почти весь день провел с его членом во рту? Потому что ему захотелось. Потому что он мог. У меня еще много историй… Но я ограничиваюсь лишь: — Да, моя сестра т о ж е. — Надо его отвлечь. — Могу я задать личный вопрос? — Да, да, конечно, — отвечает рассеянно. Откладывает нож и вилку и отодвигает тарелку. Я совсем испортил ему аппетит. Как жаль. — В каком ордене вы состоите? Распахивает глаза, смотрит на меня шокировано и удивленно. Боже, если это такая невероятная тайна, нужно было прятать ее получше. — Откуда вы узнали про орден? — Зашел… не в ту дверь. — Усмехаюсь. — Вам стоило бы запереть кабинет или повесить табличку. «Константину Рихтеру вход воспрещён». О, тогда бы я точно вошел. Из чувства противоречия. …Но лучше бы он вошел в меня. В спальне. Медленно, глядя в глаза, сжимая бедра до красных следов от нетерпения… Стоп. Откуда эта мысль? Нет, нет, нет, все, хватит, выкинь это из головы! Мнет уголок тканевой салфетки, жует губы. Вскидывает на меня взгляд. — А в какой организации состоите вы? Не думайте, что я не навел справки… Нет… Нет, сука, нет, блядь, нет! Не может быть! Как он узнал? Он не мог нагуглить, не мог… Глаза мгновенно застилает красная пелена злости. Меня всего трясет, кровь приливает к лицу. Хочется вскочить, вскинуться, прижать его к стене и вытрясти, выбить все подробности, но… Сил хватает только на то, чтобы схватиться искалеченными руками за край стола и податься вперед. — А вы наводили справки до того, как я вам сосал, или после?.. — шиплю, словно рассерженный гусь. Сейчас я бессилен, слаб и не пугаю даже самого себя. Все это бравада. Ты ничего ему не сделаешь. Если сейчас дверь снесет отряд черных людишек в шлемах, ты спокойно пойдешь за ними. Потому что ты немощен. И ты это заслужил. — После. — Смотрит спокойно, изучает мое лицо и… наконец-то в его глазах нет этой мерзкой сочувственной поволоки. — Вы в розыске. Фыркаю и откидываюсь на спинку стула. Ладони начинают пульсировать. Отпускаю столешницу. — В двух странах. Не в этой. Бежать, бежать, мне нужно бежать прямо сейчас. Если не могу ударить — бежать. Но… А есть ли смысл? Если он уже донес, то меня найдут. Я не успею. Не успею… Ничего не… — Странно, что не объявили в международный, — говорит все так же спокойно, но в голосе слышится ирония. Шутник, блядь. — Действительно странно, — отвечаю ему в тон. Продолжаю еще более ядовито: — Так что, группа захвата уже на пороге? Сдадите меня сейчас, или я успею допить кофе? — Успеете. — Усмехается и встает. Медленно собирает тарелки, выбрасывает недоеденную яичницу в мусорку. — Если бы я хотел вас сдать, уже бы сдал. Как видите, я знаю давно, но вы все еще на свободе. — Прислоняется к кухонному гарнитуру, скрещивает руки на груди. — Так что за организация? Только честно. Он что, не читал газет? Не верю. Или это какой-то психологический прием? Долго смотрю ему в глаза. Он прав. Если бы хотел, уже сдал бы. Уже сдал бы… Уже сдал… Выходит мне остается… Что, довериться ему? Жить надеждой, что он не поднимет трубку, когда я его окончательно достану, и не совершит один маленький коротенький звонок?.. Подстроиться? Покориться? Быть таким, как он хочет, чтобы не рисковать?.. Это я умею. Это я… — Черная буря. Так мы назывались. Вы, наверное, о нас слышали. — Если он скажет «Нет», я буду оскорблен. — В свое время мы часто мелькали в СМИ… — Конечно, слышал. С десяток терактов… — О, это только самые крупные. Было больше… всего. — Улыбаюсь, но в груди колет иголками. Мы сделали так много, а теперь… — Не сомневаюсь, — сухо. — Так в чем был смысл? И скольких вы убили лично? — Я никого не убивал. — С улыбкой развожу руками. — Л и ч н о. А смысл… — Хмыкаю. Смысл, блядь… — Человечество — болезнь. И нужно помочь Земле излечиться… — Оставив только избранных — то есть вас, я полагаю? — сочится иронией. Она стекает с губ и оставляет черные потеки на подбородке. — Нет. — Внимательно наблюдаю за его лицом. Хочу насладиться эффектом. — Не оставив никого. В том числе и избранных. Ни одного человека. — Ах да, вы же хотели… — Он не удивлен, не меняется в лице. Бесит! — И что же, вы… отошли от дел? — Нас посадили. Почти всех. Верхушку, кроме меня, сняли одним махом. — Я помню тот день. Страшный и черный. У меня как будто бы вырезали сердце. Если бы я не уехал к родителям… — Мне просто повезло. Горло скребет и стискивает. Нет, блядь, сука, даже не думай, не смей, не расклеивайся, не раскисай! Не распускай нюни! Ты не плакал тогда, не будешь и сейчас! Ты вообще не имеешь права плакать, понял? Ты не баба! — Ясно… — Замолкает, глядя в окно за моей спиной. — Тогда будет честным ответить откровенностью на откровенность. — Вздыхает, смотрит куда-то вниз. — Мы — Conventus Circuli Invisibilis, Ассамблея невидимого круга, — небольшое общество университетских преподавателей и студентов, которые… хотели выйти за границы современной науки. — Пожимает плечами. — Как и многие до нас, впрочем. Мы практиковали разные ритуалы и в итоге нащупали нечто, что не смогли нащупать другие. И это нечто привело меня в тот бар на встречу с дьяволом, а дальше… — Поднимает взгляд на меня. — …вы уже знаете… Ну да, знаю. Рассказал все, не рассказав ничего. Но я даже не понимаю, что у него спросить. Да и нужно ли спрашивать? Какое мне дело до собрания выживших из ума профессоров и пары прыщавых студентов? Странно только, что именно они… — И как же вы нащупали… это «нечто»? — Рисую в воздухе кавычки. — Я умер. — Улыбается так же, как и я с десяток минут назад. — Попал в автомобильную аварию и пережил клиническую смерть. Однако, в отличие от большинства, запомнил больше, чем тоннель, ведущий к свету. Меня что-то смущает в его рассказе, но я не понимаю что. Ну, кроме того, что это типичная история сумасшедшего эзотерика, окончившаяся неожиданной удачей. Если мы с ним оба не сошли с ума и демоны нам не привиделись в галлюцинациях, конечно… — Ясно… — отвечаю ему в тон. Расспрошу позже. Или обшарю кабинет, если представится такая возможность. Зря я не рассмотрел книги и документы на сто… — Кого вы хотели призвать? Я видел ваши записи на письменном столе. — Не поверите. — Усмехается. — Вельзевула. Владыку мух. Мух? Не видел рядом с ним ни одной. — Могу дать вам его адрес. Хотите? — Уже нет. — С улыбкой качает головой. Несколько секунд молчит, а затем, кинув на меня долгий взгляд, добавляет невпопад: — Вам нужно отдохнуть. Хочу начать спорить, но понимаю: он прав. Разговор вытянул из меня последние силы. Мне сложно даже сидеть на стуле, не то что отвечать. — Да, я… — Медленно встаю, стараясь одновременно не упасть и не хвататься за стол или спинку стула. Наверное, нужно что-то сказать? Поблагодирить за завтрак и… за все остальное… — Спасибо… — почти шепчу. — Не за что, — отвечает Теодор и спокойно кивает. Покачиваясь, дохожу до комнаты и падаю на кровать. Голова мутная, хочется спать и ходить кругами одновременно от какого-то странного напряжения в руках и ногах. Я — словно сжатая пружина, вот только сил распрямиться у меня нет. Все же Теодор… странный. Так же, как и его Ассамблея. Почему… Зачем… На кой черт им нужен был именно Вельзевул? Почему сейчас? Неужели они, как и я, хотели… …Мне снится первое собрание Черной бури. Первое, после того как я перестал быть шестеркой и вошел в первый круг. Лара и Артур сидят в креслах, а мы — вокруг. Рядом со мной — Винсент, по правую руку… черт, как же его звали? Не помню. Он погиб при задержании после взрыва… кажется одного из офисов. Да, вроде бы так. Лара что-то говорит, говорит, рассказывает о новом деле, но неожиданно все меняется. Мы уже не сидим в кругу — напротив, мы все рядом, друг на друге, обнаженные и потные. Моя голова между ног Лары, и я ласкаю языком ее клитор, провожу кончиком между малых половых губ. Она изгибается, вскрикивает, но тут кто-то хватается за мои волосы и запрокидывает голову назад, а затем сует в рот член. Открыв глаза, я вижу Артура, и тихо постанываю от удовольствия. Я бы хотел, чтобы он так сделал в реальности прямо сейчас, я бы так хотел, чтобы он снова был… Кто-то громко стучит в дверь. Я резко сажусь на постели, мычу что-то невразумительное, среднее между «Да?» и «Кто?», и в этот момент она распахивается. На пороге стоит Виктор.