Хороший финал для злодея

Цепь наручников издаёт неприятный звон. Их только что надел на запястья Рейха неизвестный солдат. Он в компании своих коллег ведёт немца в зал расправы. Лицо военного покрыто парой шрамов, губы сухие, в районе носогубных складок уже образовались морщины. В ответ на пристальный взгляд юноши, впалые глаза смотрят на него с презрением и брезгливостью. Поведение такое, будто он старше страны. Надо бы напомнить этим марионеткам, что Рейх родился, когда ещё их прародителей в планах не было. За тяжёлыми деревянными дверями раскрывается величественное помещение, где проходят важнейшие суды в Министерстве. На скамье присяжных уже сидят люди и несколько стран. Как рассказывал Эрнест, по судебному кодексу организации воплощением государств запрещено выступать в суде за какую-то конкретную сторону. Чаще всего их даже в зал не пускают. Но ради такого большого события сделали исключение. Вместо зрителей на заседании присутствуют сотни камер и корреспондентов. Они болтают между собой, а когда солдаты заводят Рейха, переключаются на него. Юноша не обращает на них внимание, обделяет даже малейшим взглядом. Вместо этого он ищет на скамье присяжных кого-нибудь знакомого. Сына нет, логично, современных стран не допускают на эту роль. Вдруг посреди поседевших голов выглядывает такая же черная, как у самого немца. Но красные пряди в волосах делят своё место с белыми. Германская империя собственной персоной. Мигом все журналисты переключаются на него. Несмотря на то, что он основатель Министерства, его появление неожиданно. Мужчина отмахивается рукой в черной тонкой перчатке от назойливых камер и идёт к сыну. – Привет, Рей, – здоровается он, смотря на младшего сверху вниз. – Ты как? – Очень весело было практически век жить без тебя, – огрызается в ответ Рейх и отворачивается от малоприятной персоны. – Сейчас, как видишь, готовлюсь к своей смерти. – Не доверяешь Эрнесту? Немец хочет поинтересоваться, откуда у отца такая подробная информация о его деле, но тут же вспоминает, что тот входит в число учителей, экзаминирующих учеников министерской академии. Он не может не знать. – А ты бы стал на моём месте? – юноша пытается прощупать почву и заодно растянуть время. – Да, к моему удивлению, Эрнест – человек, который нужен нашему жестокому делу. Пусть его методы и кажутся странными, но они работают. И он лучший ученик своего выпуска, даже Белла, она на год его старше, уступает ему в нескольких дисциплинах. – Понятно... Отец, как думаешь, мы выиграем суд? – Не знаю, честно. До этого не приводилось судить страну. Да и вряд-ли кто-нибудь рискнёт пойти за Беллой сейчас, после неудачной операции в России... По моему мнению, всё это дело – сущий бред, как можно судить без срока давности? Как вообще можно судить страну?! Последнее он говорит нарочито громко, привлекая внимания окружающих. На следующий день эта фраза появится на заголовках главных международных газет и журналов, а фотографии с их диалога разлетятся по интернету. Хуже родства злодея и героя, создавшего Министерства, только их внешнее сходство. Пусть ранее Рейх мало замечал их подобные черты внешности, но сейчас они особенно проявляются. Напротив блестят такие же серые глаза, кожа бледная и в родинках. Но Германская империя стоит прямо, гордо. Напротив такой важной личности юноша чувствует себя ничтожным. – Рей, ты был и всегда будешь моим сыном. Я за тебя. После этих слов империя уходит обратно к остальным гостям мероприятия. Время близится к началу процесса. Подходят люди стороны обвинения, в том числе Белла и Пенелопа. Они презрительно смотрят в сторону Рейха и обсуждают что-то своё. На коже девушек даже не видны следы их ночного столкновения, хотя прошло всего лишь несколько дней. Косметика делает своё дело. Юношу же обделили красивым внешним видом. Ему вручили белую футболку и штаны, очень похожие на форму заключённого. – “Готовятся к приговору, даже одежду заранее сшили”, – думает немец, разглядывая свою жалкую внешность. Его раздумья пресекает удар деревянных входных дверей о стены сбоку от них. Каждый в зале отвлекается от своих дел и поднимает голову к источнику звука. В широкий проём грациозно входит Эрнест. На нём фиолетовая шёлковая рубашка, та, в которой юноша зашёл в купе к Рейху практически полгода назад. Но на этот раз его персона выглядит ещё более величественно. Волосы не торчат, они идеально уложены с завитком на конце. Шею стискивает выглаженный воротник. На объёмных рукавах ни складочки. Ладони, изрезанные шрамами, скрыты чёрными перчатками. Талию обхватывает тёмный корсет, перетекающий в прямые брюки. Солдаты склоняют головы в поклоне. Белла нервно сглатывает и резко отводит взгляд. Дружелюбный Эрнест, который постоянно шутит и дурачится, превратился в короля. Его уважают, его боятся. Последующее появление судьи в зале не делает столько шуму, сколько сделали эти пара шагов от входа. – Привет, Рейх, – Риббентроп внезапно меняет выражение лица на доброе и машет другу. Тот хочет поднять ладонь в ответ, но из-за наручников приходится поднимать обе и жест выходит каким-то несуразным. Эрнест смеётся в кулак и всё же проходит на своё место в роли стороны защиты. Только тогда Рейх замечает в его руке толстый портфель с документами. Юноша аккуратно их раскладывает на столе в какой-то, известной только ему, последовательности. Когда папки оказываются пустыми, он слегка улыбается и садится за свой стул. Спустя, казалось бы, вечность (на самом деле – пять минут) заседание начинается. Судья произносит торжественную речь для прессы о важности мероприятия, о главной роли Министерства и других пафосных вещах, не имеющих никакого смысла. Рейх чуть не засыпает под мелодичный голос женщины. Мешает ему внезапный тройной стук молоточка, призывающий к тишине. – Судебное заседание по делу Господина Третьего Рейха, обвиняемого в заговоре в целях совершения преступлений против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности. Слово предоставляется стороне обвинения. – Благодарю, ваша честь, – Белла встаёт во весь рост и открывает небольшую папку. – Господин Третий Рейх нарушал не один раз кодекс Гражданских прав Министерства. Поэтому мы считаем правильным судить его наравне с главными зачинщиками Второй Мировой и другими политиками Нацистской Германии. Ему предоставляются обвинения не только в содействии совершению преступлений против мира, но ещё и в бездействии против этого. Мы считаем, что доказательства с нашей стороны не требуются, так как они полностью соответствуют тем, что были приведены в ходе Нюрнбергского процесса. – Протестую, ваша честь! – Эрнест вскакивает с места и после одобрительного кивка судьи говорит. – Все эти доказательства подтверждали вину людей, политиков Нацистской Германии. Они никак не относятся к делу самого Господина Третьего Рейха. Этим заявлением вы нарушаете Конституцию Министерства, в частности статью 39 о том, что людей и государства следует судить в соответствии с превосходящем положением последних. – Протест принят, – произносит судья и переводит строгий взгляд на Беллу и Пенелопу. – Вы не в праве обвинять страну только по тем доказательствам. Если у вас нет других показаний, мы закончим заседание и признаем Господина Третьего Рейха невиновным. После этих слов Рейх расслабленно выдыхает и откидывается на спинку стула. Он знает, что у их противников есть другие весомые доказательства, его не отпустят на волю так просто. Зато теперь они с Эрнестом уверены, что судья не подкуплена и есть шансы выиграть суд. После небольшой заминки к микрофону стороны обвинения подходит Пенелопа. Девушка гневно смотрит на улыбающегося Риббентропа напротив. Её руки крепко сжимают папку, кажется, что прочная обложка сейчас сломается. – В качестве доказательств мы можем предоставить фотографии и вырезки из газет, – на экранах по периметру зала появляется чёрно-белое изображение тридцатых годов прошлого века. – Это тысяча девятьсот тридцать седьмой год, центральная площадь Берлина. Господин Третий Рейх стоит в центре, на возвышении. В тот момент он произносил агитационную речь о вступлении в национал-социалистическую партию. Слева от него мы можем видеть Адольфа Гитлера и Мартина Бормана. Судья ненадолго задумывается и внимательно смотрит на фотографию. Изображение не выглядит поддельным. А смутившийся Рейх, отворачивающийся в сторону, лишь подтверждает это. Женщине ничего не остаётся делать кроме как признать фото подлинным. – Господин Риббентроп, у вас есть что ответить? – она с надеждой в глазах смотрит на перебирающего бумаги Эрнеста. Он долго не может что-то найти. Даже его всегда бледное лицо приобретает румянец. Папки в его руках быстро скользят, будто колода карт. Наконец юноша находит нужное. Старый, сшитый нитками альбом, в котором как листы, так и обложка выполнены из крафтовой бумаги. Местами он подпалён, некоторые страницы вырваны, но лишь благодаря незамысловатому росчерку ручки на обложке немец узнаёт дневник своего надзирателя. Снова проскальзывают в мыслях события лет заточения. Началось всё с небольшого протеста. В холодный зимний день Рейх отказался от ещё более холодной еды. Потом повторил это же и на следующий день. И это могло бы продолжаться и дальше. Страна способна выжить около года без человеческой пищи. Но люди об этом не знали и переживали за жизнь символа государства, поэтому насильно засовывали еду в рот немца. Несколько раз им это удалось, но юношу стошнило от просроченной еды. Спустя месяц или два, в плену не особо понятно течение времени, насильственные методы закончились, пришло время манипуляций. ФРГ и ГДР, что были последней надеждой для Рейха, отвели в отдельную комнату. Тогда их отец признал своё поражение. Каким бы умным, хитрым и стойким от ни был, у него остаются слабые места. С тех пор к нему приставили надзирателя, который строго следил за приёмами пищи и сном Рейха. Результаты наблюдений записывались в тот самый крафтовый альбом, а росчерк на обложке был подписью наблюдателя. – Данный источник взят напрямую из исторического архива Европейского Отделения Министерства и передан мне по следующему акту передачи, – не смотря на тут же подбежавшего помощника, Эрнест сам относит документы судье. – Руководствуясь его содержанием, могу заявить, что Господина Третьего Рейха держали в подобии плена, насильно кормили, отбирали детей и периодически избивали. – Господин Риббентроп, я соглашусь с вашим анализом документа… Внезапно в стороне обвинения поднимается шум. Белла пытается угомонить Пенелопу, удерживает её руками и затыкает её рот ладонью. Но той умудряется высвободится. Девушка опирается на стол руками и восклицает: – Протестую, ваша честь! Разве нам достаточно одного документа?! Я была в Германии тех времён и могу с точностью уверять, что Господин Третий Рейх на публике был в добром здравии! Слова Пенелопы пронзают сознание Рейха насквозь. Если девушка застала Вторую Мировую и так прекрасно её помнит, то её возраст превращается в новую загадку. Но порассуждать об этом нет времени. Эрнест сразу же отвечает на протест: – Как скажете, тогда я могу пре доставить показания двух свидетелей. Вопреки правилам приличия Риббентроп улыбнулся, оголяя свои зубы. У немца же что-то ёкнуло в груди. Кем могут быть эти свидетели? Юноша должен предоставить двух персон, которые были живы тогда, и в добром здравии сейчас. А также свидетели должны быть не просто современниками тех событий, но и находится непосредственно в Рейхстаге в то время. Солдаты, офицеры и прочие военные уже умерли, у гражданских не было доступа. Остаются только… – Ваша честь и все собравшиеся в этом зале, поприветствуйте уважаемых Господина ФРГ и Госпожу ГДР, – ярко произносит Эрнест, два раза хлопнув в ладоши. Входные двери распахиваются и в помещение заходят дети Рейха. Сердце их отца замирает. Перед ним стоят его бывшие малыши. Он бы их узнал даже повзрослевших, ведь ФРГ и ГДР – единственные, кто поддерживали его в самые трудные минуты. Рейх чувствует вину перед ними, если бы не он, то у этих двоих была бы возможность иметь счастливое детство. Ему невероятно больно смотреть на детей, на их полные безразличия лица, на кожу, до сих пор покрытую небольшими швами. Двойняшки заслуживали лучшую судьбу, лучшего отца. По-другому же смотрят на них Белла и её команда. Пенелопа недовольно оскаливается. Пара её ассистентов со страхом смотрят на босса. Как девушка ни пытается скрыть своё презрение, у неё это не получается. Надменно поднятые брови, сжатые в ниточку губы. Её кисти отчаянно сжимали папку с документами, чтобы не нанести вред другим. Младшие немцы занимают стулья неподалёку от Эрнеста. В судах Министерства со свидетелями общаются довольно непривычно. Им заранее выдают вопросы и дают время подготовится, в суде нет места лишним раздумьям, чувствам, истерикам. Во время речи никто, кроме судьи, не может их прерывать. По мнению Рейха, это всё похоже на спектакль, не более. А он главный зритель всей этой чуши. Как ещё это назвать? Самые важные люди на Земном шаре решают проблему столетней давности. – В этом и есть главный смысл Министерства, – сказал однажды Риббентроп во время очередного совместного с немцем интервью. – Мы устраняем задачи, с которыми люди не смогли справится несколько веков назад. Ведь, по сути, всё в нашем мире так или иначе появилось из-за этого. Вам может казаться, что что-то нелогично, а на самом деле это просто один француз совершил ошибку ещё в шестнадцатом веке. Поражает то, что, несмотря на простоватое, легкомысленное поведение, Эрнесту удаётся выдавать иногда умные мысли. Но в настоящий момент Рейх склоняется больше к тому, что на самом деле его друг та ещё черная лошадка. За внешним спокойствием скрывается миллион умственных операций, некоторые из них неподвластны обычному человеку. Немец мечтает о таком же развитом уме, он превосходный стратег и неплохо развит физически, но свои навыки он нигде не применял за исключением того самого побега в 1945. Да и тогда получилось, мягко говоря, паршиво. Сейчас он как раз делает работу над ошибкой. Пока Рейх гуляет по чертогам своего разума, его дети по очереди дают показания. Так как их судьбы в то время были практически идентичны, это разглагольствование выходит нудным и скучным. Сначала Германия произносит речь об ужасах заключения, затем Республика делает всё то же самое, но другими словами. И в этом повторе скрывается небольшой козырь. – Чем больше раз мы скажем какой-нибудь факт, тем правдивее он покажется, пусть это и спектакль, – заявил Эрнест пару дней назад. – Поэтому я приведу парочку свидетелей. – Кого? – недоумённо поднял голову Рейх, до этого он занимался очередным заполнением документов. – Это останется секретом. В тот день государство не придал особого значения словам друга и даже не задумался о том, кто же может быть свидетелем в данной ситуации. Внезапно ровную, монотонную речь прерывает громкий хлопок. Белла в гневе кидает папку на свой стол и чуть ли не ломает её. На этот звук оборачиваются все присутствующие. Судья осуждающе смотрит на девушку и записывает что-то к себе в блокнот. ФРГ и ГДР неоднозначно переглядываются, Эрнест прикрывает рот рукой, пытаясь не засмеяться. Остальные просто сидят в недоумении. Всё-таки в театре нужно вести себя прилично. – Простите, ваша честь, – Белла быстро признаёт свою вину и успокаивается. – Но какой смысл слушать эти показания? ГДР и ФРГ не могут быть свидетелями, потому что они заинтересованы в свободе Рейха! В зале висит тишина. Судья недовольно морщится. Девушка совершает грубейшую ошибку, ведёт себя грубо, несколько лет назад даже разрабатывался проект закона о наказании за нарушение правил вежливого общения со странами. Ведь издавна сложились обращения “Господин”, “Госпожа”. Рейх не сильно видит смысл в этой лести, кроме различия между государством на карте и его олицетворением, поэтому не возникает. Однако это злит представителей империализма, работников Министерства и, в первую очередь, судью. Эрнест прерывает тишину кашлем и встаёт со своего стула. – Дорогие присутствующие, давайте продолжать? Дел у нас по горло, а времени мало. Эти сладко приятные слова слетают с его губ, а приятные звонкие нотки сахарозаменителя долетают не до всех. Судью успокаивает её ассистент и разборки продолжаются. В этот раз ФРГ и ГДР читают не с бумажек, а говорят своими словами. Их речь звучит местами скомкано, но живо. В их эмоции верят все. Даже Рейх на секунду думает, что он не виноват. Его душу не очистит какое-то судебное заседание, похожее на цирк. Такие грехи не прощают. Чтобы уйти от очередного самобичевания, немец решает послушать всё-таки речь своих детей. Он долго вникал во всё происходящее из-за того, что абсолютно не разбирался в судебном деле. Пустить страну в судебный зал это как привести историка на лекцию о ядерной физике. – …на этом я заканчиваю, ваша честь, и передаю слово своему брату, Федеративной республике Германия, – ГДР улыбается залу и присаживается на своё место, закинув ногу на ногу. Она умеет быть привлекательной и пользоваться этим. Её волосы распущены и завиты, глаза блестят, словно недосягаемые рубины. В ответ на действия сестры Германия лишь закатывает глаза и поправляет очки. Как же в этот момент Рейх гордится своими детьми, они не застыли в прошлом, а живут настоящем. Оба выросли красавцами, при этом оставаясь собой и сохраняя традиции предков. Сиблинги – идеальное продолжение рода. На их фоне Рейх выглядит как пятно грязи. – Спасибо, ГДР, – начинает ФРГ, откладывая ненужную папку в сторону. – Ваша честь, моя сестра рассказала основную информацию, возможно у вас есть какие-то вопросы? – Ваша честь, у меня есть вопрос к господину ФРГ, – опять влезает Белла. Её волосы вылезли из аккуратной шишки и теперь больше напоминают перекати-поле. Пенелопа пытается её остановить, сжимает плечо, но всё тщетно. В этот раз даже сам Рейх недовольно фыркает. Может, он и не герой, но элементарное уважение к людям должно присутствовать и у злодеев. – Задавайте вопрос, пожалуйста… – измученно отвечает судья, опять чиркая что-то в своём блокноте. – Спасибо, ваша честь, – ехидно произносит Белла и смотрит сверху вниз на ФРГ. – Господин Германия, где вы были на момент побега Рейха, знали ли вы о нём? Рейх бросает взгляд на Эрнеста, в котором скрывается одна-единственная фраза “Что она творит?! Речь же не шла о побеге?”. Тот в ответ слегка мотает головой и прикладывает палец ко рту. Чаще всего этот жест он показывает, когда не хочет, чтобы ему мешали. У него всё под контролем, никакая фигура не подвисает в данной комбинации. – Спасибо за вопрос, во время побега моего отца мы с сестрой уже находились у красноармейцев. То есть, под крылом Советского Союза. О побеге отца мы не подозревали, однако узнали из первых уст. – Помогали ли вы в поисках своего отца или бездействовали? – следующий вопрос последовал уже от Пенелопы, видимо, она нашла последнюю ниточку, за которую можно потянуть. – Мы были детьми, не вступившими в полный возраст воплощениями, нас не пустили искать, хотя мы пытались помочь. – Спасибо за ответ, господин ФРГ, – натянув вежливую улыбку, отвечает Пенелопа и поворачивается к судье. – Ваша честь, я думаю, наша часть окончена. – Да, я согласна с вами, – женщина встаёт со своего места и впервые обращается к присяжным. – Уважаемые присяжные, вам предстаёт ответить лишь на один вопрос: виновен ли господин Третий Рейх? В зале повисает мёртвая тишина. Первым в зал для совещаний уходит Германская Империя, за ним, словно утята, идут все остальные. Команда Беллы с оставшимися в зале репортёрами выходят из помещения в сторону холла. На месте остаются только Эрнест, двойняшки немцы и их отец. Даже солдаты покидают их, но так и не снимают с Рейха наручники. – Я ожидал вообще другого, – начинает диалог старший немец, пытаясь понять механизм наручников. – Типа, молоточек, структуру нормальную, ну, или драку хотя бы… – Ты фильмов пересмотрел, – смеясь, отвечает Эрнест, скидывая перчатки. Его пальцы изрезаны боевыми ранениями, на одних есть пластыри, на иных ничего нет. Риббентроп протирает ладони друг о друга и складывает кисти в замок. – Знаете, чего я ожидал? – произносит он, садясь на один из столов. – Семейного воссоединения! А вы стоите как незнакомцы. Я из-за вас проиграл спор Саше. – На что играли? – с явным намёком интересуется Рейх, всё ещё копаясь с устройством своих оков. – Конфиденциальная информация; давайте, воссоединяйтесь, я не буду мешать. Эрнест не обманывает и действительно отходит в сторону. ФРГ и ГДР сначала делают пару робких шагов вперёд, а затем чуть ли не опрокидывают Рейха со стула, сжимая в объятиях. – Родные мои, я бы тоже вас обнял, только вот руки заняты, – шутит он, утыкаясь носом в чужие волосы. Это его дети, его лучики света в бесконечной тьме. Все восемьдесят лет он хранил память о них, ежедневно переживал, беспокоился. И, наконец, Рейх касается их, здоровых, счастливых, повзрослевших. Тушь ГДР смывают внезапные слёзы. Она не скрывает их. – Пап, ты жив, – шепчет она, шмыгая носом. – Ну, доченька, не надо плакать, ты же уже взрослая, – всё-таки немцу удаётся сломать наручники, и освободившимися руками он успокаивающе гладит своих детей. – И что? – девушка поднимает мокрое лицо и, увидев счастливого отца, плачет ещё сильнее. – Это дискриминация. – Гера, перегибаешь, – Германия пихает сестру локтём в бок, от чего она стукает его по затылку. – Больно, вообще-то. – Всё ещё дети, – заключает Рейх и отпускает младших. Между тем, как ФРГ и ГДР чередуют драку и погоню, двери в зал распахиваются с характерным громким звуком. Внутрь без охраны заходят США и СССР. Германия чуть не сбивает Штаты с ног. Союз с удивлением смотрит на эту картину маслом. Его двойняшки умудряются обходить, вместо них к русскому подходит их отец. – Тебе идёт белый, – мужчина берёт немца за руку и тянет к себе. Рейху этот комплимент кажется странным, но он вспоминает, что чаще всего на нём одежда более тёмных или ярких тонов, а для подобающего вида в суде на него напялили белые штаны и футболку. – Спасибо, но, мне кажется, наши цвета это красный и чёрный, – практически на ухо шепчет юноша, попутно вдыхая родной запах. – Даже не курил. – Держусь как могу, – Союз перекладывает руки на чужую талию. Прикосновения обжигают. Казалось, оба забыли, каково это – чувствовать любимую душу рядом. По коже пробегают мурашки, как у влюблённых подростков. Но их отношения гораздо серьёзнее. Русский тянется к губам напротив за желанным поцелуем, но его останавливает холодная рука. – Не при детях же, – упрекает его Рейх, убирая ладонь. – Что мы там не видели? – кричит с противоположного конца зала ГДР. – Ты бы видел, с каким лицом дядя Союз докладывал нам информацию о твоём побеге. – Или нам называть его отцом? – подкидывает масла в огонь Германия, подмигивая отцу. Союз, не отпуская возлюбленного, обращается к США: – Штаты, у вас же разрешены однополые браки? Я вроде бы читал об этом. – Что? – переспрашивают Штаты, не веря его словам. – Серьёзно? Вы так быстро?! То есть, сына твоего я чуть ли не четверть века дожидался, а ты всё решил за несколько месяцев?! – И восемьдесят лет, – добавляет Рейх, настольгически растягивая слова. – Это были мучительные годы, – затем расцепляет объятия и потягивается. – У меня так всё затекло… Ужас! Эрнест, сколько будет длится совещание присяжных? – Обычно не более часа или полутора, но там твой отец, поэтому будет быстро, его все боятся, – будничным тоном отвечает Эрнест, смотря в экран телефона. – Не то слово, – подтверждают США. – Он пусть и младше меня, но мне постоянно то страшно, то стыдно находиться в его присутствии. И, плюс, я не согласен с условиями мира после Первой мировой, поэтому чувствую некую… Вину? – Ничего страшного, это не твоя вина, – Рейх по-дружески хлопает его по плечу. – Отец никогда не жаловался на это, понимает же, что это лишь решение людей. Больше слов ни у немца, ни у других не находится. ГДР и ФРГ успокаиваются и садятся рядом с Эрнестом на стол. Отец хочет сделать им замечание, но его останавливает чужая рука, что снова оказалась на его талии. Он успел позабыть, насколько Союз тактильный в хорошем настроении. Мужчина любит обниматься, держаться за руки, касаться друг друга как угодно. Для него это – способ выразить чувства, язык любви, для Рейха – поддержка в трудные минуты, возможность отвлечься. Сейчас в его сердце крепко-накрепко засело беспокойство, поселилось рядом с любовью. Его не выселить простыми прикосновениями. Немец в тревожном ожидании смотрит на дверь в зал совещаний. Прошло больше часа. Пальцы набивают какую-то мелодию. Дело близится к ночи. Как же сейчас было бы хорошо в тёплой постели с книжкой в руках, но он тут, сидит на неудобном стуле в тихом зале суда. Эрнест уже сходил до автомата и купил себе кофе, ГДР и ФРГ пару раз поспорили. Сейчас все, кроме него, листают что-то в телефоне. Его же мобильный отняли ещё утром. Рейх поворачивается к Союзу и наблюдает за его действиями. Он читает какую-то книгу, по слогу похоже на Гоголя. – Что читаешь? – интересуется немец, прижимаясь щекой к чужому плечу. – Мёртвые души, – русский отвлекается от экрана и улыбается, смотря на вовлечённого юношу. – Вау, тебе нравится такое? – изумлённо спрашивает Рейх. – Странно, но да, люблю иногда читать имперскую классику. Кстати, ты читал это? – Да, было дело. Помню только главного героя, который почему-то напоминает мне Эрнеста… – Неправда, – доносится с другого конца. – Не похож я на Чичикова, по крайней мере, у меня не будет искупления, а у тебя – скорее всего. – Не верю я в это, – тихо отвечает немец, чтобы Риббентроп не услышал. Как назло именно в этот момент распахивается дверь зала заседания. Германская империя выходит одним из последних, на его лице сияет гордая улыбка. Чуть позже, не успели присяжные сесть на свои места, возвращается команда Беллы. У ним тут же подбегает подчинённый и шепчет что-то девушкам. Лицо блондинки искажается злой гримасой, Пенелопа пытается не подавать признаков раздражения, но её выдаёт ладонь, крепко сжимающая край кожанной куртки. После этой небольшой перепалки судья указывает рукой на их места, приказывая сесть. Они выполняют приказ, опускаются на свои стулья. Однако что-то не даёт Рейху покоя. То ли осуждающий взгляд Пенелопы, направленный на Беллу, то ли странная поза второй. Особенно рука, находящаяся в кармане, хотя обычно девушка держала ладони на виду, чтобы не вызывать опасений. – Сегодня, 23 августа 2025 года, суд Министерства международных дел вынес… – судья не успевает договорить, её перебивает резкий звук выстрела. Пуля летить сквозь весь судебный зал и попадает в цель. Рейх не сразу осознаёт происходящее, сначала острая боль пронизывает бок, затем рука трогает место повреждения. И только при виде крови на своих пальцах немец понимает, что случилось. Белла достала из кармана пистолет и, как истинный герой, выстрелила в своего злейшего врага. Что и следовало ожидать. Юноша заворожённо смотрит на свою окровавленную ладонь, пока все вокруг пытаются ему помочь. Идеальный конец, лучшая смерть прямо в зале расправы. Символично и как в кино. Ненадолго пелена перед глазами редеет, напротив оказывается покрасневшее либо от гнева, либо от слёз лицо Союза. Немец тянется к нему чистой рукой, аккуратно притягивает к себе за подбородок и ц елует на прощание. Солёный вкус. Всё-таки слёзы. …Или его собственная кровь.