EXIT / ВЫХОД

      В качестве уступки со стороны Избранного мне разрешают поговорить с Асторией несколько дней спустя.       В сопровождении Лавгуд я пользуюсь портключом, потому что не должен знать точное местоположение нашего пункта назначения, которым оказывается (о, сюрприз!) Белый Лагерь. Да-да, именно там повстанцы держат Пожирателей Смерти, переживших Выход — как я выяснил всего несколько дней назад.       Похоже, я — единственный перебежчик, которого терпят в штабе (наверное, благодаря объёму информации, который я успел им передать), и я невольно задаюсь вопросом, долго ли это продлится. Ведь моя легенда раскрыта, так что пользы от меня теперь меньше, верно? Или они просто привыкли к моему лицу? Что ж, неважно.       Астория осталась той самой женщиной, какой я её помнил.       Хоть и бледная, хоть и с застывшим страхом в глазах, она по-прежнему излучает врождённую утончённость и достоинство ведьмы, воспитанной в старинной чистокровной семье. Её светлые волосы собраны в аккуратный шиньон, а выданная ей повстанцами тренировочная форма сидит безупречно и выглядит идеально чистой.       Проходит какое-то время, прежде чем мне удаётся высвободиться из крепких объятий, в которые Астория заключила меня с облегчением. Она похудела. Я чувствую под пальцами её рёбра.       Наш разговор короткий (драгоценное время Лавгуд строго ограничено), но за те несколько минут, что у нас есть, я успеваю рассказать Астории всё о Выходе и заверить, что если она будет соблюдать правила, ей ничто не грозит.       Довольно быстро становится ясно, что Астория уже примирилась с новыми обстоятельствами. Полезной информации у неё нет, зато есть готовность воспользоваться неожиданным шансом начать всё заново. Это отлично, потому что я знаю — с чарами у неё всё в порядке. Когда повстанцы достаточно ей доверятся, чтобы поручить дело, она станет ценной для Сопротивления. Отличная кандидатка для Выхода. Рад, что не ошибся насчёт неё.       Попрощавшись с ней, я возвращаюсь на базу в сопровождении Лавгуд.       Сегодня в программе импровизированная встреча в столовой, которая одновременно и благословение, и проклятие, потому что я, конечно же, знаю, кого там увижу. И хотя я настроен держать лицо и сделать вид, будто между мной и Грейнджер ничего не случилось меньше недели назад, сомневаюсь, что смогу это убедительно сыграть.       Потому что она уже преследует меня.       В снах — дневных и ночных.       Во время тренировок, хотя она на них больше не появляется.       Под душем. За едой.       Всякий раз, когда я лежу на крыше и смотрю на звёзды.       Она в моей голове. Иногда опасная. Иногда дикая. Иногда умная. Иногда загадочная. Иногда хрупкая. Иногда сильная. Всё чаще — соблазнительная.       Всегда — красивая.       В моих видениях она наблюдает, как я тренируюсь. Потом мы сражаемся плечом к плечу. И почти всегда заканчивается всё тем, что она тянет меня к себе, чтобы поцеловать.       Я просто не могу выбросить её из головы.

***

      Блейз и Джинни плюхаются на скамью напротив меня за нашим обычным столом в столовой и синхронно вытягивают ноги. Криви появляется меньше чем через две минуты и, простонав, делает то же самое.       — Зачем мы вообще здесь? — спрашивает он, вопросительно склонив голову.       — Есть одна черта, к которой ты, очевидно, невосприимчив, но я хотел бы побудить тебя её развить, — поддразнивает его Блейз отеческим тоном. — Это называется терпение.       — Ха-ха, очень смешно.       Криви показывает ему язык, в который раз напоминая, насколько он юн. Слишком юн, чтобы быть здесь, и уж точно слишком юн, чтобы пережить весь тот ужас, что творится в мире. Я тихо вздыхаю при этой мысли.       — Что это, чёрт возьми, такое? — внезапно раздаётся голос Джинни.       Она наклоняется вперёд и с любопытством тянет меня за воротник кофты с длинными рукавами. Я мгновенно напрягаюсь. Не из-за неожиданного прикосновения старого врага, а потому что точно знаю, что она обнаружила.       Блейз присвистывает сквозь зубы и поднимает бровь.       — Даже не заметил, — бормочет он, наклоняясь через стол, чтобы тоже рассмотреть мою шею.       Ну, пиздец. Сегодня утром я действительно забыл наложить Чары Гламура, которые обычно использую на горло, прежде чем выйти из спальни — будь то на тренировку или на завтрак. Теперь следы удушения от Сивого сияют красивыми зелёно-жёлтыми пятнами. Настоящее украшение, ничего не скажешь.       — Кто это сделал? — выпучивает глаза Криви.       — Никто. Я… поскользнулся в душе.       Одна из самых тупых отговорок в истории человечества.       Блестяще, Драко, просто блестяще.       Три пары бровей синхронно взлетают вверх.       — Поскользнулся в душе, — повторяет Джинни с ноткой веселья в голосе.       — На тебя напали? — спрашивает Блейз, и его голос звучит гораздо серьезнее, чем голос его девушки.       Похоже, он беспокоится, что в лагере всё ещё остались повстанцы, не желающие мириться с тем, что мне позволено оставаться в Чёрном Лагере.       — Это был несчастный случай, — бурчу я. — Отъебитесь уже. Мерлин.       — Это Грейнджер сделала?       Мой взгляд метнулся к Блейзу, и мне пришлось сдержать фырканье, потому что, конечно, Грейнджер отчасти виновата. Но, боюсь, даже если бы она вмешалась раньше, синяков бы не избежать. Сила, с которой Сивый пытался меня задушить, была просто чудовищной.       — Серьёзно, Блейз? Ты правда думаешь, что Грейнджер ограничилась бы лёгким удушением? — парирую я, пытаясь добавить в разговор немного юмора. — К тому же, если бы она захотела меня покалечить, у неё ведь были бы и другие способы, верно? Волшебные, например.       Джинни, которая до этого тоже выглядела слегка обеспокоенной после слов Блейза, заметно расслабляется. Криви хихикает.       Блейз ещё несколько секунд пристально на меня смотрит, прикусывая нижнюю губу, а потом поворачивается в сторону с ленивым пожатием плеч.       Как скажешь — именно это, кажется, выражает его закатывание глаз.       Разговор резко обрывается, когда дверь распахивается, и в столовую вваливается Поттер. Сразу за ним, вихрем чёрных мантий и тёмных кудрей, проскальзывает Грейнджер.       Я напрягаюсь и скрещиваю руки на груди — будто эта поза может хоть как-то защитить меня от неё и той ауры, что всегда сопровождает её.       Разумеется, ни хрена она не помогает.       Пока Поттер занимает место перед собравшимися, Грейнджер пересекает зал уверенной, быстрой походкой. В своём привычном стиле, который временами до странного напоминает Снейпа, она делает полуповорот — мантия взлетает и развевается за ней. Затем она расстёгивает застёжку, снимает мантию и облокачивается бедром о край стола с угощениями.       Я делаю глубокий вдох.       — Причина этой внеплановой встречи — вражеское нападение прошлой ночью. Если говорить прямо: группе оборотней Тома удалось прорваться сквозь охранные чары вокруг Хогсмида.       По толпе прокатывается ропот.       — К счастью, нашей охране удалось предотвратить худшее. Никто не был серьёзно ранен или укушен. В итоге, как видите, не зря мы увеличили число сторожевых постов там.       Поттер прочищает горло и продолжает:       — Большинство оборотней сбежали, но нескольких удалось захватить и допросить. Как выяснилось, это была некая кампания возмездия. Судя по всему, Сивый был зарезан несколько дней назад. В самом буквальном смысле. И оборотни винят в этом Сопротивление.       По залу пробегает шёпот.       Я бросаю взгляд на Грейнджер, но она выглядит абсолютно невозмутимой, словно Поттер просто зачитывает меню ужина.       Интересно, Поттер знает? Он ведь в курсе связи между Грейнджер и Сивым — ему должно показаться подозрительным, что старый ублюдок оказался зверски убит так скоро после Струпьяра. Хотя, если он и знает, или хотя бы что-то подозревает, — виду не подаёт.       — Мы не считаем, что они нападут снова в ближайшее время, — продолжает Поттер, — но всё же приняли дополнительные меры безопасности. Гермиона?       Теперь, когда можно спокойно смотреть на Грейнджер дольше, чем долю секунды, потому что взгляды всех обращены к ней, я позволяю себе рассмотреть её внимательнее.       Она, похоже, пришла в себя за последние несколько дней. Тёмные круги под глазами исчезли, и на лице снова то знакомое выражение — смесь скуки и высокомерия.       Когда она поднимает палочку, чтобы спроецировать в центр комнаты голограмму карты Хогсмида, отмеченной новыми чарами и линиями обороны, я откидываюсь на спинку скамьи, стараясь получше разглядеть — хотя смотрю, конечно, вовсе не в ту сторону, где парит проекция.       Я отрываю взгляд от её глаз и позволяю ему скользнуть ниже. Сначала на губы — я не думал, что они окажутся такими мягкими, как были на самом деле, — сейчас они чуть выдыхают прядь, упавшую на лицо. Затем — на тонкую шею, по линии плотно сидящей кобуры, вдоль изгиба груди, ниже — к узкой талии.       Она говорит. Вероятно, объясняет новые защитные чары. Но я почти не слушаю. Её голос доносится до меня — я впитываю сам звук, тембр, дыхание, — но слова не складываются в смысл.       Грейнджер всё ещё небрежно опирается на край стола с угощениями. В надежде рассмотреть её зад, я откидываюсь ещё дальше и заглядываю мимо огромной головы Лонгботтома.       Я не торопясь окидываю её взглядом сзади, покусывая нижнюю губу. Кудри, шея, лопатки, тонкая талия. Затем — снизу вверх: ботинки, икры, крепкие бёдра и, наконец, её зад в обтягивающих штанах-карго.       Внезапно в поле моего зрения появляется маленькая рука. Она незаметно скользит по боку Грейнджер, танцует по ремню и останавливается у неё на заднице. Это левая, та, что не занята палочкой.       Маленькая рука сжимается в кулак.       А потом, не делая ни паузы, ни малейшего движения головой, не отрывая взгляда от своей проекции, Грейнджер показывает мне средний палец.

***

      — Этот день настал? — раздаётся голос где-то позади.       Я сижу на краю крыши, болтая ногами над фортепианно-чёрной бездной, и наслаждаюсь ровным гулом защитных чар, щекочущих голени. Это немного успокаивает, по крайней мере, успокаивало до её появления.       — Я же говорил, что заранее предупрежу, если соберусь прыгнуть, — протягиваю лениво, не оборачиваясь.       Лучше не смотреть на Грейнджер. Так безопаснее. Кто знает, какие мысли полезут в голову, стоит только встретиться с её тёмными глазами. Здесь, наверху. На крыше огромного больничного комплекса. Среди ночной тишины.       — Тогда что ты здесь делаешь?       Мерлин, она что, всерьёз собирается задавать этот вопрос каждый раз, когда случайно застаёт меня на крыше?       — Не понимаю, какое это имеет отношение к тебе, Грейнджер.       Все чувства вдруг обостряются.       Сначала — скрежет её армейских ботинок по гравию: она приближается. Затем — лёгкий шелест мантии на ветру.       И, наконец, я чувствую на спине её тяжёлый взгляд — тот, от которого автоматически встаёт шерсть дыбом.       — Где ты была всю неделю? — спрашиваю я, чтобы отвлечься.       Обычно её раздражает, когда я отвечаю вопросом на вопрос, так что я втайне ожидаю раздражённого отпора. (Ставлю на «Не понимаю, какое это имеет отношение к тебе, Малфой».) Но, к моему удивлению, Грейнджер, похоже, не в настроении ссориться сегодня.       — Взяла немного выходных, — отвечает она.       Взяла немного выходных. В смысле — что именно? Перерыв? Отпуск? Учитывая, что это Грейнджер, я сомневаюсь, что она вообще знает, как это слово пишется. Хотя сам факт, что у неё вообще есть такая опция, меня удивляет. Перерыв от войны — тц. Но, с другой стороны, если ты одна из знаменитой Золотой Троицы, можешь позволить себе подобную роскошь. По крайней мере, теперь ясно, почему она выглядела отдохнувшей и здоровой, когда я видел её в столовой. Её маленький отпуск, похоже, был ей жизненно необходим.       Через несколько секунд размышлений я отбрасываю эту мысль и меняю тему.       — Ты сказала Поттеру, кто убил Сивого?       — Нет, но думаю, он сильно меня подозревает. Особенно после того, как я спросила, можно ли мне уединиться на пару дней.       Её честность одновременно сбивает меня с толку и завораживает.       — Если он тебя раскусил, почему позволил сойти с рук? — требую я.       Тень, падающая на гравий рядом со мной, пожимает плечами.       — Думаю, он ожидал, что это рано или поздно случится. Так зачем спорить теперь? Сивый мёртв. То, что они ответили атакой, было… неприятно, но это уже не изменить.       Прядь волос падает мне на лицо, и я раздражённо сдуваю её.       — Но теперь Поттер точно подозревает, что я был замешан. Иначе ты бы гораздо раньше нашла бы способ поквитаться с Сивым, не так ли? Поттер многогранен, но не глуп.       — Ну и что? Это что-то меняет?       — Сомневаюсь, что он в восторге от того, что я действовал в одиночку, за его спиной.       — А, боишься, что он тебя вышвырнет в наказание, — медленно заключает она. — Не переживай, Малфой, я тебя защищу.       В её голосе слишком много снисходительности, чтобы мне это понравилось. Одного этого достаточно, чтобы я повернул голову и метнул в неё резкий взгляд.       — О? Как в Суонси? Скажи, Грейнджер, ты хоть на секунду задумалась тогда — позволить Сивому меня задушить или просто решила насладиться зрелищем подольше?       Необъяснимый гнев поднимает меня на ноги. Я смахиваю гравий с брюк и разворачиваюсь к ней лицом. Брови Грейнджер нахмурены, но в остальном она — само хладнокровие.       — Ты довольно чувствительный, — замечает она.       — Чувствительный? — я фыркаю, усмехаясь холодно. — Прости, что не ликую от счастья после того, как меня почти задушили. Серьёзно, стыдно должно быть. Ведь, как известно, все просто обожают переживать близость смерти, а один я, неблагодарный мудак, не могу этого оценить. Ужасно раздражает, ты абсолютно права!       Мой сарказм, видимо, зашкаливает, потому что Грейнджер закатывает глаза так демонстративно, что видно даже в темноте, и громко выдыхает. Потом что-то бормочет — вроде «абсолютно по-детски» и «какая тупая идея», — но прежде чем я успеваю уточнить, поднимает руку, показывая, чтобы я замолчал.       — Ладно, у меня не вся ночь, — говорит она. — Вообще-то я хотела… э-э… поблагодарить тебя. За то, что ты тогда бросился на Сивого без палочки. Я понимаю, что всё могло закончиться плохо, если бы ты не вмешался. И, Мерлин, извини, что не среагировала сразу, когда он начал тебя душить, ладно?       Я уставился на неё в полном замешательстве. С одной стороны — потому что только начал привыкать к идее, что мы снова будем орать друг на друга, и это хоть ненадолго вытеснит из головы все прочие, нежелательные образы, связанные с ней.       С другой — потому что был абсолютно уверен: эта ведьма в принципе не способна ни благодарить, ни извиняться. А уж передо мной — тем более. И уж точно не в пределах трёх-четырёх предложений.       Она смотрит на меня выжидающе, оперевшись одной рукой в бок, а другой зацепившись пальцами за наплечную кобуру. Ясно как день — ждёт ответа. А у меня нет ни малейшего понятия, что сказать.       — Ну… я был тебе должен, — выдавливаю наконец.       Сжимаю челюсти так сильно, что мышцы лица протестующе заныли.       — Прекрасно. Значит, твой загадочный долг теперь закрыт, — произносит она, отмахиваясь рукой.       И медленно отворачивается.       — Грейнджер.       Мы об этом не говорим.       Она поворачивается ко мне и приподнимает бровь. Я сглатываю.       — Как он сумел тебя обезоружить? — спрашиваю я, нарушая наш негласный пакт, по которому я не требую объяснений.       Изо всех сил стараюсь не думать о том, что случилось потом — в лифте, — насколько это вообще возможно без помощи окклюменции. Но этот вопрос не даёт мне покоя с самого Суонси. Непобедимая, всегда уверенная в себе Грейнджер — разоружена и повержена за несколько минут? В голове не укладывается.       Она недовольна вопросом, это видно сразу. Её лицо мрачнеет, губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах вспыхивает опасный огонь.       — Я отвлеклась.       — Отвлеклась.       — Да.       Мои глаза мечутся между её, пытаясь хоть на миг уловить, о чём она думает, но, конечно, бесполезно. Закрываться от других — её особый талант. Она владеет этим лучше, чем многие опытные окклюменты. Грейнджер невозможно прочесть. И это сводит меня с ума.       Мы долго смотрим друг на друга — немой поединок между моим вопросом и её невысказанным ответом, зависшим в воздухе между нами.       Наконец она выпрямляется и глубоко вдыхает.       — У Джинни в пятницу день рождения, — говорит она.       Смена темы застигает меня врасплох так же, как и её внезапная атака на мои губы на прошлой неделе.       — Ну, рад за неё, — сухо произношу вместо остроумного ответа.       — Будет маленькое празднование.       Я смотрю на неё с лёгким скепсисом, прищурившись.       — Ничего себе, ваша штаб-квартира — это не только отель и госпиталь, но ещё и паб?       — Ты просто невыносим, — раздражённо сообщает она.       Я лишь оскаливаюсь в ответ — по-волчьи.       Хотел бы сказать ей, какая она невыносимая, но, скорее всего, после этого получил бы палочку у горла.       Или её руки.       Или — губы.       Последнее, признаться, звучит чертовски заманчиво.       На долю секунды мой взгляд скользит к её рту, но я заставляю себя взять себя в руки.       Она продолжает:       — Знаешь, она вообще-то хотела тебя пригласить, но не была уверена, что я одобряю. Я только-только убедила себя, что ради Джинни смогу стерпеть твоё абсолютно невыносимое присутствие один единственный вечер, — и вот ты немедленно доказываешь, что это попросту невозможно.       Её тон оказывается далеко не таким ядовитым, как я ожидал. Наоборот — в нём слышится лёгкая насмешка, и, несмотря на темноту, я замечаю, как уголки её губ чуть подрагивают. Так что я решаю подыграть.       — Вечеринка ведь не про тебя, так что постарайся уважить желание подруги, — поддразниваю я. — Мы с тобой можем просто держаться подальше друг от друга весь вечер. В конце концов, до сих пор это отлично работало, не так ли?       Она никак не реагирует на укол.       — Думаю, Джинни вовсе не хочет, чтобы ты там появлялся. Если хочешь знать моё мнение — она просто делает одолжение Блейзу.       — О нет, я нравлюсь Джинни.       — Нет, не нравишься. — Ещё как нравлюсь, — говорю я и поднимаю руку, чтобы по пальцам перечислить неопровержимые доказательства нашей новой дружбы. — Называет меня по имени, сидит со мной за одним столом в столовой, даёт более-менее полезные советы, волнуется о моём здоровье... Грейнджер следит взглядом за движением моих пальцев. — Ты всю руку сможешь задействовать? — лениво интересуется она, перекладывая вес на другую ногу. — ...смеётся над моими шутками, — с удовлетворением заканчиваю я. — Странно, не припомню ничего подобного, — невозмутимо отвечает она.       Я запускаю руку в волосы и смотрю на неё с нарочито самоуверенным видом.       — Ага, потому что ты никогда не хочешь сидеть с нами, — замечаю я, притворно задумчиво прикусывая нижнюю губу. — К тому же Джинни, наверное, просто боится признаться тебе, как сильно её бы порадовало, если бы я действительно пришёл.       Грейнджер фыркает.       — Неважно. Значит, я могу сказать ей, что ты осчастливишь нас своим невыносимым присутствием, верно? Тогда она хотя бы успеет всех предупредить — чтобы не приходили.       — Да, пожалуйста, передай ей это.       Она кивает и отводит взгляд куда-то в темноту за моей спиной. Я не уверен, не пытается ли она скрыть одну из своих крошечных, до безумия очаровательных улыбок. От одной только мысли об этом сердце начинает биться быстрее.       — И ты действительно будешь держаться от меня подальше? — уточняет она. — Чтобы я могла спокойно посидеть и не сбежала после первой кружки сливочного пива?       — Только если ты тоже, — повторяю я слова, сказанные в тот день, когда она привязала меня к стулу в тренировочном зале.       Я снова смотрю на её губы. В этот раз она замечает. Делает глубокий вдох, выпрямляется и бросает на меня предостерегающий взгляд. Мы не говорим об этом.       Несколькими резкими словами она даёт понять, что ей пора на ночное дежурство, потом разворачивается на каблуках и быстро направляется к Портключам — одному из тех, что унесёт её на привычную лужайку, откуда она затем аппарирует в неизвестные края.       Я смотрю ей вслед, пока тьма не поглощает её силуэт.       И только когда слышу характерное вжух Портключа, понимаю, что она действительно ушла.       Покидая крышу и спускаясь на своём личном лифте судьбы в командный центр, я осознаю, что Грейнджер устанавливает правила во всём без исключения. Она решает, определяет и диктует — когда, что и сколько давать.       Остаётся лишь один вопрос: действительно ли я хочу играть с огнём?       Или, точнее — смогу ли не начать?