Хороший финал для злодея

Над ухом жужжит комар. Рейх недовольно морщится, отмахивается от него и поворачивается на другой бок. Что ещё он ожидал от сельского хостела? Спасибо за то, что пружины матраса не так уж и сильно в спину впиваются. Юноша утыкается носом в чужую спину и вдыхает терпкий аромат табака. Союз так и не бросил курить. Хотя после всего произошедшего даже немцу хочется расслабиться и затянуться чем-то. Но он предпочитает свежий воздух, поэтому, поцеловав любимого в макушку, встаёт с кровати и подходит к открытому окну. Деревенский пейзаж радует глаз своей простотой. Деревянные домики, узкие дорожки, по которым две машины еле-еле могут разъехаться. Где-то вдалеке двое мальчишек резвятся. Неподалёку мать с ребёнком выходят из магазина. У них это очередной вторник, а до этого была обычная ночь, ничем не примечательная. А у Рейха… Одни только размышления об этом приносят боль. – Ты в норме? – сонно произносит кто-то сзади. Немцу сначала кажется, что это Союз, и он уже собирается отправить его спать. Ночью русский часто вздрагивал и ворочался, сна не было ни в одном глазу. Однако слева от него встаёт Эрнест и громко зевает, почёсывая едва зажившую рану на щеке. – Да, всё в порядке, сам как? – Плохо, кровать такая неудобная и скрипит, начинаю скучать по поезду. Ненадолго повисает неловкая тишина. Риббентроп будто желает что-то спросить, но всё не может решиться и мнётся на месте. Рейх между делом рассматривает его голый торс. Впервые юноша перед ним настолько обнажает свою натуру. Плечи изрезаны шрамами, что не сильно удивительно из-за слухов о жестокости обучения в Министерстве. В районе груди к этой решётке порезов прибавляются швы от операций. Спину же украшает графичное тату, похожее на крылья то ли ангела, то ли демона. – Удивлён? – внезапно спрашивает хозяин рисунка, оперевшись на подоконник локтями. – Это частая практика у нас, у моего знакомого, например, набит китайский дракон. Так удобно перекрывать шрамы и прочие ошибки. – Мне кажется, ты хочешь поговорить не об этом, – в лоб переводит тему страна. – Верно подметил, – качает головой Эрнест. – Как я предсказывал, сегодня все заголовки пестрят нашей ночной стычкой. Вскоре тебе выдвинут обвинения во всём, что твоя власть натворила за жалкие двенадцать лет. – Даже спустя 80 лет? – Да, эти дела не имеют срока давности, значит, даже если тебя найдут через несколько веков, ты будешь виновен. Люди очень злопамятны, знаю. – Хочешь, чтобы я дал тебе показания? Или как они называются. – Этим мы будем заниматься позже. Сейчас я хочу услышать всё от твоего лица. Полностью и с подробностями. Эрнест достаёт диктофон с эмблемой Министерства, перечёркнутой горизонтальной чертой буквой М. Рейх нервно сглатывает и, сделав вдох с выдохом, начинает рассказ. Он кажется пыткой. Немец описывает всё с начала своего “правления”. Как нацисты заперли его в Рейхстаге, как он потерял любую связь с семьёй и Союзом. Не знал о существовании своих детей до того момента, пока их не подселили к нему в комнату в тридцать девятом. Те времена были охвачены одиночеством, тоской и злобой ко всему миру. Его насильно подстригали, а когда приходила пора демонстрировать публике их “лидера”, натягивали неудобную форму на размер или два меньше, потому что за двенадцать лет так и не удосужились взять с него мерки. А его лицом торговали ради привлечения молодёжи в ряды эсэсовцев. Рассказ продолжался бы ещё вечность, но Риббентроп обрывает запись и стискивает вздрагивающего друга в своих объятиях. Лицо министра не выражает ни одной эмоции, однако действия твердят об обратном. Отпустив Рейха, юноша заостряет внимание на крестообразном шраме на груди. – А это откуда? – Тут вообще интересная история вышла, – грустно усмехается он, почёсывая место пореза. – Короче, Брит, Франц, Союз и Штаты заходят в Рейхстаг, расправившись со всеми, понятное дело, находят меня, и связывают, чтобы не сбежал. Союз, вроде, выступал за то, чтобы мне не приченяли вреда, но Штаты, как самые обиженные, достали нож и сделали это. Потом я сбежал, по пути наткнулся на твоего Сашу, пнул его в Министерство, ходил буквально от деревни к деревне, удивительно, почему рана не загноилась… – Понятно, – глухо отвечает Эрнест, проворачивая диктофон в своих руках. – То есть, ты свёл нас с Сашей? – От части, да. Юноши смеются и продолжают пялиться в окно. На миг кажется, что всё хорошо. Но потом Риббентроп возвращает их в реальность. – Мы в опасности здесь. Не я или Саша, а ты. Тебя бешенные патриоты заживо загрызут, если узнают, где ты. – Что делать будем? – Рейх поворачивает голову на Эрнеста, на лице которого медленно расстягивается улыбка. – Следовать моему блестящему плану. – И какой он на этот раз? – доносится голос Союза из-за спины. Мужчина подходит к Рейху и, обвив крепкий корпус руками, утыкается носом в макушку. Риббентроп строит такую гримасу, что только чёрт знает, какая это эмоция. – Надо было снять две отдельные комнаты. – Давай план уже, – прерывает его страдательную речь немец. – Обычный план, ничего нового. Едем на следующем поезде в Благовещенск, там встречаем моего друга. – Который Николай Третий? – прерывает его Рейх, вспомнив имя контакта, которому его друг звонил ночью – Да, так-то он Николас, но не шибко против такого прозвища. В общем, там нас встречает он со своим самолётом. Мы частным рейсом летим в Нью-Йорк, и всё зашибись. Эрнест хочет разбавить напряжение оригинальной шуткой, но решает придержать язык за зубами, так как иначе на него обрушится угрожающий взгляд Союза. Мужчина перемещает свою правую ладонь с талии Рейха на грудь, под которой часто бьётся сердце. Другой он очерчивает розоватый крест из двух шрамов. – Не буду вас отвлекать, – Риббентроп тут же удаляется, оставляя стран вдвоём. Немец снимает с себя чужие руки и поворачивается лицом к лицу их хозяина. Его взгляд не выражает светлых чувств. Юноша ободряюще хлопает любимого по плечу, но глаза полны чистой боли. – Что такое? – виновато спрашивает Союз, перехватывая руку в бинте, последствия ночного происшествия. – Ничего серьёзного, – отворачивается Рейх, но, почувствовав недовольный взгляд, возвращается и продолжает. – Эрнест прав, мы в опасности, поэтому пока что лучше обойтись без этого. – Без чего? – Без нас, – грубо отвечает юноша, отводя взгляд в пол. Союз в шоке застывает, пользуясь этим, немец выскальзывает из объятий и направляется вглубь комнаты. В темноте он еле-еле разглядывает свой рюкзак и берёт первую попавшуюся одежду. Чёрная базовая футболка, скукота. Затем Рейх перемещается в ванную комнату по ремонту напоминающую его собственную в году шестидесятом прошлого века. Несмотря на грязный пол и обшарпанную плитку, взгляд бывшего художника видит в этой комнатке некий шарм, пытается уцепиться за чистый угол зеркала или край раковины. Но мысли давно несутся в другое русло. Им с Союзом не стоит начинать новую, совместную, страницу. По крайней мере, сейчас. Немец и сам понимает, насколько любое, даже самое незаметное, появление на публике отразится на репутации, а, возможно, и жизни всех четверых. Следовательно, любовь пусть таится и дальше в его сердце, люди ещё не готовы к такому. Поток мыслей кажется бесконечным. Рейх тонет в нём, остальное становится ничем. Так он не замечает, как оказывается снова на станции “Ледяная”, куда они вышли ночью. На нём нет рюкзака, но на плечах всё равно лежит что-то тяжёлое. Смотрит направо, там стоит Союз и глядит куда-то вдаль на рельсы. Эрнест и Саша внутри вокзала обсуждают что-то с кассиром. Русский не отводит взгляд с рельс и деревьев позади них, но и не убирает руку. – Сов, я люблю тебя, – с трудом признаёт немец, прижимаясь в ответ к тёплому телу. Он молча кивает. Ответ лишён надобности. Ведь даже после неудобного разговора у окна мужчина наклоняется и быстро целует в щёку своего возлюбленного. Рейх впервые за сегодня искренне смеётся и обхватывает чужую талию, сквозь футболку нащупывая тонкие полоски шрамов, словно ищет правду, потерянную за годы разлуки. Союз накрывает ладони своими и помогает в этом. На спине ближе к правому боку ощутимо выделяется продолговатый рубец. – Когда-нибудь я расскажу тебе всё, – шепчет русский так, будто уверен в их совместном будущем. Внезапно раздаётся противный звук, такой происходит только тогда, когда последние капли напитка на дне стакана допивают при помощи пластиковой трубочки. Эрнест опять становится свидетелем их приватного момента. Он поправляет свои солнцезащитные очки модной формы и выкидывает стаканчик в мусорку. – Откуда у меня это? Мне б самому знать. Отряхнув ладони друг об друга, будто там есть грязь или ещё что-нибудь противное, юноша продолжает наблюдать над немой сценой. От ветра его расстёгнутая гавайская рубашка (о происхождении которой также ничего неизвестно) открывает букву М, перечёркнутую горизонтальной линией, как на клинке, подаренном накануне им же. Символ не похож на тату, больше напоминает рисунок фломастером или клеймо. Оставленное раскалённой железной деталью клеймо, к счастью, практически зажившее, оттого блёклое и незаметное при комнатном свете. История возникновения буквы уже исчезла за прочими мыслями сумасшедшего или прикрыта тёмными шторами боли от воспоминаний. Эрнест никогда не покажет своё чёрное прошлое со всеми его кошмарами и странностями. Он скорее будет весело покачиваться на ветру, расставив руки в стороны и ловя ветер. – Поезд через час, доедем с пересадкой в неком Белогорске, – после этой фразы юноша опускает руки и принимает более серьёзную позу. Плечи его напрягаются, когда из кармана звучит рингтон телефона. Пятый раз за день. На экране, как пришествие ангела с небес, светится знакомое “Николай Третий”. – Что опять? – раздражается Риббентроп и шлёпает сандалиями на скамейку. В этот раз звонок ставят на громкую связь. Грубый английский голос разрезает заострённым кинжалом сухой воздух вокруг. – Рафаэль о тебе беспокоиться, задолбал звонить мне. При упоминании этого нежного имени Эрнест вздрагивает и пристально смотрит на тускнеющий экран, не почудилось ли ему. – Скажи ему, что со мной всё в порядке. – Ты же знаешь, что он не поверит. Голубые волосы, жирно блестящие на свету, сжимают в кулак. Лицо принимает непонятную эмоцию, смесь злобы и отчаяния. – Дай ему мой номер телефона, но передай, чтобы позвонил вечером. В плане, когда у нас будет вечер. – Окей. Тебе ещё передают, что нужно максимально быстро выпустить официальное заявление по поводу ночного кипиша. – Я могу написать текстом, Раф выступит с моей точкой зрения. – Напишу ему. – Давай. Обменявшись быстрыми “Goodbye”, юноши заканчивают диалог. Эрнест неуклюжим движением, пару раз промахнувшись, запихивает телефон в карман. Внешне кажется, что силы его окончательно покинули. Склонившись вперёд, его фигура больше походит на заканчивающуюся зубную пасту. Впервые под его глазами заметны нездорово фиолетовые круги, кончики волос, обычно чудно завитые вверх, опущены вниз. Две стороны одной личности превращаются в затмение, в этом положении не видно не одной. Лишь тёмное небо, омрачающее пейзаж вокруг. Саша, не отводя взгляд от потухающего Эрнеста, советует странам оставить их одних и присаживается на скамейку рядом с юношей. Последним, что видит Рейх, является краткий поцелуй в лоб, наполненный самой крепкой привязанностью и возможностью отдать себя всего ради чуда напротив. Повод завидовать. Но Рейха тянут за руку в небольшой парк рядом со станцией. У него есть своё трудное чудо, с которым они садятся на автобусную остановку. Время близится к обеду, но народа на улицах села Глухари нет. Как и аппетита у наших двоих. Союз ластится к холодному Рейху, в такой тёплый день он как лёд из морозилки. Руки лезут вверх по корпусу, останавливаясь на груди. Головой мужчина утыкается в место, где шея перетекает в плечо, даже там прохладно. Останавливает захват территории он в тот момент, когда кладёт свою ногу поверх бедра немца. – Прости, ты говорил не делать ничего на публике, – мгновенно осознаёт русский, отдаляясь на несколько десятков сантиметров. – Да никого здесь нет, можно, – Рейх не может сдержать себя и, запустив руку в любимые мягкие курдяшки, утягивает Союза в поцелуй. Тот перекладывает руки на чужие щёки и откидывается назад, позволяя взять контроль над собой. Немец всегда был тем человеком, которому мужчина доверил бы себя, своих детей и переписал всё своё имущество. Это надо было сделать давно, сейчас все обещания и гроша не стоят. Оба с отдышкой заканчивают целоваться. Давно они не занимались спортом, за последний год Рейх посещал спортзал раза два-три, не более. Иногда ещё на пробежку выходил, но это не сравниться с его праймом, когда чаще него в зале зависал только администратор. Союз солнечно улыбается, поглядывая на любимого из-под длинных ресниц. С годами его взгляд изменился. В детстве сияющие изумрудные глазки изредка поглядывали на сына отцовского друга. Сейчас на Рейха смотрит уверенный в себе мужчина со своими травмами и пугающим прошлым. Опыт покрывает глаза серой защитной плёнкой. – Хочешь расскажу что-нибудь? – вдруг спрашивает русский в то время, как его парень увлечённо накручивает его кудри на свой палец. – Или ты занят чем-то другим? – Не-не, я рад послушать что угодно о тебе, рассказывай, – отвлекается от интересного дела он. – Про что хочешь послушать? – Ну, например, про ногу, я про это в новостях на каждое девятое мая слышу, хотя, ты сейчас нормально ходишь, прошло? – Неа, просто на обезболивающих: таблетках и мази, – назло ему именно в этот момент нога болезненно пульсирует. Союз снова облокачивается на немца, перенося вес с правого бедра на левое, пытается размять зудящие мышцы. – Расскажешь? В ответ раздаётся короткий кивок, заметный только вблизи и предназначенный исключительно одному острому взгляду пыльно-серых глаз. Боль утихает со временем, а русский начинает свой, по его словам, мало интересный рассказ: – Это было лето сорок четвёртого, самое начало, когда только-только разворачивалась Нормандская операция. Может ты слышал об этом? Из-за этой операции я так обрадовался, что даже ненадолго ослабил бдительность, думал, твои власти решат направить больше сил на запад. В ту злополучную ночь мы с отрядом решили чуть выпить, мы так часто делали, ведь годы войны в нормальном состоянии не переживёшь. Наш отряд не находился в стратегической точке, поэтому решили одну ночь переждать без караула, не оставлять же кого-то пьяного на этот пост. Никто не ожидал нападения, спали крепко. Я проснулся от крика одного из солдат, молниеносно поднялся и схватил рядом лежащее ружьё. Дальше всё как в тумане. Кровавое месиво да и только. Ногу прострелили дважды в бедро. После этого меня отвезли в ближайшую больницу, оперировали. На фронт я не вернулся. Из солдата превратился в дипломата, хотя раньше их ненавидел так сильно. Союз заканчивает рассказ смеясь. Для него это не более, чем случай из прошлого, пусть боль от него отзывается до сих пор ноющей тяжестью в ноге. Рейх же смотрит на него со слезами горя на глазах. Его рука смахивает всё лишнее, но глаза остаются покрасневшими и чуть опухшими, какими бывают в моменты искренней грусти и сожаления. – Это ужасно, – только это поначалу получается выдавить юноше, но он сглатывает ком и продолжает. – А я ведь ни о чём подобном и не подозревал. Да я, вообще, о войне знал только из редко приносимой мне прессы, которая, разумеется, привирала, и со слов Италии с Японией, откуда у них самих информация, я без понятия. – Рей, – горько зовёт его Союз. Подняв глаза на лицо напротив, немец еле узнаёт мужчину. Впервые за всё время, проведённое вместе, по его щеке стекает одинокая слеза. В этом состоит главная их схожесть. Им обоим всё равно на беды, произошедшие с ними в прошлом, как бы они не были жестоки и ужасны. Но из сильной, необъятной любви друг к другу страны не могут остаться безэмоциональными, когда речь идёт о чужих проблемах. – Нам надо к психологу, – сквозь слёзы произносит Рейх, прижимаясь всем своим телом к чужому. – Рей, не порти трогательный момент, – Союз обвивает руками вздрагивающее время от времени тело и дарит поцелуй в висок, что действует подобно успокоительному. Немец тает в тепле и ласке. Этот день он точно пометит в календаре, как один из самых важных. Ведь именно сегодня они навсегда зашили пропасть между собой. Да, они слишком разные, как солнце и луна, как огонь и лёд, как чёрное и красное. – Пойдём к этим двоим, – на ухо шепчет немец, перебирая одной рукой кудри, а другой пробираясь под зелёную футболку. – Что ты там делаешь? – по телу русского пробегает табун мурашек, и всё из-за пары прикосновений. – Предлагаю пойти к Эрнесту и Саше, – повторяет Рейх, назло продолжая рисовать пальцами круги и линии на чужой спине. – Ладно, идём, – мычит в плечо Союз, окончательно сдавшись под напором внимания к себе. – Кстати, где твой рюкзак? Немец резко встаёт и оглядывается. Действительно, его нет. Он начинает уже переживать, как вспоминает, что рюкзак, с большой вероятностью, оставлен у станции под “надёжной” охраной Эрнеста. Юноша хлопает себя по лбу и ругает вслух. На это Союз отвечает парой смешков и хватает любимого за руку. В момент оба краснеют. Настаёт пора и русскому чувствовать себя парнишей в переходном возрасте. В их случае, это когда при таких малозначительных жестах румянца на щеках значительно больше, чем при жарких поцелуях и влажных фантазиях. Эрнест и Саша встречают их, сидя на той же самой скамейке. Риббентроп опять говорит с кем-то по телефону, нервно выдавливая улыбку. – Поезд задерживается, – печально констатирует Штольц, показывая движение состава на карте. – Пока что только на пять минут, не критично. – Окей, – отвечает Рейх, садясь на скамью рядом. – Сколько времени у нас пересадка в Белогорске? – Полтора часа, мы с Эстом хотели перекусить там, как вы на это смотрите? – Нормально, давай. На этой ноте их разговор прекращается. Вскоре, пусть и с небольшим опозданием, прибывает поезд. Они заходят в вагон и садятся согласно купленным билетам. Соседей у них нет, лишь в другом конце вагона едут какие-то пожилые дамы. Поэтому Эрнест выглядит спокойным, пока что ни от кого не надо прятаться. Но чем ближе они приближаются к Белогорску, тем сильнее юноша начинает оглядываться по сторонам. Рейх не терпит и сразу интересуется причиной такой активности. Риббентроп отмахивается аргументом об их безопасности, но уже через станцию просит всех надеть что-нибудь с капюшоном. Когда поезд прибывает на нужную команде станцию, они тут же выходят. Ровно в эту же минуту в состав заходят полицейские и начинают расспрашивать пассажиров, показывая всем фотографии Эрнеста и Рейха. К счастью, в городе слежки за ними не видно. Расположившись в сквере неподалёку от вокзала, они посылают Сашу за пиццей. Из их разноцветной компании он вызовет меньше всего подозрений и вопросов. Рейх хочет написать своему секретарю, попытаться объяснить ситуацию в новостях, но тот уже отправил сообщение о том, что зла не держит, но работать на него больше не будет. Обрывается последняя ниточка, связывающая немца с его прежней жизнью. Та потасовка ночью – точка невозврата. После неё должен начаться ад. Но при виде уверенности на лице Эрнеста эти мысли сами собой проходят. После обеденного перекуса времени не остаётся. Компания сразу же возвращается на вокзал, полный людей и их чемоданов. Они теряются в толпе и пропадают с глаз полицейских. Через несколько минут уже прибывает поезд, следующий до Благовещенска. Саше поручают диалог с проводником, в то время, как остальные быстро промелькают мимо и занимают купе. На удивление, их затея работает. Подозрительных взглядов они на себе не замечают. Поездка проходит спокойно, без волнений и тревоги. Даже на перроне Благовещенска нет никого, представляющего опасность. Вместо этого их встречает молодой человек азиатской внешности, смотря на которого, Эрнест дружелюбно улыбается и машет рукой. – Это Лао Цзинь, тоже из Министерства, только он по-русски не говорит, поэтому будем использовать английский, – представляет юношу Риббентроп. – Цзинь, это Рейх. – Приятно познакомиться, господин Рейх, – по-английски приветствует страну Лао, чуть склоняя голову вперёд. – Я журналист, пишу официальные статьи Министерства и представляю его мнение в прессе. – Взаимно, – отвечает Рейх. Английский язык он знает хорошо, даже когда-то в начале века сдавал экзамен, но последний раз пользовался им в 2019 году, когда выезжал за границу, поэтому с трудом сейчас вспоминает произношение и другие нюансы. – Надо торопиться, мы должны успеть вылететь до того, как возникнут вопросы о нахождении самолёта Министерства на территории России, – произносит Цзинь, когда он выходят из вокзала, и открывает стоящую неподалёку машину. – Залезайте. Эрнест просит Рейха сесть вперёд, а сам с остальными располагается на заднем сидении. Во время поездки Лао пытается расположить немца к себе, задаёт светские вопросы и говорит, что необходимо будет взять у него интервью. Интересы Рейха защищает не только Риббентроп, но и Министерство, а оно за все свои действия должно отчитываться перед публикой. От Лао веет надёжностью, он мастер своего дела, а дело у него трудное. Одно его слово весит больше тысячи жизней. От его статей зависит больше, чем от всех газет вместе взятых. Его узкие глаза пронзают всю ложь вокруг страны, пробираясь к единственной правде. Интервью, взятое Цзинем, – первый шаг в сторону их победы. Азиат уверенно ведёт машину, объезжая пробки. Через полчаса эти пятеро оказываются посреди огромного поля. Дальше пешком. С луга, где трава достигает колен, они сворачивают в небольшой лес и идут по узкой тропинке. Рейх между делом хватает руку Союза и идёт бок о бок с ним, постоянно оглядываясь. Кажется, даже деревья ненавидят его и могут донести властям. Русский крепко держит его за руку. Вроде, не страшно. Через десять очень длительных минут они выходят на небольшую асфальтированную полоску. – Это частная взлётная полоса, – объясняет Лао и машет рукой персоне, стоящей вдалеке. За очередным незнакомцем блестит гладко белый небольшой самолёт с чёрной буквой М, перечёркнутой горизонтальной чертой. Символ Министерства скоро будет снится Рейху в кошмарах. Вблизи судно перестаёт казаться огромным, это обычный самолёт для богачей, внутри которого, скорее всего, расположены шикарные мягкие кресла, бар и ванная комната, размером с однокомнатную квартиру. У входа внутрь, облокотившись на лестницу, стоит серьёзный мужчина с чёрными волосами, собранными в хвост. Чёрная безрукавка оголяет его накаченные плечи. Его суровый, отстранённый взгляд не меняется даже тогда, когда Эрнест здоровается с ним, по-дружески хлопая по плечу. – Ну, Ники, не сердись, смотри, кого я привёл, – Риббентроп указывает на стран. – Окей, забирайтесь быстрее, – сухо комментирует Николас, поднимаясь на борт. – Или улечу без вас. Эрнест обречённо вздыхает и приглашает всех в самолёт. Как и ожидал Рейх, внутри всё обставлено так роскошно, что невольно думаешь о доходах человека, владеющего судном. Немец хочет сесть рядом с Союзом, но его зовут к себе Цзинь и Риббентроп. Второй повторяет речь о важности интервью и о скорой возможности их успеха при помощи Лао, тот просто спокойно сидит рядом, а потом изящным движением достаёт блокнот и ручку из сумки и начинает интервью. – Начнём с простого, господин Рейх, что с вашей точки зрения происходило в Нацистской Германии? Нервный глоток. Любой вопрос из уст Цзиня пулей пробивает прямо в сердце. Собравшись с мыслями, Рейх принимается за ответ. – Начиналось всё хорошо. Адольф сыграл на моей тогдашней лени и предложил править за меня. Я был наивным и глупым. Смотрел, как Союз с коммунистами правят вместе, и думал, что у меня будет также. Это оказалось неправдой. Кроме евреев, гомосексуалов и прочих неугодных нацисты ненавидели воплощения. Позже в одном из писем я прочитал, что меня требовалось уничтожить. Но я был опорой для них. Меня показывали, как доказательство законности и правильности нацистского режима. А потом запирали в холодной спальне… Я не видел чётко планы действий, не знал, что происходит и в каком положении страна. Во время последних лет войны меня часто перевозили. США, Союз и Соединённое Королевство нашли меня в комнате, где я перед этим жил полгода. Когда я увидел знакомые лица, пришло понимание, что ещё не всё потеряно, что можно противостоять этим монстрам. И я сбежал. Эрнест с распахнутыми глазами слушает историю, будто утром ему не рассказывали ему. Он поджимает ноги и чуть всхлипывает. Слёз нет, но по боли в глазах понятно, что наконец-то его непробиваемый барьер безразличия пробит. Лао продолжает спокойно сидеть, записывая что-то в блокнот. – Спасибо за ответ, господин Рейх. Продолжим. Что было после побега? – Я пробирался сквозь леса, ночевал в деревушках. Саша подтвердит, мы тогда впервые встретились. Далее я отправился в Балтийск и жил там до этого года. Про жизнь там надо подробно описывать? – Нет, я оберну так, что не понадобится. Лучше расскажите, почему вы оставили детей и страну? Почему не вернулись? Рейх открывает рот, но не может ничего произнести. Сложно, трудно, невыносимо тяжело рассказывать правду. Однако надо. Цзинь прожигает взглядом, молча наблюдает за неуверенностью немца и не стремится задать другой вопрос. – Я не вернулся, потому что в итоге узнал правду. Я боялся, что меня посадят, боялся смерти. А в Балтийске была свободная жизнь, никто не знал о моём происхождении. Я осознавал, что это ложная жизнь, как тогда, так и сейчас. Но за этой ложью я был в безопасности. Это подобие инстинкта у стран, мы всегда пытаемся выручить себя, не беспокоясь о других. Поэтому я так сделал. – А как же ваши дети? ФРГ и ГДР. Сердце Рейха будто уходит в кювет, не сбавляя скорости. Вопрос о детях выбивает его из колеи. На обдумывание ответа уходят минуты. В голову не приходит ничего, кроме правды. – Мы очень редко с ними виделись, что до войны, что во время. Жили в одной комнате, через перегородку. Но их постоянно уводили в подобие школы, где промывали мозги. В оставшееся время я пытался рассказывать им правду, по крайней мере, то, что считал ей. В последние дни нас оставили вместе, но потом люди антигитлеровской коалиции забрали и ГДР, и ФРГ. Больше я их не видел. Я иногда даже задумываюсь, могу ли назвать себя отцом. Себя даже защитить не смог, а детей и подавно. Внезапно изо рта немца доносится смешок. История страшная, ужасная. Он никогда никому не пожелает пережить такое. Но травма заросла, зажила. Больше не больно. Рейх признаёт свои ошибки и готов взять ответственность за свои поступки. Да и умереть теперь не боязно. Юноша закончил все свои дела и оборвал все связи. Можно и на тот свет. Лао молча записывает что-то в свой блокнот, иногда кивая на слова чужого рассказа. Журналист оценивает историю с точки зрения возможности оправдать Рейха. Он никогда не взглянет на неё как человек. Это обнадёживает. Быстрым движением глаз Цзинь освобождает немца от продолжения диалога и берётся за расспросы Эрнеста. Облегчённо вздохнув, страна перемещается обратно к своему любимому. Глаза его закрыты, светлые ресницы неподвижны (даже в них Рейх находит нечто прекрасное), а сам Союз спит, накрывшись пледом. Немец счастливо улыбается и, поцеловав русского в алые кудри, смотрит на часы. Практически десять вечера. Время не столь позднее, тем более для них, проснувшихся после полудни. Но по-волшебному красивый спящий мужчина рядом так и соблазняет залезть к нему и заснуть на крепком плече. Рейх не против поддаться таким провокациям. Он аккуратно откидывает спинку кресла чуть больше, снимает обувь и укутывается в плед, крепко обнимая Союза. Пока организм окончательно не засыпает, немец успевает залезть рукой под футболку русскому, о чём узнает только под утро. Спать в таком положении, к удивлению, возможно. За ночь Рейх ни разу не просыпается. Спустя пару-тройку просмотренных снов его будит Союз, нежно перебирая волосы. Страны кратко целуются, и, наконец, немец нормально раскрывает глаза. С другой стороны спять Эрнест с Сашей. Лао, уже проснувшийся или не спавший вовсе, печатает что-то на своём ноутбуке. Вдруг со стороны кабины доносится громкое: “Начинаю посадку в аэропорт Санта-Барбары, нас там кое-кто уже ждёт”. Спросонья Рейх еле-еле переваривает английский, но главный смысл до него доходит. Только вот, кто их может ждать? Спустя полчаса юноша корит себя за то, что не смог дать ответ на такой простой вопрос. На Риббентропа, что первый выходит из самолёта, набрасываются США с громким приветствием. Они прекращают объятия только после вмешательства Штольца. Тогда взгляд Штат направляется на Рейха. Тот ожидает увидеть что угодно, кроме солнечного счастья в красно-голубой паре глаз. Страна хочет заключить и немца в свои объятия, но юноша вытягивает руку вперёд в знак приветствия. – Понимаю, Рейх, тяжело простить всё, что мы сделали, – неловко признают США, накрывая бледную руку своей загорелой. – Но сейчас я на твоей стороне. И это не из-за страха перед Эрнестом, а моё личное желание. Штаты подмигивают бывшему врагу и, поприветствовав Союза, поворачивается обратно к людям. – Пошли, народ, корабль до Министерства скоро отправляется. Эрнест идёт рука об руку с США и обсуждает что-то важное, судя по выражению его лица: поледеневшим глазам, насупленному носу и поджатым губам. Остальные идут за двумя лидерами в задумчивом молчании. Рейх, покрутив кейс от наушников в руке, достаёт один и подаёт русскому. Как только плейлист включается, становится спокойнее. Музыка дарит немцу адское тепло и не даёт забыться благодаря своему бешеному ритму. Союз поначалу недовольно хмурится на такие яркие биты, но скоро привыкает и стучит пальцем по ладони юноши в такт музыки. До берега они доезжают на микроавтобусе. Штаты, полные энергии, пытаются разговорить всех, часто шутят и даже холодного Николаса вовлекают в разговор. Ненадолго. Уставшая от приключений, поездов и прочего транспорта команда предпочитает молча добраться до порта. Там их ждёт корабль с фирменным знаком Министерства на боковой части. Судно не сильно выдающихся размеров, нетипичной болотной окраски. Когда Эрнест поднимается на борт (по негласной традиции он делает всё первым), экипаж кланяется ему. Риббентроп ничего не отвечает, будто такие почести ему устраивают каждый день, и уходит внутрь, подзывая за собой Рейха. Пройдя несколько коридоров и небольших комнаток, они оказываются в тёмном кабинете с небольшим чёрным кожаным диваном, журнальным столиком и рабочим местом, состоящим из пары стеллажей, шкафа, длинного углового стола и кресла на колёсиках. Помещение явно принадлежит Министру. В подтверждение догадки Эрнест тут же достаёт из шкафа среди сотни бумаг красную папку, кладёт её на журнальный столик и возвращается к шкафу. На этот раз ловкие кисти вытаскивают бутылку вина и два небольших бокала. На них вместо буквы М выгравированы изящные R. – Фамильная ценность, можно так назвать, – улыбается Эрнест, садясь на диван слева от Рейха. – Под твоё имя тоже подходит, кстати. – Зачем мы здесь? – обходя светское начало диалога, произносит немец. – Надо обсудить кое-чьё будущее, – Риббентроп двигает красную папку ближе к стране. Тонкой чёрной ручкой посередине обложки по-английски написано “Рейх”. Резкий, в паре букв размашистый почерк точно принадлежит самому Эрнесту. Пока юноша разливает вино по бокалам, страна открывает папку и листает собранные там документы и просто листы с написанным от руки текстом. Пару раз встречаются даже вырезки из советских и российских газет. В этой папке собраны все данные о Рейхе. Возможная внешность, отличительные черты внешности, счета в банке Министерства, имущество, предполагаемое место проживания и даже информация о ближайших и не очень родственниках. Немец поднимает взгляд с последнего файла и недоверчиво смотрит на друга. – Это труд последних трёх лет моей жизни, – Риббентроп уверенно поднимает бокал и осушает его наполовину. – И я бы хотел, чтобы он окупился. – Что ты от меня хочешь? – для смелости и Рейх не прочь выпить, но этот момент лучше запечатлеть в трезвом уме. – Понимаешь, – после второго глотка в его бокале ничего не остаётся. – Мне нужны верные приближённые… Возьмём, например, Беллу. У неё есть Пенелопа, верный солдат пусть и со своими тараканами и целями. Саша это, конечно, неплохая опора, однако, как ты видел позапрошлой ночью, мы вдвоём не со всеми справляемся. Нам бы нужен третий. А ты сильный с природным талантом ведения боя. Идеальная кандидатура, не считаешь? Всю расплывчатую речь Рейх пытается не воспринимать слова юноши всерьёз, но после последней фразы приходится всё-таки поразмыслить над предложением. Риббентроп успевает выпить ещё пару бокалов, пока немец мечется в сомнениях. – Есть ещё пара плюсов, например, ты будешь работать под крылом Министра. Зарплата большая, жить можно не в самом Министерстве, а где-то в США. У нас не порицаются браки между мужчинами… – Я согласен, – перебивает его страна, возвращая папку. – Я обязан тебе жизнью, да и звучит это интересно. Буду прикрывать задницу самому Министру. – Вот и отлично, – ухмыляется Эрнест и протягивает другу бокал. – Может разделишь момент радости? – Только один. Юноши чокаются и выпивают вино. Предложение Риббентропа дарит надёжность и подобие опоры в будущей свободной жизни. Только он не показывает главный подводный камень в этом деле. Свобода Рейха до сих пор понятие маловероятное. Суд состоится через пару дней, тогда и решится его судьба. Под покровом ночи, когда все уже спят, немец выходит на палубу. В лицо дует холодный ветер. Даже тёплое одеяло не спасает от резких порывов. Готов ли он пожертвовать собой? Предстать перед судом? Или потом спасать Эрнеста? Его форма, цели и намерения не такие, как сто лет назад. Он изменился и продолжает меняться. Спустя несколько неподвижных минут пальцы рук начинают болезненно покалывать. Противные мурашки пробегают по спине. А если умереть прямо сейчас? Его смерть не препятствие цели Эрнеста. Тот легко найдёт ему замену. Родственникам тоже на его состояние всё равно. Дети его знать не знают и, когда они встретятся, точно не будут встречать с распростёртыми объятиями. Единственный, кого потрясёт его погибель, – Союз. Но это красноволосое, милое чудо сможет найти Рейху замену. Получается, ничто его не держит в этом мире? Немец делает шаг вперёд, тут же его крепко сжимают и удерживают на месте чужие руки. Тёплые ладони, ладони его любимого, сгребают юношу и плед в охапку и крепко прижимают к груди. Стук сердца доносится до чутких ушей Рейха. Он обнимает родное тело в ответ. – Рей, не надо так делать, – с еле заметным всхлипом произносит русский, прижимаясь влажными губами к ледяному лбу. – Пойдём внутрь, поспим, завтра всё мне расскажешь. Хорошо? – Хорошо, – хрипит немец в чужую спину, пытаясь спрятаться в ней от злого окружающего их мира. – Я люблю тебя, Рей, слышишь? Люблю… Последние слова растворяются в шуме волн. Рейх тает в любимых объятиях, хватается за чужую спину, вжимается в район ключиц. И больше нет сомнений, нет готовности умереть. Всё разбивается о одно единственное желание. Желание жить счастливо. Если бы он умер, то не чувствовал бы сейчас это странное, волнующее его сердце ощущение. Солёный шквалистый ветер обволакивает две души, сливающиеся воедино. На корабле все спят, кроме дежурной вахты. Неизвестность, нерешимость пропадают, распадаются до атомов в этой ледяной мгле, оставляя за собой еле заметный привкус на губах и тягостное послевкусие.