Невеста младшего Всадника

ЧУМА

8 лет.

Больно и холодно. Это первое, о чём я думаю, ещё даже толком не очнувшись. С трудом получается открыть глаза, мои ресницы будто приклеились к коже. Слабый свет от одной единственной лампы освещает пустую тёмную комнату. — Чума? Услышав знакомый голос, я резко поворачиваюсь и встречаюсь взглядами с Голодом. Подогнув ноги под себя, он сидит на полу рядом. — Где мы? — спрашиваю я охрипшим голосом и хватаюсь за горло. — Воды. Брат протягивает стакан, стоявший возле его ноги. Жадно отпиваю на удивление мерзкую жидкость. Это точно вода? — Я не знаю. Здесь никого нет и дверь закрыта. Последнее, что я помню, как… Мне не интересно, что он помнит. Почему мы заперты в этом месте? Что это? Подвал? Вскочив на ноги, я бросаюсь к двери и начинаю со всех сил в неё стучать. — Успокойся. Не поможет. — Как это не поможет? — кричу я, чувствуя, как задыхаюсь. — Спасите! Спасите! Мои кулаки всё продолжают врезаться в железо. На костяшках выступает кровь, и я с ужасом смотрю на свои окровавленные руки. Это… завораживает. — Просто сядь, — Голод вздыхает и зарывается в свои волосы. — Не устраивай цирк. Это бессмысленно. — У меня всё получится, — рычу я, и снова бросаюсь к двери, на этот раз пиная её ногами. — Выпустите нас отсюда! Так продолжается до тех пор, пока обессиленная я не сползаю по той же самой двери. — Мы умрём, — бормочу я. — Мы умрём. — Мы не умрём, — злобно отрезает брат, но его слова — это пустота. Тихий шум на фоне моих мыслей. Ты умрёшь. Никто не придёт за тобой. Ты никому не нужна. Сейчас ты умрёшь. Умри, Чума. — Я умру, умру, — повторяю без остановки, а слёзы катятся по щекам. Где мама? Она не придёт за тобой, Чума. Ты не нужна ей. Ты никому не нужна. Ей будет хорошо без тебя. — Нет! — я прижимаю ладони к ушам, но голос звучит где-то внутри меня и оттого не утихает. — Это неправда! Сквозь пелену слёз я вижу, как кто-то опускается передо мной на колени. Он медленно берёт меня за запястья, заставляя оторвать ладони от головы. — Дыши, Чума, — голос Голода. — Я рядом. Всё будет хорошо. Качаю головой, пытаясь вырваться из его хватки. Он не понимает. Он ничего не понимает. — Чума, посмотри на меня. Ты не одна. Мы вместе. И мы вместе выберемся отсюда. Голод прижимает меня к себе так крепко, что мы падаем на пол. — Не слушай то, что происходит в твоей голове. Ты сможешь справиться с этим. Сейчас ты должна справиться, чтобы выжить. Уткнувшись в его кофту, я продолжаю плакать. Продолжаю плакать и слушать то, что происходит в моей голове. Не знаю, когда мне наконец удаётся провалиться в сон или потерять сознание. Не знаю, сколько раз открываю глаза и снова закрываю их. Не знаю, сколько времени проходит, но я постоянно чувствую, как Голод обнимает меня. Мой брат. Наверное, единственный, кто может всегда быть рядом и понимать меня. — Мы выберемся вместе, — шепчу я. Я шепчу, надеясь подавить крик в голове, который твердит обратное.

***

Меня будит не скрип двери. Его я слышу уже после того, как распахиваю глаза, ощутив непривычный холод. — Голод? Он стоит ко мне спиной напротив… напротив мужчины в дверном проёме. Вскакиваю на ноги, чтобы встать около брата. — Выходи, сопляк, — раздражённо говорит незнакомец. Его лицо скрыто в тени от кепки, но я могу разглядеть несколько длинных шрамов на его щеках. Я бы оставила ещё парочку. — Куда вы нас отведёте? — Голоду удаётся говорить размеренно и уверенно. Так, будто это не его похитили и заперли здесь. — Не вас, а тебя. Что? — Я никуда не пойду один. Мужчина разражается в громком смехе и, сделав один длинный шаг, оказывается возле нас. Он хватает Голода за ворот кофты, и, закричав, я бросаюсь на него. Что ему нужно? Отмахиваясь от меня, он вытягивает Голода из комнаты, несмотря на то, что брат несколько раз сильно ударил его. Бегу к двери, которая вот-вот закроется. — Заберите меня! Почему вы не забрали меня? Мужчина останавливается и, продолжая смеяться, смотрит на меня. — Потому что Матерь выбрала спасти его, а не тебя. Нет. Я отшатываюсь то ли от его слов, то ли от того, с какой силой он захлопывает дверь. Ты одна. Ты не нужна маме. Не нужна Голоду. Не нужна никому. Они хотят, чтобы ты умерла.

***

Я не умерла. Прошло слишком много времени и боли, прежде чем мужчина в кепке вернулся за мной и вытолкал на улицу, а затем меня посадили в одну из маминых машин. Только вот её там не было. Никого не было, кроме водителя. Дома я бросилась в её объятия, и мне даже показалось, что она тоже обняла меня. Я вдыхала её аромат и чувствовала её тепло всего пару минут. Пару минут после всех дней разлуки. Поднимаясь в свою комнату, где меня уже ждал наш семейный врач, я не могла остановить плача. Мне не нужна была его помощь. Мне не нужен был отдых. Мне нужна была она. — Мама спасла меня, — шепчу я, лёжа в своей кровати. — Мама всё же спасла меня. Она оставила тебя мучиться, а Голода забрала первым. Ты ей не нужна. Ты для неё не важна. — Это не правда! — даю себе пощёчину. — Не правда! Я пойду к ней сейчас и докажу тебе, что она любит меня! Что я важна для неё! Вытерев забинтованными ладонями слёзы — мама не любит слёзы — я выхожу из комнаты и следую прямо по коридору к её кабинету. Ещё не так поздно, чтобы она спала, а если она не спит, значит, она работает. Я уже начинаю придумывать, как постучусь к ней и что ей скажу, когда замечаю, что дверь приоткрыта, и слышу голоса. Встаю так, чтобы меня нельзя было увидеть через щель. Маме нельзя мешать, если она с кем-то разговаривает. Это может быть очень и очень важно… но, может, она скоро закончит? — Что ты с ними сделала? — голос Смерти. Наш самый старший брат. Конечно. Он чаще всех разговаривает с мамой, потому что он взрослый и очень похож на неё. Иногда мне кажется, что никто из нас никогда не сможет понять маму так, как это делает он. — В данный момент их пытают. Они будут долго и мучительно умирать за то, что решили, что могут представлять мне угрозу. За то, что решили, что могут выкрасть моих детей и шантажировать меня. — Но они проделали хорошую работу. Тебе пришлось постараться, чтобы найти не только исполнителей, а и заказчиков этого. Хорошую работу? Смерть назвал наше с Голодом похищение… хорошей работой? — Пришлось повозиться, но мы справились. Мы всегда справляемся, Смерть, — мама говорит спокойно, словно рассказывает, что ела на завтрак. Словно это ничего не значит. — Как Чума? — Она будет в порядке. Врач сказал, что ей нужно отдохнуть и прийти в себя. Ничего критичного. — Ты расскажешь мне, почему оставила её там? Перестаю дышать. Кажется, моё сердце останавливается. Я не хочу этого слышать. Я не хочу. Не хочу. Она оставила тебя, потому что ей плевать. Нет. Нет. Нет. — Ты сам всё ещё не понял? — слышу, что мама усмехается. — У меня имеются догадки, но я бы лучше услышал это от тебя. — Мы оба знаем, что Чума не станет полезной бизнесу и семье из-за того, что творится в её голове. Голод, как и любой из вас, ценнее в таком случае. Это очевидно. — Ни одного из нас нельзя назвать полностью психически здоровым, Матерь. Даже тебя. Чем же она отличается от тебя? — Всем. Она не я. Возможно, когда-нибудь она станет похожей на меня, но это не имеет значения, когда речь идёт о выборе между ней и любым из вас сейчас. К тому же, я знала, что рано или поздно мы её спасём. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы заглушить свой плач. Она не может… она не может… Ты не нужна ей. Ты всегда знала это. Бегу в свою комнату так быстро, будто это поможет мне убежать от того, что я услышала. Я не нужна ей. Она всегда будет выбирать не меня. Голод стоит у двери, и, увидев его, я не испытываю ничего, кроме желания ударить. Пускай он почувствует хотя бы каплю от моей боли. — Я хотел узнать, как ты. — Уходи, — тихо говорю я. — Уходи, я не хочу тебя видеть. Ты бросил меня. Она выбрала тебя. Уходи. — Чума, я не виноват, — он делает шаг ко мне, но я бросаюсь к двери. — Ненавижу. Мама не выбрала меня, потому что я не такая, как она. Я отличаюсь. Отличаюсь всем. Но я стану такой же, и она полюбит меня. Я никогда не разочарую её. Я буду самой лучшей для неё. Чтобы она меня любила. Чтобы она выбирала меня, а не всех остальных.

10 лет.

Глядя в зеркало, я приглаживаю свои отвратительные волосы. Они совсем не такие белоснежные, как у мамы, не такие длинные, не такие красивые. Поэтому я обычно приказываю, чтобы их мне завязали в пучок. Они не достойны того, чтобы быть показанными миру. Они ничтожно чёрные, как у отца, которого я никогда не знала. И как у Голода. Наверное, мама больше любит Смерть, потому что у него волосы такие же, как у неё. И глаза у него такие же. В дверь моей комнаты стучат, и, когда я разрешаю, наша служанка заходит. — Госпожа, праздник уже начинается, — бормочет она. Праздник. Сегодня мой день рождения. — Матерь уже вас ждёт, — добавляет служанка, и я вылетаю из комнаты. Не хочу заставлять маму ждать, она может разозлиться. Бегу по коридорам и лестницам вниз, в наш сад, но как только на горизонте появляются люди, я замедляюсь, не выдавая ни волнения, ни спешки. Сегодня я здесь в центре внимания, я именинница. Задрав подбородок вверх, я пробираюсь сквозь толпу к центру. Женщины, одетые в красивые платья, и мужчины, одетые в дорогие костюмы, вмиг теряют всю свою важность, когда рядом появляюсь я. Они осторожно улыбаются мне, легонько кивают, кто-то кратко поздравляет. Они не могут вести себя иначе, потому что я не простой ребёнок. Я дочь Матери, неотъемлемая часть семьи Всадников Апокалипсиса, которая возвышается над всеми ними. Подхожу к маме, около которой уже стоит Смерть и Война. Ещё бы их здесь не было. Они всегда рядом с ней, они всегда вовремя и всегда всё делают правильно. — Ты задержалась, — говорит мама. — Прости, пожалуйста, — тихо отвечаю я, глядя на мамин профиль. Она не поворачивается ко мне, не смотрит на меня. Она зла? — Этого больше не повторится, — добавляю я, но она продолжает молча стоять прямо. Она такая красивая. Я бы всё отдала, чтобы быть хоть немного похожей на неё. Тогда бы она не смогла не любить меня. Проходят долгие скучные минуты, прежде чем мой взгляд цепляется за подозрительное мерзкое жёлтое платье в толпе. Не изысканное и не шикарное. И это нечто с коробкой в руках бежит навстречу… навстречу моему брату? У Голода есть друзья? Пока мама говорит с кем-то, а Война и Смерть куда-то отошли, я решаю пойти туда, где происходит это. Издалека я вижу, как Голод осматривает содержимое коробки, вижу, как жёлтое нечто широко улыбается, сминая платье, а затем бросается на него с объятьями. С каких пор мой брат позволяет кому-то прикасаться к себе? — Эй, — я окликаю их, и жёлтое платьице оборачивается. — Ты кто? — Я? — она глупо смотрит по сторонам. — Я Вики. — Чума, чего тебе? — Голод делает шаг вперёд, будто закрывает её от меня. — Я не знала, что у тебя есть друзья, — кривлюсь я. — У тебя они тоже есть. Что дальше? Но они не дарят мне подарки, если не считать тех, что их родители отдают маме. Они не обнимают меня. Они не смеются со мной. Потому что мне это не нужно. Я думаю, что они боятся, и я хочу, чтобы они боялись. Страх — наше оружие. Так говорит мама. Тогда почему же Голод не придерживается этого? — И что она тебе подарила? — скорчив лицо от отвращения, я подхожу ближе, чтобы заглянуть в коробку. — Тебя это не касается. Почему он говорит со мной в таком тоне? Неужели жёлтое платьице для него важнее меня?

15 лет.

Я пробираюсь в спальню Голода, пока он ушёл на пробежку. Жёлтое платьице начало встречаться с кем-то. Кажется, мой хренов брат разбит. Интересно, осталась ли у него та коробка, которую он хранил все эти годы? Он ведь должен вычеркнуть эту дуру из своей жизни, да? Он не может унижаться и продолжать мечтать о ней. Его комната на вид самая обычная. Я бы даже сказала, что она выглядит нежилой, но кое-что интересное в ней всё же есть. Кое-что, спрятанное от всего мира. Подтянув стул к шкафу, встаю на него и нахожу то, чего бы не хотела видеть больше никогда. Ту самую подарочную коробку, которую она вручила ему на десятилетие. Я отбрасываю крышку, но не могу заглянуть внутрь, коробка стоит слишком высоко. Приходится стянуть её на пол. Фотографии. Много фотографий Уокер. Все подарки, что она дарила ему на протяжении этих лет. Ужасные открытки, сувениры «любимому другу», и… футболка с их фотографией? Какая гадость. — Что ты, блять, делаешь? — его голос, словно гром разрывает тишину. — Наблюдаю за тем, как ничтожен мой брат, — я смеюсь, помахивая футболкой. — Пошла нахер отсюда, — рычит Голод. — Никогда больше не заходи в мою комнату и никогда больше не прикасайся к моим вещам. — К твоим вещам? Посмотри на себя. Такой слабый и никчёмный, — протягиваю я. — Чума, не играй с огнём. — Вики никогда не будет с тобой, — я обвожу спальню взглядом, когда он останавливается на ножницах на столе. — Перестань унижаться! Ты не достоин быть моим братом, быть сыном Матери, если ты бегаешь за юбкой, которой плевать на тебя! За юбкой, которая поднимается для кого-то другого! — Я, блять, убью тебя, — Голод бросается ко мне. — Убьёшь меня? Из-за неё? — я заливаюсь хохотом. — Какой же ты тупой. Мне казалось, что ты мой соперник перед Матерью, но ты просто пустое место. И для своей любимой Уокер тоже. Хватаю ножницы со стола и заношу их над футболкой. Повеселюсь. Но я не успеваю разрезать ткань. Голод выхватывает ножницы из моих рук. Он толкает меня с такой силой, что я падаю на землю. — Ты больная, Чума, — шепчет он, нависая надо мной. — Ты больная, поэтому никогда не будешь для Матери на первом месте. Что бы ты не делала, как бы ты не старалась. Если я ничтожен из-за своих чувств, то ты ничтожна от рождения. И твои попытки это изменить делают тебя ещё более ничтожной. Что-то внутри меня трескается. Так чертовски больно трескается. Голод хватает меня за волосы. — Нарастила волосы, покрасилась в белый, напялила линзы, — он смеётся, — думаешь, тебе это поможет? Он натягивает мой хвост. — Нет! — кричу я, когда слышу звук… он отрезает их. — Отпусти меня! — Запомни раз и навсегда, что тебе не следует тягаться со мной, блять, — он не останавливается, несмотря на мой крик. — И тебе никогда не стать той, кем ты не являешься. Ты пустое место, Чума. Даже для своей мамы. Схватив меня под руку, Голод выталкивает меня из комнаты. Падаю в коридоре, зарываюсь пальцами в свои волосы. — Нет! — кричу я, захлёбываясь в слезах и оттягивая неровные короткие пряди, теперь едва достающие до подбородка. — Ненавижу!

21 год.

— Ненавижу детей, — ворчу я, сидя около Матери в машине. — Дети, люди, животные, — вздыхает Матерь, — они не должны тебе нравиться. Ты просто используешь их. Этот проект с детским домом важен для нас и для тебя в особенности. — Почему именно я должна в нём участвовать? — Потому что ты для людей чёртова огромная загадка. Даже с Голодом мы уже разобрались. — Мне плевать на это. — Твои мысли об этом не имеют значения. Мои мысли не имеют значения. Это то, с чем я живу всю жизнь. Я могу попытаться выступить против всего мира, но никогда не могу выступить против Матери, потому что она — это всё, что у меня есть. Даже несмотря на то, что я всё ещё не стала всем, что есть у неё. Но я стану. Я точно стану. Она будет любить меня. Будет всегда выбирать меня. Идя по коридорам детского дома, замечаю, что дети со страхом осматривают меня. Глупые сиротки, не видевшие жизни. Они смотрят так, будто я ангел, спустившийся с небес. Или, скорее, демон, выбравшийся из подземелья. Мы встречаемся с директрисой в её кабинете. Матерь обсуждает с ней благотворительную помощь, которую мы можем и собираемся им оказать: ремонт, прямые пожертвования, организация мероприятий. Я же слушаю краем уха всё это, выглядывая из окна. Несколько работниц бегают по саду, судя по всему, разыскивая кого-то. Вверх профессионализма — потерять ребёнка на закрытой территории. Эта мысль заставляет меня рассмеяться. Не помогает ни строгий взгляд Матери, ни растерянный директрисы: это, напротив, кажется ещё более забавным. Вот кому мы собираемся помогать? Они и за этими детьми углядеть не в силах. — Я прогуляюсь, — перестав смеяться, хрипло говорю я. — Хочу узнать поближе это место. Или вдоволь насмеяться с нелепости его обитателей. Выйдя на задний двор, щурюсь от слишком яркого солнечного света. Терпеть не могу лето. Разносятся крики и ругательства, и я прекрасно понимаю, что, судя по всему, затерянного ребёнка уже нашли. И ему явно приходится не сладко. Смеясь, я следую на звуки, уже предвкушая забавную картину. Две полные женщины стоят над маленькой девочкой. Одна из них держит её за запястье настолько сильно, что мне кажется, я сама ощущаю давление её грубых пальцев. Лица девочки не видно. Оно скрыто за длинными, чёрными, как смоль, волосами. Единственный человек, у которого я когда-либо видела такие волосы, — это Голод. И я. Прошлая я. — Маленькая паршивка, — шипит женщина, резко дёргая девочку на себя, но та и головы не поднимает. — Бессовестная и неблагодарная! Что ты здесь делаешь? Другая женщина дёргает её за волосы, заставляя выпрямиться. Её глаза. Чёрт. Глаза такие светлые, такие большие и ясные. Такие… зелёные. — Убери руку, — тихо говорю я, привлекая к себе внимание, и работница в панике обращают свой взор на меня. — Госпожа Чума, я… — Убери от неё руку. Девочка смотрит на меня. В своей жизни я не часто встречала детей, но я ожидала увидеть на её лице страх. Это было бы правильно. Но оно выражает разве что только интерес. — Уйдите, — рявкаю я. Женщины хватают девочку и пытаются утащить её прочь. — Её оставьте. Они недоверчиво пересматриваются между собой, но всё же повинуются. Я делаю шаг вперёд. Она ведь должна была отступить, как обычно это делают люди. Почему продолжает спокойно прожигать меня взглядом и улыбаться? — Как тебя зовут? — Кира. — Кира, — повторяю я. — Сколько тебе лет? — Семь. — Всего семь лет, и ты меня не боишься? — усмехнувшись, спрашиваю я. — Почему я должна бояться? — она непонимающе хмурится. А почему она должна бояться меня? — Все боятся. — Ну, я не все. Как можно тебя бояться? Ты очень красивая и ты спасла меня от ужасных Марии и Луизы. Мы не отводим друг от друга взгляда. Я должна уйти, ведь здесь мне делать нечего. Я и так уже достаточно поговорила с этим ребёнком. Но мне хочется спросить у девчонки что-то ещё, хочется увидеть её светящиеся глаза и широкую улыбку. А я ведь даже не люблю, когда люди улыбаются. Но она похожа на меня. На прошлую меня. И это заставляет меня оставаться приклеенной к одному месту. — Почему они схватили тебя? — спрашиваю я, кивнув головой в сторону женщин, которые всё ещё наблюдали за нами со стороны. — Им не нравится, что я без разрешения забегаю сюда. — Зачем ты забегаешь сюда? — В этих кустах удобно прятаться, когда мы играем! — смеясь, Кира плюхается прямо на траву. — А ещё здесь спокойно. Разве тебе не нравится? — Мне? — переспрашиваю я. — Не знаю. — А где тебе нравится? — Почему ты спрашиваешь? — мои ладони сами по себе сжимаются в кулаки, и острые ногти больно давят в мягкую кожу. — Мне интересно. Мои мысли не имеют значения. Мои чувства не имеют значения. Я не имею значения. И этот ребёнок тоже не имеет ни для кого значения. Одна из сотни сирот в этом месте, да и только. Почему я вообще общаюсь с ней? Это просто смешно. — Ну, а мне нет. Сказав это, я ухожу. Шагаю быстро, пытаясь выкинуть из головы образ смеющейся маленькой девочки, не только не боящейся меня, а и ещё, кажется, искренне заинтересовавшейся. Глупость. Мы знакомы всего пару минут. Но это не мешает тому, чтобы последующие дни я не переставала думать о ней. Думать о том, как прошли семь лет её жизни. Думать о том, как ей удаётся оставаться такой светлой. Думать о том, почему она задавала мне вопросы. Думать о том, что у неё в голове. Я возвращаюсь в детский дом через неделю. Меня радушно встречают, радуясь тому, что Всадники не потеряли интерес к этому месту. Они хотят получить денег и они их получат. Они уже их получают и продолжат получать, но меня интересует совсем не это. Я следую в сад, туда, где в последний раз оставила Киру, и совсем не удивляюсь, когда нахожу её там, сидящую на земле. — Ты вернулась! — улыбается она, поправляя свои волосы. — Зачем? — Дела здесь. Кира понимающе кивает. — Ты подумала о своём любимом месте? — Что? — В тот раз я спросила у тебя, какое оно. Громко смеюсь. Что не так с этим ребёнком? Или, быть может, все дети такие? Откуда мне знать, если я никогда даже не общалась с ними с тех пор, как выросла сама? — Такого нет, — пожимаю я плечами. — Тогда это место может быть твоим любимым. Я могу с тобой им поделиться. Скривившись, я осматриваю несимпатичные кусты и пустую поляну. — Что здесь мне может понравиться? Так скучно. — Это не скучно, — Кира закатывает глаза и похлопывает около себя. — Это расслабляет. Она хочет, чтобы я села рядом? — Твоё платье такое красивое, ты можешь его запачкать, — она грустно вздыхает. — Думаешь, оно красивое? — смеюсь я, недоверчиво глядя на неё. Что за чудная девочка? — Оно самое красивое из всех, что я видела! Люди считают мой стиль странным. Все мои платья сшиты на заказ, потому что среди готовых не найдёшь того, что мне нужно. Ещё никто искренне не говорил, что считает их красивыми. А она… понимает меня? Осторожно сажусь около неё на колени, наблюдая за тем, как она расплывается в улыбке. И почему её улыбка такая приятная и правильная? Такая невинная. — Даже не знаю, какое платье мне нравится больше: то, в котором ты была в прошлый раз, или сегодняшнее. Наверное, все твои платья такие прекрасные, — рассуждает Кира, рассматривая меня. — Хотя, может быть, всё дело в том, что ты такая красивая. Я бы что ни надела, всё равно бы не выглядела вот так. Она не представляет, как сильно похожа на меня. — Кто тебе такое сказал? — Посмотри на меня! Я выгляжу глупо! — она смеётся так, будто сказала мне самую очевидную и безобидную вещь. — Не слушай никого, — резко говорю я. — Они ничего не понимают. Они не стоят твоего внимания. — Мама тоже так говорила, — Кира поднимает голову, чтобы взглянуть на небо, и я невольно повторяю за ней. — Она умерла? Кивает. — Почему? Она недоверчиво смотрит на меня, нахмурившись. — У нас не принято обсуждать это. Я думала, что так везде. — Каждый сам решает, что обсуждать принято, а что нет. — Она болела. Долго болела, мучилась и умерла во сне. — Ты скучаешь по ней? — Скучаю, — Кира опускает голову, и в одно мгновенье я жалею, что заставила её сияющее лицо потускнеть. — Она была очень доброй и любила меня. Я надеюсь, что всегда смогу быть такой же. Доброй. Любить мир. Любить жизнь. Она будет гордиться мной. Смеюсь, поражённая различностью наших с ней жизней. Её мама любила её… просто любила. И она уверена, что мама будет гордиться ею, если она просто пронесёт доброту сквозь года. А я? А у меня всё иначе. — Я бы хотела выглядеть как ты. Ты такая идеальная. Ты, наверное, всем нравишься. Молчу, не зная, что ответить. Должна ли я признаться ей в том, что это не настоящая я? Что я переделала всю себя в погоне за тем, чтобы Матерь полюбила меня. Она всё ещё не любит тебя. — Первое впечатление может быть обманчивым, Кира. Она непонимающе смотрит на меня, но не отвечает. Я возвращаюсь в детский дом. Возвращаюсь снова и снова. Я вижу, как Кира, несмотря ни на что, счастлива. И мне плевать на всех детей этого мира, но мне не плевать на неё. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу, чтобы эта маленькая девочка, светло верующая в глупый свет и добро, продолжала верить в него. Не хочу, чтобы она стала похожей на меня, несмотря на то, как мы схожи внешне. Она должна жить счастливую жизнь, полную всего того, чего она хочет. А у неё ведь даже нет родителей, и живёт она в приюте… И это всё сводит с ума, хотя я даже не думала, что крыша может поехать ещё больше. Я никогда не была нормальной. Я родилась не такой, как все, хотя люди любят называть это так, словно я больна. Они говорили, что мне нужно лечиться, но Матерь не позволила такого позора для своей семьи. И я ей благодарна. Какого было бы жить в четырёх белых стенах? Но теперь это всё отходит на задний план, когда голова заполняется лишь одними мыслями о Кире. Когда я приезжаю к ней в очередной раз, мои руки не пусты. Меня проводят к ней комнату, которую она делит с ещё четырьмя девочками, но сейчас она сидит в ней сама. — Чума! — радостно вскрикивает она, стоит мне появиться на пороге. Она налетает на меня, едва не сбивает с ног, и я вздрагиваю от того, что ко мне кто-то прикасается. Такое странное и непривычное чувство. — Я тебе кое-что принесла, — прокашлявшись, говорю я и осторожно отстраняюсь. Кира неуверенно берёт коробку из моих рук. Её большие глаза округляются, когда она медленно достаёт оттуда платье. — Это… это мне? — Тебе. Красное в пол с чёрными рюшами. Я знала, что оно идеально ей подойдёт, потому что в детстве у меня было такое же. — Что это? — Кира не сразу замечает, что на дне коробки её ждёт ещё одна вещь. Покрутив в руках фотоальбом, она осторожно открывает его. Моё сердце замирает. — Чума, — шепчет Кира, — кто эта девочка? — Не узнаёшь? Кира непонимающе перелистывает страницу за страницей, всматриваясь в «незнакомое» лицо на фотографиях. — Неужели это ты? Киваю. Моё горло сжимается, когда глаза Киры наполняются слезами. — Ты была такая красивая. Почему сейчас ты другая? Даже твои глаза… Подхожу к ней ближе и сажусь на кровать. Она шокировано рассматривает меня. — Твои глаза снова зелёные! — пищит она. — Ты выглядишь так волшебно. — Я сняла линзы, — тихо говорю я. — Давай ты больше никогда не будешь их надевать? — Тебе правда нравится? — Конечно! — восторженно шепчет Кира, прижимая к себе платье. — Спасибо тебе за него. Мне, конечно, не разрешат его носить, но… — Что значит не разрешат? — Здесь все носят одинаковое, — она приглаживает своё серое платье. — Я заберу тебя отсюда, и ты будешь жить со мной. Это сделает тебя счастливой? Кира замирает. Она смотрит на меня сквозь слёзы, будто не может поверить в услышанное. — А ты можешь? Не дожидаясь ответа, она бросается ко мне на шею. Я никогда ничего не просила у Матери. Даже её любви. Пришло время, когда любовь нужна другому человеку, и это единственное, чего я хочу — суметь сделать кого-то счастливым. Суметь сделать её счастливой. Она единственная, кому ты интересна. Единственная, кто любит тебя. Никто и никогда не относился к тебе так, как она. И никто никогда не будет делать этого. Сейчас Матерь мне не откажет.