Константин Рихтер, к вашим услугам

За окном — сумерки. Прозрачные, сиреневые, какие бывают только летом. Я сижу у ночника и листаю огромную красивую книгу. На каждой странице — яркие рисунки. Справа — кряжистый трицератопс, расшиперивший свой огромный костяной воротник. Слева — тираннозавр, раззявивший зубастую пасть. Кажется, еще секунда — и они столкнутся прямо посередине страницы, начнут сражаться, а затем один убьет другого. Я болею за тираннозавра. Мне его жаль. У него такие маленькие смешные ручки, что он никогда не сможет ни до кого дотянуться и обнять. Наверное, ему одиноко. Мне тоже одиноко. Мои руки намного длиннее и больше, но я тоже не могу обнять ни маму, ни папу. Мама гадливо морщится, когда я к ней прикасаюсь, и повышает голос, а отец всегда занят. Он вечно укрыт в своем большом каменном здании, где множество людей в строгих костюмах, а еще иногда — журналистов и женщин в строгих узких юбках. Папа с друзьями решает судьбу страны — так мне говорят. Но почему-то до моей судьбы ему нет дела. И это правильно. Я — не страна. Разве я могу быть хоть вполовину так же важен?.. Но вечером папа приходит и целует маму в губы. Долго, настойчиво. И иногда — Анну. Он часто обнимает ее за талию, кладет руку на грудь и ниже, что-то делает пальцами под ее теннисной юбкой. Меня он не трогает никогда. Я не знаю, какие на ощупь его руки. Теплые или холодные? Я бы хотел узнать. Я хочу, чтобы меня он тоже потрогал. Очень хочу. Мне часто холодно. Но не снаружи, где кожа, а внутри, в груди. Когда мы все вместе сидим перед телевизором, папа что-то щупает у Анны под одеждой, а та краснеет и издает странные смешные звуки. Я тоже так могу! Если никого нет рядом, я тренируюсь, пытаюсь найти тот самый смешной звук, который понравится папе, потому что он всегда улыбается, глядя на Анну. Мой будет смешнее, чем у нее! И папа будет трогать только меня, вот увидите! Тираннозавр и трицератопс так и не нападают друг на друга. Они все пялятся — каждый со своей страницы — и чего-то ждут. А я не буду ждать. Я пойду к папе. Может быть, сегодня, прямо сегодня, все изменится? В коридорах жутко и скрипуче, на темном дереве скачут тени веток, шатающихся от легкого ветра. Мне страшно, очень страшно, но я хочу быть смелым. Ради папы. В конце концов, он должен хотя бы посмотреть на трицератопса и тираннозавра. Я уверен, что таких красивых динозавров он никогда не видел. Может, ему тоже станет жаль маленьких ручек, и он поймет, как мне грустно? Я быстро пробегаю самый темный коридор у своей комнаты, взбегаю по лестнице и останавливаюсь перед еще одним, который ведет в папин кабинет. Из-под двери виднеется полоска света, значит, папа не спит. Он ждет меня! Наверное… На цыпочках я иду вперед, лавируя между тенями. Книга оттягивает руку, и я перехватываю ее поудобнее, прижимаю подмышкой. Она такая большая, почти размером с меня. Мне тяжело ее тащить, но я не брошу! Мы, Сарты, никогда не сдаемся — так говорит папа. И я тоже не буду. Ведь я его сын. И я очень этим горжусь. Прямо перед папиным кабинетом я останавливаюсь и замираю. Мне страшно. Не так страшно, как когда я шел по коридорам, а совсем по-другому. Его кабинет темный и тяжелый, весь — толстое дерево и кожа. Мне он кажется желудком, который может поглотить и переварить. Не хочу, чтобы меня переваривали. Я невкусный. Я просто хочу увидеть папу. Очень хочу. В щелочку между дверью и косяком я вижу только спинку огромного кресла. Она скрывает от меня папу и то, чем он занят. Мое сердце бьется быстро-быстро, как маленькая птичка. Наверное, папа слышит его громкий стук, потому что говорит: — Константин? Заходи… Срываюсь с места, бегу, едва не роняя книгу, и наконец вижу в кресле папу. Он большой и расслабленный, сидит в домашнем бордовом халате. Его по́лы в беспорядке, но мне это не важно. Я останавливаюсь глядя на папины колени. Я так хочу залезть сейчас к нему, в это гигантское кресло, усесться и почувствовать боком, какой он теплый, какой мягкий его халат, как… — Иди сюда, — Папа раскрывает объятия, и я ощущаю такое бесконечное счастье, что едва не начинаю плакать. Вот! Я же говорил! Сегодня все изменится! Мы будем сидеть вместе и говорить о динозаврах, а еще я расскажу ему, какого жука нашёл в саду, а еще про собаку с кривыми лапами, а еще про то, что яблоки невкусные, потому что кислые, и… и… Я про все ему расскажу! Мы никогда долго не разговаривали. У меня столько новостей! Я карабкаюсь на его колени вместе с книжкой и смотрю в его светлое улыбающееся лицо. Я сейчас сделаю что-нибудь, и он поймет, и он всегда теперь будет сидеть со мной, а не с этой дурацкой Анной, и трогать меня, и целовать меня… Точно! Они ведь целуются с Анной. Наверное, это приятно. Я тоже хочу попробовать! Книжка падает куда-то между подлокотником и его ногой. Я тянусь вперед, обхватываю руками его лицо и прижимаюсь губами к губам. … Нет, это не… не очень приятно… Они, губы, мягкие, но вокруг — колючие от щетины. Мне не нравится. Пусть Анна с папой целуются, а я не буду. Хочу отстраниться, но… …папа не дает. Его руки становятся жёсткими, железными, я дергаюсь в их хватке, но не могу пошевелиться. Они горячие — теперь я знаю, — очень горячие, как конфорка на плите. Они жгут жаром, оставляют ожоги. От них кожа потом слезет с костей. Мягкие папины губы раскрываются. Из них в мой рот проходит огромный скользкий червяк. Он мерзкий, противный, он мне не нравится, я не люблю червяков, я люблю динозавров, пожалуйста, папа, пусти!.. Я распахиваю глаза и слышу голос: — …а потом он вошел… Это мой голос. Я говорил все это время. Я говорил… Я… Это конец. Я рассказал кому-то. Кому? Поднимаю взгляд и вижу на фоне красного скукоженное глупое лицо Вельзевула, а за ним — лицо Анны, застывшее от ужаса. Как только я замолкаю, она тут же кидается к Вельзевулу и начинает что-то кричать на незнакомом языке. Ее голос такой громкий, что у меня закладывает уши. Хочу попросить ее не кричать, но не успеваю. Меня накрывает темнота.