Константин Рихтер, к вашим услугам

...да, да, я мог бы его послать на хуй. Мог бы, знаете, скривиться при виде этой жирной лощеной рожи и выдать что-нибудь хорошее, острое, жалящее, но... жирная рожа хорошо платит, а потому я улыбаюсь и послушно записываю ее пожелания, цифры, имена. Спокойно задаю вопросы, интересуюсь, мысленно представляя, как выдавливаю чужие глазные яблоки, распарываю пухлое, истекающее жиром пузо и голыми руками вытаскиваю парящие жаром кишки… Но нет, нет, конечно, я так не сделаю. Не мой метод. Слишком грязно. Но помечать хочется. Где-то между его высокомерным «Рихтер, еще запиши...» и моим «До свидания. Буду у вас вовремя». Захлопываю крышку ноутбука с такой силой, что хрустит пластик, бурлю яростью и отвращением и сливаю их на ни в чем неповинного курьера с багровыми прыщами во все щеки. Рывком забираю пакет, жую без вкуса, что-то смотрю на Ютубе в параллель — даже не помню что. Какую-то чушь про политику апартеида — первое, что подбросили рекомендации. Нет, все, к черту, я сегодня не успокоюсь. Значит, надо в «Боль». Скинуть напряжение, усталость, встряхнуться, как собаке, спустить с кончиков пальцев зудящее ощущение собственного бессилия перед рожей с замашками карикатурного буржуя… Иду в душ, смываю с себя влажное и липкое сегодняшнего дня, чищу себя снаружи и изнутри, быстро дрочу, уперевшись ладонью в стену. Оргазм получается слабеньким, серым, как небо за окном. Видимо сегодня не мой день. Определенно, блядь, не мой день. Если и в «Боли» не повезет... Раздраженно хватаю с крючка полотенце. Нет, чушь, как мне может не повезти. Только если сегодня там будут хромые, слепые и старики. И женщины. Нет, сегодня я точно не хочу женщину. Пусть меня кто-нибудь трахнет — до звезд в глазах, жестко, чтобы ноги тряслись после. Хочу ощутить тяжесть чужого члена в своих кишках, потные руки по обе стороны плеч. Еще дыхание — алкогольное, пыхтящее над ухом. Хорошо, если будет щетина. Да, да, щетина, обязательно, чтобы завтра вся спина горела красным от его подбородка и слюнявых поцелуев. Одеваюсь быстро и нервно. Костюм… нет, не черный, вот этот синий, чтобы подчеркнуть цвет глаз, галстук пошире, чтобы походить на клерка средней руки. Никакой укладки, пусть будет русая волна, не хочу заморачиваться. Кошелек, ключи, презервативы, смазка… смартфон… Выхожу в стылый вечер, и после теплоты квартиры он проходится по коже мелкой наждачкой. Из пекарни у дома пахнет свежей выпечкой, фонарики, растянутые у кофейни напротив, мягко бликуют в темноте. Слева мелькает какая-то тень. Я резко поворачиваюсь, но никого не вижу. Показалось. Идти 10 минут, но я не пойду. Вызываю такси — бизнес-класс, чтобы кожа скрипела под задницей, а от вежливости водителя начинало тошнить. С заднего сиденья смотрю на проносящиеся мимо дома, считаю горящие окна. Раз, два, здесь буквой «Г», здесь прямая линия… Семь вечера, время ужина. До противного милые приторные семьи собираются за столами, стекаются в гостиную, воркуют, курлычут бессмыслицу в теплом забытье консьюмеристского мирка. Мерзость… А вот это явно окно детской. Ребенок? Нет, подросток. Мальчик… Уточнение: ранний подросток, лет 12, еще игрушки стоят. Интересно, а у него так же?.. Кабинет, свет бра, пахнет книгами и папиными сигаретами… Нет, нет, стоп, нет. Этот мелкий говнюк сейчас будет ужинать со своими замечательными, изумительными, блевотными родителями. Стараться сидеть прямо, держать спину и молчать. Слушать — только с благообразным лицом (мам, до сих пор не знаю, что значит «благообразным» в этом контексте), пока ему что-то говорят, говорят и говорят, есть без вкуса, смотреть в одну точку, сосредоточившись на своих мыслях, держать лицо, держать спину, держать вилку, держаться, держаться, держаться… Машина тормозит у «Боли». Как в фильмах — тихий скрип шин, дорогой блеск полировки. И я выхожу тоже очень дорогой — пальто, костюм, метр девяносто лощеного и сияющего подтянутого мяса, готового на все, на многое этой ночью. Может, хардкорный гэнг-бэнг? Я не против… Иду внутрь под взглядами из больших панорамных окон, и они ощущаются на коже, словно лепестки, мягкий пух, мех, который обдает теплом, ласкает, гладит. Смотрите, смотрите, мне нравится, когда смотрят… Внутри людно, но… Сегодня, блядь, абсолютно точно не мой день. У стойки компания каких-то студентов, в углах — парочки. Одиноких мужчин… раз, два, три… Первый — совсем еще мальчик, второй — почти старик, третий… Этот третий уже интересен. Лицо… Лицо расплывается, течет оттого, что он сидит слишком далеко. Дорогая неборская одежда, из ворота рубашки выглядывает шейный платок (бред, кто так сейчас одевается?), волосы зачесаны назад. Типичный… университетский преподаватель, медитирующий над бокалом… виски, кажется, с этого расстояния не разглядеть. Это не хардкорный гэнг-бэнг, это даже не фистинг. Это… занудные разговоры. Может быть — пара историй о бывшей жене, естественно любви всей его жизни. Скупой быстрый трах без поцелуев, додрачивать мне будет руками. Хорошо еще, если у него встанет. Скорее — нет. Вялый член — худшая кара, посланная человечеству… Ладно, у меня не так много выбора. Либо он, либо тот… Сколько ему? Восемнадцать? Ну уж нет, спасибо. Если в середине окажется, что я у него первый, меня стошнит. А так непременно окажется. Схема стандартная: заказать ядовитого цвета коктейль, чтобы контрастировал со строгим пиджаком, обворожительно улыбнуться и спросить, указывая взглядом на стул: — Можно? Главное — выглядеть максимально неопасно, мило, глупо. Пусть недооценивает, пусть считает меня офисным планктоном (если не умеет на глаз определять стоимость одежды, точно купится), пусть чувствует превосходство. Дальше — дело техники, просто слушать с большими глазами, кивать, изображая интерес, чуть позже — пьяно липнуть, приглашая поехать к нему, а потом… — Вообще-то я жду кое-кого. — Мягкая улыбка, такая вежливая, что сводит зубы. — Однако… он, кажется, не придет. Поэтому прошу. — Сорвалось свидание? — улыбнуться еще обворожительнее, сесть, поставить на стол коктейль, расстегнуть пиджак… — Не совсем, — В воздухе точно скрип мела, которым проводят черту, за которую заходить нельзя. — А вы?.. Кажется, вы не представились… — Константин. Константин Рихтер, к вашим услугам. — Выкинуть трубочку из бокала, отпить, изобразить удовольствие. — А вас… Нет, стойте, дайте угадаю. Не имя, профессию. Вы преподаете в университете? — Верно. — Снова вежливая (неживая) улыбка, кивок. — Меня зовут Теодор. Я профессор истории. Преподаю чаще всего профильным группам, но иногда попадаются и оболтусы с других специальностей. А кем вы работаете, Константин? Даже не притрагивается к своему бокалу, сидит, смотрит, не мигая, точно сканирует. Нет, нет, не ври, ты не профессор, профессор бы так не смотрел. Они глядят поверх голов, говорят громко, вещают — всегда, не только в своей аудитории. А ты… может быть, психолог? бывший следователь? шпион?.. — Бизнес-консультант. Работаю с… руководителями крупных компаний. Помогаю им выгодно вкладывать активы и получать больше прибыли. — Интересная работа. Вам нравится? — Да. И мы оба замолкаем: разглядываем, изучаем друг друга. Это почти красиво, почти танец взглядов, движений губ, догадок… Он непрост, этот профессор, точно непрост… В нем есть что-то от ящерицы, от змеи, какая-то… нечеловеческая хитрость. И при этом — высокомерная холодность, смягченная выверенной до обертона вежливостью. Он — вещь в себе, загадка, которую хотелось бы… в идеале — сломать, разорвать на части и изучить под микроскопом внутренности, разложить по полочкам, заспиртовать, но хотя бы… хотя бы просто разгадать. Пробраться пальцами под одежду, скинуть этот идиотский шейный платок. Что там под ним? Шрам? Засос? Вот бы… — И как профессор истории оценивает политическую обстановку в нашей стране? Митинги, забастовки, аресты… Интересно, как он отреагирует? Если правый — брезгливо фыркает, если левый — скорчится от злости. Выглядит как правый. Или вообще центрист с неопределяемыми взглядами. Точнее взглядами, которые удобно подстраиваются под ситуацию. — Как профессор истории я смотрю на любые события в разрезе эпохи, а порой и тысячелетия. А вы… — осторожно, словно кошка когтистой лапкой, — …на чьей стороне? Центрист. Ясно. Скучно. Но это хотя бы что-то. На холодную маску можно приклеить первый ярлык. — А разве существуют какие-то стороны? — беззаботно пожимаю плечами, вальяжно откидываюсь на спинку стула, крутя в пальцах бокал с коктейлем. — Есть государство и есть народ — вечно противоборствующие и вечно находящиеся в оппозиции друг к другу силы. Одни угнетают, вторые — сгибаются под гнетом. Так работает система. Пока что… — Пока что? — О, эта улыбочка… Мерзкая презрительная белозубая улыбочка всеведущего и всезнающего. Аж тошнит. Еще и смех. Замечательно, просто замечательно… — Да вы, выходит, анархист? — Окидывает вежливым взглядом. — Никогда не встречал… хорошо одетого анархиста. Блядь. Не кривиться, не дергаться, держать лицо, держать лицо… Сука. Что еще скажешь? — Что-то имеете против анархистов? Он точно имеет, сто процентов имеет. Возможно, у него даже есть спецкурс в этом его университете, где кучке задротов он презрительно рассказывает об истории анархистского движения. Называется, полагаю, «Почему анархия провалилась». У нас такой был. Я довел лектора до нервного срыва. — Нет, вовсе нет. — Снова тихо смеется, выставляет руки ладонями вперед, но смотрит, точно я — насекомое. Интересное, но все же насекомое. Урод. У меня стоит так, что в сидеть больно. Папин взгляд… — Вы… любопытны, но ваши идеи… очень уж утопичны… — Дайте угадаю? — Плеснуть на поверхность лица усмешку. Легкую, небрежную, как будто меня на самом деле все это совершенно не волнует. — Человек не может жить без сильной руки? — Человек — может, — отвечает спокойно. Смотрит на стакан виски, покачивает его в пальцах. Профессор вообще весь — ледяная глыба, а каждая эмоция — инструмент, тщательно выверенный и точный. — Общество… сомневаюсь. По крайней мере на нынешнем этапе развития. Может быть, когда-нибудь… Ваше здоровье. — Опрокидывает в себя виски, обнажая шею. Никаких шрамов и засосов. Просто платок… Нужно срочно сворачивать с этой темы, уходить, иначе можно наговорить лишнего. И тогда никакой дрочки рукой, никого члена в моей заднице, никаких… Ах да, он гладко выбрит. Но тогда, может быть, но все же любит пожестче? Мне бы сегодня совершенно не помешали огромные синие гематомы на заднице… — Значит, люди, собравшись вместе, внезапно становятся существами неразумными? — Заткнись, заткнись, ты же хотел свернуть!.. — Вы видно совсем не верите в человечество, Теодор… — Почему же? Верю. А еще верю в то, что человек по природе своей слаб, агрессивен и подвержен страстям. Не каждый, конечно, но многие. И эти многие при вашей любимой анархии нас с вами вздернут на рее при первой же удобной возможности. Нас с вами? О, mon ami… — Только вас. — Улыбаюсь так соблазнительно, как могу. — Я в состоянии за себя постоять. — О, я не сомневаюсь… — Облизывает губы и скользит взглядом по плечам, рукам, шее, груди. Я чувствую этот взгляд кожей, прямо сквозь ткань, ощущаю напрягшимися сосками. Через полчаса он пройдет весь этот путь губами. Тонкими, сухими — вопьется мне в шею, вылижет ключицы, распахнет их прямо над головкой и… — К вам или?.. — Простите, но я сегодня очень устал. Может быть, в другой раз? Сука!.. Роется в кармане пиджака и достает визитку — белый прямоугольник с оттиснутыми буквами: Теодор, профессор. И фамилия какая-то на «Ф» или на «В». Не важно. — Позвоните мне, Константин… Встает. Сука, встает, вежливый, каменный, лощеный… нет, не лощеный, сухой, как камыш, полый внутри. Кладет визитку на стол и уходит. Уходит, сука, уходит!.. Как только захлопывается входная дверь, стакан вместе с двумя последними глотками коктейля на донышке летит в стену, оставляя липкие влажные потеки. Я вскакиваю, едва не роняя стул, прохожу мимо стойки, припечатав к ней крупную банкноту, вылетаю в стеклянную дверь и сбегаю вниз по трем обшарпанным ступенькам. Дрожащей рукой вытаскиваю из кармана пиджака сигарету, закуриваю и тут же срываюсь с места. Иду, уже не считая окон, домой, домой, видя перед собой только алый липкий туман, зарево… О, он хорош, этот профессор, чертовски, отвратительно хорош. Историк? Хрена там, не бывает таких историков. Он… а если сотрудник в штатском? А если… за тобой? Думаешь, так сложно вычислить, что ты каждые пару дней снимаешь мужиков в одном и том же баре? Сука, сука, идиот! Блядь, зачем? Отец не зря говорил, что я бездарность. Он был прав. Прав во всем. Даже в… губы немеют… даже… Давай, давай, скажи!.. даже в… э т о м… На глаза наворачиваются слезы, трясет так, что я не сразу попадаю ключом в скважину входной двери, влетаю внутрь, захлопываю ее и прижимаюсь спиной. Дебил, дебил, идиот, кретин!.. Расстегиваю ширинку, едва не вырывая с мясом, рывком спускаю трусы и обхватываю, да, наконец обхватываю член, о да, так лучше, какое облегчение, боже… Смазка? Нет, вот так, чтобы было сухо. Вверху, у головки, чуть провернуть кисть, чтобы надавить на уздечку, а затем вниз, вниз, вниз, вниз, я сползаю вниз, на пол, и трясусь, изо всех сил стараясь не заплакать следующие полчаса…