Невеста младшего Всадника

ВИКИ

— Но она отказала мне. Я смотрю на Чуму, прижимающую к себе Киру — девочку, которую она похитила вместе со мной. Я шла на работу, была уже совсем рядом со студией, когда к моему лицу прижали плотную ткань, пропитанную чем-то… чем-то, что заставило меня потерять сознание. Очнулась я привязанная верёвками к трубе в каком-то заброшенном здании. Рядом была она. Смотря на меня с высока, она смеялась над моей беспомощностью, но я пыталась вырываться, как бы больно не натирало кожу на запястьях. — Отпусти меня! После первого удара её каблуком в бедро я поняла, что не буду провоцировать Чуму. Всё равно мне не победить, пока я обездвижена. Но это не означало, что она периодически, рассказывая историю своей жизни, не вжимала каблук в разные части моего тела. Я кричала, брыкалась от боли и кашляла, каждый раз думая, что больше не смогу этого вынести. Каждый раз мне казалось, что следующий удар будет последним, прежде чем я отключусь. Но я не отключалась. Когда сил не осталось совсем, лишь тихо стонала и плакала. — Представляешь, жёлтое платьице? — она улыбается, поглаживая Киру по волосам, да только вот девочке совсем не радостно. Я вижу, как она дрожит. — Она дала всем детям то, чего они хотели. Она сделала Смерть своим ближайшим человеком. Она позволила Войне отойти от дел семейного бизнеса и строить свою жизнь. Она, чёрт возьми, поженила вас с Голодом. А я? А как же я? Молчу. Она не нуждается в моём ответе. — Впервые в жизни мне что-то понадобилось. Мне понадобился кто-то. Кто-то, кроме Матери. И она не позволила мне, — Чума вскакивает на ноги, и я сгибаюсь заранее, зная, что в следующую секунду буду корчиться от боли. — Она не позволила мне забрать Киру! Она сделала всех счастливыми, кроме меня! Она даже Голоду отдала тебя. Несмотря на то, что я ожидаю пинка в уже и так измученное тело, она даёт мне пощёчину, и моя голова отлетает назад, в стену. Кира вскрикивает. Она бросается в ближайший угол и прижимается к стене, вероятно, боясь того, что подобная участь может ожидать и её. — Почему все могут быть счастливы, а я нет? Скажи мне, почему? — Чума кричит, но даже через этот крик я слышу, как испуганно всхлипывает Кира. Чума тоже это слышит, поэтому бросается к девочке. — Не плачь, не плачь, — шепчет она, упав на колени перед ней. — Почему ты плачешь? Ты не должна плакать, всё будет хорошо. Ты должна быть счастлива. Чума притягивает её в свои объятья, но не сводит глаз с меня. — Посмотри на неё, — бормочет она, — посмотри, как Кира похожа на меня. Ты помнишь, какой я была раньше? Она же моя копия. И Матерь не позволила мне её забрать. Как она могла, Уокер? Как могла? О чём она говорит? Волосы Киры светло-русые, её глаза тёмно-карие. Как она может быть похожа на Чуму? На прошлую Чуму? Что за бред? У неё… галлюцинации или что, чёрт возьми, это такое? Тянутся минуты. Часы. Не знаю, что планирует Чума, но кроме того, что она сидит около Киры, она не делает больше ничего. Она ведь не может держать нас здесь вечно? У неё с собой нет ни еды, ни даже воды. Или она собирается медленно и мучительно убить нас? Даже Киру? Вопросы разрывают меня изнутри. Всё тело болит, мне кажется, что я несколько раз отключаюсь от усталости, но тут же пытаюсь прийти в себя, чтобы не остаться ещё более беззащитной перед Чумой. Что делает Голод? Он ведь должен был уже заметить, что я пропала? Мысль о нём врывается в мою бедную голову, как луч света. Или же капля яда. Он не оставит это так. Не оставит, но успеет ли он вовремя? Или же, когда он найдёт меня, Чумы и след простынет, а мой труп будет лежать всё так же прикованным к этой грёбанной трубе? «Я, блять, люблю тебя, Вики», — я вздрагиваю, вспомнив, как он сказал это. А я ведь даже не ответила. На глаза наворачиваются слёзы, и я поднимаю голову вверх, дабы не позволить им скатиться по лицу. Нет, это всё не может так закончиться. Мы не можем так закончиться. Эти мысли единственные, благодаря которым я продолжаю держаться и верить в то, что всё это каким-то чёртовым образом закончится хорошо. Я заставляю надежду согревать меня изнутри, когда кажется, что я скорее умру здесь, чем кто-то отыщет меня. Чума что-то без остановки шепчет Кире, а та молчит. За всё время я ещё ни разу не слышала её голоса. Чума говорила, что тогда, когда она была в детском доме, они сблизились. Кира не видела, что Чума больна. А теперь она поняла, но уже поздно. Хотя… что она могла сделать? Ничего от неё не зависело. Когда я из последних сил заставляю себя терпеть и не проваливаться в сон, громкий грохот снаружи убивает во мне всю истощённость. — Помогите! — я пытаюсь закричать, но вместо этого лишь хриплю. Пробую снова. — Помогите! Я здесь! Спасите! Я со всей силы начинаю двигаться, стуча наручниками о трубу. — Нет! — шипит Чума и бросается ко мне. Она с размаху бьёт меня по лицу, и уже засохшая трещина на губе снова начинает кровоточить. Грохот не прекращается. Он усиливается. Кто-то пытается выломать дверь! Но эти железные двери… — Я здесь! — кричу я, за что получаю удар в живот, будто Чума пнула футбольный мяч. Застонав от боли, я закашливаюсь и хриплю, но слышу, как кто-то снаружи начинает разбираться с замком вместо того, чтобы просто биться о железо. Дверь открывается. На дворе ночь, а в проёме стоят двое мужчин. Голод и Люцифер. Слёзы стекают по щекам, царапины от ногтей Чумы больно пекут, но я не могу перестать плакать. Я жива. Он нашёл меня. Он здесь. — Не двигайся, блять! Его голос. Моё тело моментально реагирует на это и думает, что мы уже в безопасности, иначе я не могу объяснить то, почему расслабляюсь. Но я делаю это зря, потому что в следующую секунду Чума хватает меня за волосы и заставляет встать на ноги. Голод бросается вперёд, но замирает. У него в руках пистолет, и он направлен на Киру. А я ощущаю прикосновение холодного металла к коже горла. Нет. — Опусти пистолет! — кричит Чума. — Опусти, или я прямо сейчас прирежу её! Она надавливает на нож, показывая всю свою решительность. Лицо Киры распухло и покраснело от слёз, она не смотрит ни на кого, тихо захлёбываясь в слезах. — Моя пуля пройдёт сквозь голову этой девочки быстрее, — шипит Голод. — Она умрёт моментально. Кира всхлипывает, но прижимает руки ко рту, заглушая звуки. Боится. — Нет! — Чума кричит нечеловеческим голосом. — Нет! — Опусти нож и отпусти Вики, — приказывает Голод. Но Чума не подчиняется. — Я убью её, — Голод легонько машет пистолетом в воздухе в сторону Киры, — и это будет на твоей совести. Из-за тебя она умрёт. Ты её убьёшь. — Это не правда, — плачет Чума. — Ты не сделаешь этого. — Хочешь проверить? Нет? Отпусти, блять, Вики. — Почему вы будете счастливыми, когда я не смогу? Голод, мне не позволили быть счастливой. Нам с Кирой не позволили, — Чума кричит, плача и задыхаясь, но не переставая прижимать нож к моему горлу. — О каком счастье ты говоришь? Посмотри на этого ребёнка, блять. Ты думаешь, она счастлива сейчас? Она боится тебя. Она ненавидит тебя, Чума. Чувствую, как её хватка на мне ослабляется. — Кира? — тихо обращается она. — Кира, это правда? Ты боишься меня? Тебе страшно? Кира опускает голову. Кажется, что она еле стоит на ногах. — Конечно, ей, блять, страшно, — отвечает Голод. — В течение трёх минут сюда приедут люди, которые заберут её и увезут далеко от тебя. Ты её больше никогда не увидишь. И она будет счастлива, потому что тебя не будет в её жизни. Потому что ты пугаешь её. — Кира, ты не хочешь остаться со мной? Я пугаю тебя? Прости, пожалуйста… — Чума отходит от меня и делает шаг к Кире, но та прячется за Люцифером. Ещё бы, чёрт возьми. Чума бросилась к ней с ножом, когда мгновенье назад угрожала вогнать его в моё горло. Голод, всё ещё держа пистолет наготове, бежит ко мне. — Вики, — шепчет он, обхватив моё лицо руками. — Всё потом. Сейчас убираемся отсюда. Он быстро осматривает верёвки, но даже не пытается из развязать. Вынув из кармана небольшой ножик, он в мгновенье разрезает их своими дрожащими руками. Я никогда не видела, чтобы у Голода дрожали руки. Никогда. Всё это время я слежу за тем, чтобы Чума не бросилась к нам, и она этого не делает. Она смотрит на Киру. Голод подхватывает меня на руки, боль в которых не позволяет мне даже держаться за его шею. Запястья растёрты в кровь, ноги онемели, а лицо пульсирует после недавних ударов, и всё, чего я хочу, — это забыть всё как страшный сон. Пожалуйста. Но голос Чумы напоминает, что ещё не всё кончено. — У меня забрали всё, — говорит она, стоя неподвижно, — Матерь забрала, вы забрали. — Я слышу, как подъезжают машины, — выплёвывает Голод, прижимая меня к себе ближе, и я чувствую, просто чувствую, что больше мне ничего не угрожает. Рядом с ним мне ничего не угрожает. — Не знаю, что с тобой будет, но ты, блять, будешь наказана за это. Я позабочусь. А девочка будет счастлива за тысячи километров отсюда. Ты сама всё испортила, Чума. В одно мгновенье она слушает Голода, позволяя слезам омывать её лицо, а в другое она резко поднимает нож и направляет его в свою грудь. Проклятье. — Я думала, что Матерь — это мой смысл жизни, — она начинает смеяться, и мурашки бегут по моему телу. — Я положила себя к её ногам, положила двадцать один год к её ногам. Но ей было плевать. Я впервые почувствовала, что у меня есть другой смысл жизни, когда появилась Кира. Но… она не будет со мной. Моя жизнь полностью бессмысленна отныне. Пора закончить это. Она вонзает в себя нож. Кира кричит. Голод заставляет меня уткнуться лицом в его плечо и не видеть развернувшейся картины. Снаружи разносится шипение колёс машин, когда они останавливаются около этого гаража или что это за грёбанное место. — Пойдём, — говорит Голод, заметив их. — Нам здесь делать нечего.

***

Голод набирает мне ванную, а я стою и двинуться не могу. Болит всё. Болит не только тело. Что за чертовщина… что произошло? — Эй, — он нежно берёт моё лицо в свои ладони, — не теряйся в своих мыслях. Он медленно стягивает с меня футболку, топ, шорты вместе с нижним бельём, но его руки ни на секунду не задерживаются на моём теле. Мы оба знаем, что сейчас не до этого, хотя я не могу избавиться от внезапного ноющего ощущение внизу живота, стоит вспомнить губы Голода на моих, его тело на моём. Успела соскучиться. Вики, тише. Раздевшись, он ложится в ванную и тянет меня за собой. — Давай, — шепчет он, когда я не уверено опускаюсь в воду. — Тебе нужно отдохнуть и расслабиться. И я позволяю ему притянуть меня в объятия, лёжа в горячей воде в ванной. Набираю немного воды в ладони, чтобы умыться. Умыться снова. И снова. Умываться до тех пор, пока на моём лице не останется напоминаний об этом дне, хотя я знаю, что синяки ещё долго будут сходить. Самими кончиками пальцев Голод блуждает вверх и вниз по моему телу, мягко оглаживая каждый участок кожи. Его тихое дыхание около моего уха заставляет меня прикрыть глаза. С ним я в безопасности. И мой организм тоже это знает, потому что моментально он позволяет мне заснуть. Я понимаю, что заснула прямо в ванной, когда открываю глаза уже лёжа в мягкой постели. Рука Голода обвивается вокруг меня, и я невольно улыбаюсь. Всё же, нет ничего приятнее, чем то, когда он остаётся в кровати со мной. Полежав несколько минут в молчании и в воспоминаниях обо всём произошедшем, я говорю: — Голод? — Да? — шепчет он. Не спит. — Как вы нашли нас? И почему с Люцифером? — Камеры видеонаблюдения около твоей танцевальной студии, потом твой телефон, который Чума выбросила прямо недалеко от того места. Она действовала грязно, даже не пыталась замести следы. Она всегда оставляла после себя хаос, ей было плевать на всё. — А Люцифер? — Мими беспокоилась о тебе, всё звонила и звонила, пока я наконец не взял трубку и не сказал ей, что происходит. Через несколько минут мне пришло сообщение от Люцифера о том, что он в деле. Я не мог отказаться от полезного помощника, — он хмыкает. — Ты совсем не удивился, когда увидел Киру? Ты направил на неё пистолет. — Я знал, что она будет там. Когда я увидел Чуму на записях, я позвонил Смерти. В тот момент они уже искали Чуму и пропавшую сироту, на которой она помешалась. Матерь запретила ей удочерить девочку. Молчу, переваривая услышанное, и представляя, сколько людей были задействованы в этом всём. — Спи дальше. — Мне уже как-то не хочется, — я кручусь, пытаясь высвободиться из его хватки, но безуспешно. Он не позволяет мне встать. — Хочется. Тебе нужно набраться сил. — А почему ты не спишь? И в этот момент понимание бьёт по мне: его родная сестра, его сестра-двойняшка убила себя на его глазах. Моё горло сжимается, стоит представить, что он почувствовал в тот момент. Несмотря ни на что, несмотря на то, какой она была, она была его сестрой. — Голод, — шепчу я, переплетая свои пальцы с его, — мне жаль. Он делает глубокий вдох. — Для меня главное то, что ты здесь, Вики, — шепчет он. — Ты в безопасности. Остальное не имеет значения. — Имеет. Чума твоя сестра, и мне… — Вики, — он прижимается губами к моей шее, — если ты думаешь, что мне чертовски больно, то ты должна знать, что я сходил с ума, пока искал тебя. Пока все искали тебя. Я сходил с ума и не мог ничего с этим поделать. Теперь ты со мной. Ты здесь. Для меня это главное. Ты мой смысл жизни. На мои глаза накатывают слёзы, и я крепче сжимаю его руку. — А у неё его не было, — его голос становится тише. — Ей было плохо. Очень плохо всю её жизнь. И никого не было рядом, чтобы помочь ей с этим, потому что в нашей семье так не принято. Потому что… потому что. Она бы просто продолжила мучиться. — Нет ничего важнее жизни, — шепчу я. — Как бы не было ужасно, как бы не было страшно и больно. Пока ты жив, ты можешь с этим справиться. Ты можешь обрести счастье. Он молчит. Лишь снова глубоко вдыхает, и я чувствую, как он пытается отстраниться. Спрятаться. Спрятать свои чувства. Знаю, что он хочет уйти на балкон, как обычно, но не позволяю ему этого. Поворачиваюсь к нему лицом и касаюсь костяшками пальцев его впалой щеки. В комнате темно, но не настолько, чтобы я совсем не видела его. — Не уходи, — шепчу я. — Голод, я люблю тебя. Он не двигается. Кажется, я даже перестаю слышать его дыхание. Поддаюсь вперёд, и в этот момент его губы накрывают мои. Он целует меня нежно, медленно. Его пальцы обхватывают мой подбородок, не позволяя отстраниться. Одна слезинка слетает с моих ресниц. Слезинка счастья после рек слёз от страха и боли. Я верю в то, что это начало чего-то большого. Начало чего-то счастливого.