Невеста младшего Всадника

ГОЛОД

Пошёл второй месяц моего пробуждения в стенах дома, а не тюремной камеры. Радует ли это? Отнюдь. Ситуацию улучшает лишь то, что уже сегодня меня ждёт возвращение в собственную квартиру: я не готов терпеть жителей этого дома дольше, чем уже это делал. Впрочем, как и они меня. На дворе май, о возвращении в университет не может быть и речи. Я пропустил два чёртовых учебных года. Больше двух лет жизни. Отучился всего один год, прежде чем сесть в тюрьму, и сейчас должен бы уже заканчивать третий курс, но в сентябре начну лишь второй. И хоть я не буду должен сейчас учиться, это не значит, что мне будет позволено бездельничать. Я дал себе месяц отсрочки — месяц чтобы прийти в себя. Месяц — это значит ровно месяц. Матерь уже точно составила список требований ко мне, которые смело можно будет засчитать в качестве наказание за «все те проблемы, что я принёс семье». Вернувшись с утренней пробежки, я принял быстрый прохладный душ. Стоя перед шкафом, переодеваясь, успеваю только натянуть штаны, как в дверь моей комнаты стучатся. — Доброе утро, сэр, — говорит помощница нашей экономки Элизабет, когда я позволяю ей войти. Её взгляд, как обычно, устремлён куда угодно, только не на меня. Не думаю, что она вообще хоть раз прямо смотрела в мою сторону с тех пор, как я вернулся. Она молодая, должно быть, старше меня всего на несколько лет, поэтому у неё ещё недостаточно опыта даже для того, чтобы спокойно вынести мой взгляд. Я выжидающе смотрю на неё, а точнее, на её рыжеволосую макушку. — Госпожа хозяйка попросила передать, что будет ждать вас в своём кабинете в девять часов. Стоит мне кивнуть, как Элизабет тут же покидает комнату чуть ли не спотыкаясь. Будто может чем-то заразиться. Или лишиться жизни. Полагаю, она одно из тех недалёких существ, которое верит каждой сплетне. Или, более того, и раздувает эти сплетни. Минуты до назначенного времени стремительно ускользают, поэтому я наспех причёсываюсь. Обычно мне приходится делать это аккуратнее, так как моим волосам, которые достают уже почти до поясницы, нужно явно больше времени, но сейчас не до этого. Размеренными шагами я иду в другое крыло дома, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь у высоких деревянных дверей. Хмыкнув, вхожу в кабинет. — Потрясающе, — вырывается из меня недовольное ворчание, как только я обнаруживаю, что все члены семьи в сборе за большим столом. Война, Смерть, Чума и во главе сидит Матерь. Совершенно спокойная, ни в чём незаинтересованная. Она как будто всего лишь собирается разобраться с очередной мелочью, которая чем-то ей мешает. «И я — одна из таких мелочей», — мне едва ли удаётся сдержать усмешку при этой мысли. — Голод, — говорит Смерть, приветствуя меня. Слабо кивнув, занимаю свободное место — оно расположено дальше всех от Матери — прямо напротив неё. На самом деле, я и выгляжу как прямая противоположность ей: где её волосы величественно белоснежные, мои темнее чёрного. Где её глаза бездонно синие, мои светло-зелёные. Меня одного никогда не волновало внешнее сходство с Матерью. Точнее, должно быть, Войну оно тоже не волновало: он единственный среди нас темнокожий, в своего отца, а потому о его сходстве с Матерью никогда не могло быть и речи. — Месяц подошёл к концу, — привычным безэмоциональным тоном начинает Матерь. — Пора обсудить несколько насущных вопросов. Я делаю неоднозначный взмах ладонью, как бы намекая, чтобы она продолжала. Но ей, конечно, не нужно разрешение. — Первое: с сегодняшнего дня ты начинаешь работать под руководством своего старшего брата, — я краем глаза смотрю на беспристрастное лицо Смерти. — Пускай это продлится до сентября. Покажи, что ты способен на что-то кроме хулиганства. Моя прелестная сестра-двойняшка начинает хихикать. — Он всегда был таким, мама, ты же знаешь. Она прожигает меня злобным взглядом, сидя прямо около Матери и будучи прямо против меня. Как всегда. — Второе, — Матерь не обращает на неё никакого внимания. Как всегда, — ты женишься. Чума разражается неистовым хохотом, несмотря на то, что в комнате становится ещё более напряжённо, чем было до этого. — Женюсь? — переспрашиваю. Мышцы моего лица начинают подрагивать — думаю, это единственное, что выдаёт мой шок. Матерь недовольно закатывает глаза так, будто ей уже успел надоесть этот диалог, и слово берёт Смерть. Конечно он. Старший сын, правая рука, собачка, которая исполняет приказы и которая сделает всё ради похвалы. — Послушай, — начинает он своим поучающим тоном, — ты знаешь, что у тебя нет выбора. Ты — чёрная дыра, которая своим присутствием может уничтожить то, что строили люди. То, что строили мы. Это вредит нашей компании особенно теперь, когда ты на свободе. Тем более, когда ты будешь работать с нами. Люди боятся тебя. — Как и всех вас. — Это разные вещи. Ни один из нас не сидел в тюрьме, ни один из нас публично не вёл такой образ жизни… — Вы всего лишь в тихую прятали трупы, а точнее то, что от них оставалось, — я перебиваю. — А я отсидел за ничтожную кражу машины ничтожного мудака. Никогда я не буду жрать дерьмо о том, что я хуже их, что я мешаю, что я всё порчу. Невозможно испортить то, что уже насквозь испорчено. Наша семья отличается от других влиятельных семей не многим, а лишь только ещё большей властью. Типичные разборки, шантажи, интриги, прочая грязь — это всё про нас. По щелчку пальцев Матери меня могли выпустить из тюрьмы. Точнее, даже не довести до неё. По одному чёртовому щелчку, который эта женщина не сделала. На самом деле, это было не удивительно. Она почти никогда не влезала в жизни своих детей. Она заставляла нас учиться на своих ошибках, на самых страшных ошибках, за которые всегда следовала расплата. — Мы не будем снова поднимать эту тему, — отрезает Смерть. — Знаешь, какой второй пункт того, почему ты обязан жениться? Жениться… Это слово прокручивается в моей голове снова и снова. Будто несмешная шутка, которую ты пытаешься понять, но всё никак не можешь. Меня не пугает брак, я не какой-то грёбаный плейбой, которого тошнит от мысли об обязательствах, потому что тогда ему будет сложнее трахать по несколько разных девиц за ночь. Просто я никогда за двадцать один год не задумывался о женитьбе. В нашей семье, семье «Всадников», какое название дала нам Матерь и какое прижилось, не принято заключать браки. Не думал, что стану исключением. — Дедушка собирается прекратить финансировать тебя. Что? Неужели на него так повлияла новость о моём заключении? Когда твоя дочь такой человек, как Матерь, а внуки — сущие дьявольские отродья, то это кажется маловероятным. — Это только в твоих интересах, — хмыкает Матерь. — Отец считает, что тебе нужно остепениться, а в его понимании — это значит жениться, родить ребёнка и сделать прочую чушь. Так почему бы нам не совместить приятное с полезным? Ты действительно женишься, чего бы ты никогда не сделал, если бы сейчас об этом не зашла речь; ты не останешься без денег дедушки и не станешь бедняком, потому что я не собираюсь содержать тебя; и ты не будешь продолжать висеть над нашей семьёй чёрной тучей. В комнате тихо. Слышится только постукивание моих ногтей по гладкой поверхности стола. Мыслей много, но какими бы они ни были, я не глуп и знаю, что всё это не пустые слова. Голос Войны прерывает мои размышления. Второй сын Матери. Не первый ребёнок, но и не последний. Что-то среднее, что-то, что вышло никчёмным. Что-то, что чаще всего даже не уважает его любимая Матерь. — Какая девушка согласится выйти за него? — с искренним недоверием спрашивает он, заставляя меня усмехнуться. Слишком мягкий. Слишком наивный. Слишком открытый. Слишком близок к тому, чтобы быть убитым лишь из-за того, что его сердце ищет любви и тепла. — Любая. Впрочем, не важно, чего эта условная девушка хочет. Это не имеет значения, — ворчит Смерть так, будто разъясняет элементарные вещи. — К тому же Голод выглядит как лучшее моё творение, — Матерь прищуривается, глядя на меня. — Его отец — действительно шикарный мужчина внешне, и мне очень нравится то, что получилось от нашей смеси. Какая девушка не захочет такого мужчину, как Голод? Я насмешливо смотрю на Чуму: её нижняя губа дрожит, а взгляд устремлён в никуда. Несмотря на то, что мы двойняшки, мы совсем не похожи и она никогда не слышала ничего подобного от Матери. Она просто утратила себя, пытаясь стать похожей на неё. Цвет волос, цвет глаз, стиль в одежде — ещё в четырнадцать лет она скопировала у неё всё под чистую, не оставив от себя настоящей почти ничего. — Но ведь речь не только о внешности, — продолжает Война, — ей придётся с ним жить и… — И она будет более чем счастлива стать частью нашей семьи и носить нашу фамилию, — обрывает его Смерть. — Она не станет частью нашей семьи! — шипит Чума, но никто не обращает на неё внимания. Матерь улыбается, глядя прямо на меня, и мне кажется, что на её лице мелькает нотка веселья. — Мы устроим приём. Выбери любую девушку из присутствующих там. Они все будут хороши, хоть и ни одна не будет дотягивать до уровня нашей семьи. До твоего уровня. До уровня Всадника.