Константин Рихтер, к вашим услугам

Я застываю, словно тело в одну секунду исчезло. Меня нет, остались только глаза, которые мечутся по лицу Виктора, его плечам, груди. Откуда… Почему… Как он… — Пожалуй, оставлю вас… — долетает откуда-то издалека голос Теодора, Виктор заходит внутрь, и дверь за ним, точно сама собой, закрывается. Прислоняется спиной к косяку и скрещивает руки на груди. Смотрит тяжело и строго, глаза ввалившиеся, как будто он не спал несколько ночей. — Ну и что ты тут устроил? — спрашивает ровно, без раздражения или злости. Я? А впрочем… да, действительно, я устроил. Выдумал себе драму и страдание. Отец бы сказал мне ровно то же самое. — Это… — Тело постепенно начинает проявляться из небытия. Я уже чувствую плечи и шею. В груди обозначает себя острая круглая дыра, чье существование я пытался не замечать с того момента, как вылетел из его подъезда. — …просто небольшой нервный срыв. Ничего серьезного, — лепечу и сам слышу, что звучу слабо, не по-настоящему. Фальшь в каждом звуке… — Ну да. — Отлипает от косяка, подходит к кровати и садится. Он сейчас такой большой, такой… Или это я вдруг стал маленьким? Но нет, нет, вот же, он гораздо больше меня, гораздо сильнее, шире в плечах, выше… — Покажи руки. Мгновенно поворачиваю ладони вверх и сам смотрю на уродливые синяки и красные полосы, покрывающие кожу. Они выглядят… красиво. Мне по крайней мере нравится. И боль… Виктор склоняется, едва не задевая носом кончики пальцев. Долго смотрит, изучает линии, сгустки крови, оттенки цветов… — Видишь, ничего такого… — Издаю глупый смешок. Господи, зачем ты это сказал? Что за чушь? Кретин. — Где еще? — Выпрямляется и вперяет в меня дула зрачков. Мы что, на допросе? Нехотя поворачиваюсь на живот, приспуская штаны. Пару мгновений лежу, а затем снова сажусь. Виктор ничего не говорит, даже, кажется, не дышит. Секунда — и мою щеку обжигает боль хлесткой пощечины. — Даже не думай выкинуть подобное еще раз. Ты меня понял? — Он спокоен, только наставленный на меня указательный палец слегка дрожит. Машинально хватаюсь за щеку и вжимаюсь в спинку кровати. Почему ты дрожишь? Разве он не прав? Прав во всем. Он заботится о тебе. После всего того дерьма, что ты ему наговорил. Ты должен быть ему благодарен. За то, что он пришел, за то, что тратит на тебя, кретина, свое время, за то, что простил. Простил ведь? Правда же простил? — Понял, — произношу одними губами. — Прости… меня… До чего ты опустился… Умоляешь о прощении. Какой же ты жалкий… Может, встанешь на колени и отсосешь ему? Я бы… Это было бы… справедливо… Смотрю, точно зачарованный, на его пах и представляю, как опускаюсь на колени, а он входит в мой рот огромным членом. Растягивает губы, давит на язык, а потом… проникает глубже, еще и еще. Боль распространяется по всему телу, заглушая подергивания в ладонях, но я терплю, я принимаю, и вижу улыбку на его лице. Я даю ему то, что он хочет. Я наконец-то в состоянии это дать. Я больше не бесполезен. Я… — Иди сюда, — почти приказ, и я подчиняюсь. Виктор раскрывает объятия. Я мгновенно подаюсь вперед и обнимаю его в ответ. От прикосновения к его плечам и щеке враз обретаю оставшееся тело. Ощущаю руки и ноги, член, напрягшийся от тепла, и быстро забившееся сердце. Оно трепещет в груди, поет, славословит, и в голове становится так легко, так пусто, так… Может быть, это радость? Я не знаю. Просто чувствую, что не хочу уходить, не хочу отстраняться, жажду впечататься в его тело, слиться с ним, чтобы подольше… Он тянет мою руку вниз и прижимает к своему паху. Сквозь резко прошившую кисть боль я понимаю, что у него стоит. Это… Ну да. Логично. А почему у него не должно стоять, Константин? Радуйся, что ты ему нравишься даже заспанным и с грязной головой. Он хочет тебя. Это комплимент. Ты должен быть благодарен. Снова. — Поможешь? — шепчет. — Я скучал… — Руки… — выдыхаю сквозь зубы, и он тут же выпускает мое запястье. — Точно, — говорит, почти касаясь губами щеки, но не целует. — Ну, у тебя же еще остался рот… — Большим пальцем прослеживает очертания моих губ, настойчиво просясь внутрь. Я обхватываю первую фалангу и обвожу ее языком. Все так, как ты хотел, как ты только что представлял. Давай, докажи, что ты чего-то стоишь, ну же!.. Тяжело сползаю вниз, на пол, и там меня уже встречает его член. Виктор придерживает его рукой, направляет, целясь мне в рот, словно на стрельбище. Чувствую себя мишенью, в которую скоро прилетит снаряд и взорвется, разворотив полчерепа. Впускаю внутрь головку, заглатываю глубже, еще глубже и сам давлюсь от своей настырности. Ну давай, блядь, расслабь горло. Вспомни, как это делают в порно — легко и быстро. А с тобой что? Почему ты не можешь? Слабак. Он уйдет и будет прав. Зачем ты ему такой нужен? Поднимаю руку, чтобы обхватить ствол, но ладонь быстро обжигает огнем. Это будет сложно. Втягиваю щеки, чтобы создать во рту вакуум, наклоняю голову при каждом движении так, чтобы головка проезжалась по нёбу, но… этого мало, мало, совершенно недостаточно. Снова пробую взять глубже и на этот раз закашливаюсь. — Не торопись, — шепот откуда-то сверху. Виктор гладит меня по голове и водит рукой по собственному члену, пока я стараюсь отдышаться. Я не понимаю, почему он меня простил. Что такого сказал ему Теодор? Как привел сюда? Как нашел номер? Почему… Виктор фиксирует мою голову рукой и входит, толкается внутрь, едва слышно постанывая. Поднимаю на него глаза и вижу, что на меня он даже не смотрит. Пялится куда-то в пустоту на другой стене. Может быть, тоже видит точку? Да нет, вряд ли… У меня начинает ныть челюсть и спина, шея перенапрягается от неудобного положения, но я не двигаюсь, смиренно принимая все, что смогу вместить. Языком глажу головку и ствол, стараюсь сжать губы, чтобы ему было приятнее, но из-за размера получается плохо. Виктор ускоряется, запрокидывает голову, кровать начинает поскрипывать от каждого его толчка. Головка с силой ударяется о сомкнутое горло и, кажется, когда все закончится, у меня будет синяк еще и там. Я терплю боль из последних сил и уже хочу сдаться, но тут Виктор кончает, войдя так глубоко, как только может. Давлюсь спермой, кашляю, глотаю. Она горячая и вязкая, от нее сушит, словно я не пил несколько дней. Он отпускает меня только откашляться, а затем тоже сползает на пол, садится на корточки, и снова тянет к себе. Говорит так серьезно, что у меня начинает свербить в основании черепа: — Мы с Теодором решили, что тебе лучше пока что пожить у него. Я буду тебя навещать. — Гладит по щеке и тут же встает. А как же… А я?.. — А сейчас — отдыхай. — Ладно… — С трудом поднимаюсь и ложусь обратно на кровать. Мне почему-то очень холодно. Накрываюсь одеялом, но это не помогает. Меня бьет озноб. Виктор кидает на меня последний взгляд и выходит, аккуратно прикрыв дверь. Значит, не простил. Я пока что не достоин… «ответной услуги». Понятно… Ясно… Сука, член стоит как каменный, а я даже подрочить не могу! Пытаюсь напрячь бедра или потереться о матрас, но не помогает. Становится только хуже. Челюсть ноет теперь вместе с руками, в горле першит. Хочется пить, но я не могу выйти. Вдруг Виктор еще там? Я почему-то не хочу его сейчас видеть… Слышу хлопок двери, а через полминуты стук и глухое: — Константин, могу я войти? Сажусь, приглаживаю волосы и накрываю пах одеялом. Ебаный Теодор. Как он невовремя!.. — Да! Медленно приоткрывает дверь и втекает в щелку, словно, если распахнет ее, меня сдует. — Как все прошло? — Проходит внутрь и сразу садится на кровать. Оглядывает мое лицо, точно что-то ищет. Что ты собираешься найти? Подтверждение моей слабости? Так тут даже присматриваться не нужно, сразу видно… Все сразу видно… — Нормально… — Нормально? — Вздергивает бровь. — Так вы… — А вы не подумали, что стоит спросить, прежде чем приводить кого-то? — выпаливаю с такой злостью, что начинают болеть скулы. Слова выходят из меня толчками, точно кровь из глубокой раны. — Я что, обезьянка в клетке? Может, еще будете брать деньги со всех желающих? — С каждым словом становится теплее, и под конец мне уже хочется скинуть одеяло, даже несмотря на стояк. Теодор спокойно выдерживает бурю, рассматривая мое лицо, а затем спрашивает как будто невпопад: — Что вы почувствовали, когда увидели Виктора? А что я мог почувствовать? — Шок. — А после? — Какая разница? — сквозь зубы. Что он хочет услышать? Что за тупые вопросы? Что за ебаная майевтика?! Хочешь знать, что я чувствую сейчас? Злость и желание подрочить. Это ты хочешь услышать? Не дождешься. Получишь полностью противоположное. Цежу сквозь зубы: — Радость. — Вот именно. — Теодор кивает так весомо, как будто я не сказал только что какую-то чушь, чтобы его позлить. — А еще, наверное… — Окидывает меня оценивающим взглядом, подбирая слова. — …тепло в груди? Желание быть ближе? Ну… В самом начале — да… — И что? — Смотрю на него угрюмо. Он снова меня бесит. Иррационально. С головы до ног. — А то, что Виктор дает вам… положительные эмоции. Которых в вашей жизни, уж простите, не так много. — Объясняет неторопливо, спокойно, убаюкивающе. — И я решил, что сейчас они вам нужны как никогда. Ну да, у меня от этих положительных эмоций до сих пор болит челюсть. — И что помешало вам спросить, хочу ли я получить эти положительные эмоции? — То, что вы ответили бы «Нет». — Усмехается. — Откуда вы знаете? — Зеркалю усмешку. Тоже мне, психолог местного разлива! Делает вид, что читает меня, как открытую книгу. Чушь. Это невозможно. — Вы сами об этом рассказали. — Разводит руками. — Тот, кто сбежал от лю… от признания вряд ли сам пойдет на контакт. Скорее будет избегать его всеми способами. Даже находясь при смерти. Бред. Какой же бред. Это… Это… Ладно, признайся хотя бы сам себе. Он прав. Если бы он предупредил, ты бы устроил истерику, но не позволил Виктору прийти. …Может быть, так было бы лучше? Он хотя бы тебя не ударил… Ой, тебе влепили пощечину и заставили отсосать. Не делай из этого трагедию! Стоп, нет, не заставили. Ты сам этого хотел. Помнишь? Ты хотел и представлял в красках, еще до того, как он тебя коснулся. Да. Да. Точно. А то, что не дал тебе кончить в ответ — так ты заслужил. Все честно. Он обошелся с тобой так, как ты того заслуживаешь. …И тем не менее я ведь и правда был рад. В самом начале. Что-то так затрепыхалось в груди, закружилась. Даже на секунду появились силы. Показалось, что убивать себя совершенно не обязательно. Правда всего лишь на секунду. До того, как он положил твою руку на свой член, но… было ведь! Было. Если так сложится и дальше, то… может быть, тебя хватит наконец на то, чтобы довести план до конца. Виктор станет топливом, которое приведет тебя по прямым рельсам к щелчку. Ну разве не красиво? Красиво. Да, да… И я посвящу этот щелчок ему. Исчезновение всего мира — одному человеку. Раньше хотел отцу, но теперь… Это тоже… красиво. Вот только… — Что мне делать с этим признанием? — спрашиваю негромко, глядя куда-то вниз, на складки одеяла. — А вам нужно что-то с ним делать? — спрашивает мне в тон. — Варианта, пожалуй, два: либо признаться в ответ, либо… обсудить, сказать, что ничего не чувствуете, но… — снова — осторожно, боясь взрыва. — …вы ведь чувствуете… Чувствую? Что я чувствую? Раздражение? — Не любовь. — Мотаю головой. Я не знаю, как она должна ощущаться, но точно не так. Не так, совершенно не… — А что же? — Чуть подается вперед, опираясь рукой о матрас, пытается заглянуть мне в глаза. — Что для вас вообще любовь? Какой глупый вопрос. Почему мы вообще это обсуждаем? Уже второй раз. — Ее не существует. Это просто… химия, процессы в мозгу — не больше. — Если чувство имеет физиологическую основу — не значит, что его не существует. Ровно наоборот. Выходит, что любовь материальна, ее можно увидеть, исследовать, экспериментально проверить… — Оглядывает меня и снова садится ровно. — Любовь многогранна. И имеет столько же дефиниций, сколько существует людей, способных ее испытать… — Я — не способен. Я же не какой-нибудь… — Почему вы так решили? — Потому что… — Потому что я нормальный. Нормальные люди не испытывают таких чувств. Так было всегда, сколько я себя помню. — …это ненормально… — Любить? — от удивления даже повышает голос. — Это самая нормальная вещь на свете. Все люди любили. Хотя бы раз. Удивленно таращусь на Теодора, а тот — на меня. Кажется, такое уже было. Так вот, почему он так спокойно рассуждал о любви. Он считает, что это нормально. Он думает… В моей семье слово «любовь» было под запретом. Негласным, конечно же. Его просто не произносили даже в шутку. Отец мог рассуждать о сексе и о браке, о дружбе, но о любви — никогда. А мама… она вообще чаще молчала. По крайней мере в моих воспоминаниях у нее совершенно нет голоса, она, как немая, сидит, не шевелясь, и, может быть, даже не слыша отцовских разглагольствований. Любовь… Если бы я сказал вслух, что люблю кого-то из них, в ответ услышал бы смех. Возможно, меня бы наказали. Не знаю. Я никогда не делал подобного. Это глупо. Зачем? Зачем… подставляться?.. …Однако… А что, если он прав? Если вот это теплое в груди… Да нет, бред, чушь, нет, не может этого быть. Я просто… Мне… Мы просто хорошо трахаемся. Мне приятно. Ему приятно. Нам нравится. Просто нравится… секс. У него большой член, а я люблю большие. Вот и вся разгадка. А его признание… Он перепутал наслаждение с любовью, только и всего. В языке нет слов, которые можно сказать хорошему любовнику, поэтому на ум пришло «Я тебя…»… Пришло это. Мне не надо было придавать им значения. Надо было просто кивнуть и дотрахать его спокойно. Не устраивать драму. И уж тем более не калечить себя. Я перенервничал. Так бывает. Все нормально. Все хорошо. — Простите, я не сдержал свое слово. — Исследует взглядом мое лицо. — Я ведь обещал больше с вами об этом не говорить… — Не страшно, — быстро выпаливаю. Мне даже понравился этот разговор. Он все разложил по полочкам и позволил убедиться в собственной правоте. Оглядываюсь на тумбочку и неловко беру тюбик с мазью, который Теодор там оставил. — Намажьте. Удивленно вскидывает брови, но ничего не говорит. Откручивает крышечку, аккуратно втирает мазь в мои ладони. — Мы… Я подумал, что вам лучше пока что остаться здесь. Из-за разных… — Подбирает слова тщательно, тяжело, словно ищет что-то в мелком песке. — Чтобы было кому вам помочь, если снова захочется… выйти на балкон… Вы не против? Меня успокаивают его медленные невесомые касания, тихий голос. И то, как он… Виктор сказал «Мы решили». Теодор говорит «Я подумал». Несущественная разница, но… с Теодором мне скорее хочется согласиться. — Не против. — Хорошо. — Облегченно улыбается. — Эта комната в вашем распоряжении и… Но что-то скребется в мозгу. Какая-то последняя загадка, неотвеченный вопрос. Ах да… — Как вы нашли его номер? Виктора. — Взял у Марка. Мы, — уклончиво, — как я уже и говорил, общаемся, а Виктор — его друг. — Улыбается. — Кстати, завтра Марк обещал зайти в гости. Так что не удивляйтесь, если встретите его… на той же кухне. Ладно. Марк — так Марк. По крайней мере в последнюю нашу встречу он был ко мне добр. Кажется…