EXIT / ВЫХОД

      Дни, предшествующие дню рождения Джинни, проходят сплошным потоком — вперемешку хорошие и плохие новости, сцены то захватывающие, то пугающие.       Сопротивлению удаётся захватить ещё двух кандидатов на Выход. В конечном счёте, Эдриан Пьюси становится первым Пожирателем Смерти, ставшим жертвой этой процедуры, находясь под стражей у повстанцев. Когда Поттер сообщает, что Лавгуд не удалось удалить Тёмную метку Пьюси, я понимаю, что мне жаль не его, а её.       В какой-то момент я уступаю внутреннему порыву и навещаю Лавгуд в лазарете. Она бледна и выглядит так, будто не спала несколько дней. Я пытаюсь приободрить её — напоминая о совете, который давал пару недель назад, даже решаюсь положить руку ей на плечо, — но она молчит, задумчива, и в ней столько чёртовой печали, что я ухожу спустя несколько минут бессмысленного монолога.       Меня бесит, что именно Лавгуд, из всех возможных, досталась эта роль.       И снова чувство вины сжимает сердце — ведь именно я сыграл немалую роль в том, что она оказалась в этой ловушке.       Если бы только я мог хоть как-то снять этот груз с её плеч.       Вторым человеком (тем самым, кто сдался почти с облегчением, как доверительно сообщил мне за обедом Блейз) оказывается Дафна Гринграсс. Для разнообразия это действительно отличная новость, потому что, в отличие от Эдриана Пьюси, Дафна пережила Выход.       Я испытываю облегчение по трём причинам.       Во-первых, потому что у Дафны всегда были отличные связи в ближайшем окружении Тёмного Лорда благодаря её устроенному браку с Мальсибером-младшим — что, безусловно, пойдёт нам на пользу при допросах. Во-вторых, потому что, как рассказал Блейз, после допросов Дафну воссоединят с её сестрой — и это, признаться, греет моё маленькое чёрное сердце.       И, в-третьих, потому что тот факт, что Дафна практически сама споткнулась и упала в объятия бойца Сопротивления, наводит меня на мысль, что слухи о возможности перехода на нашу сторону медленно, но верно распространяются среди Пожирателей Смерти.       Последнее — значительный прогресс. Когда они поймут, что, сдаваясь Сопротивлению с мирными намерениями, им не нужно бояться ни пыток, ни смерти, — нам больше не придётся ловить подопытных.       С небольшой долей удачи, вскоре они будут приходить сами.       Полагаю, у Дафны просто не осталось ничего, что можно было бы терять — ведь Блейз убил Мальсибера-младшего во время нашей атаки на убежище в Шеффилде. Без мужа, а главное — без сестры, у неё, вероятно, не было ни малейшей причины оставаться среди Пожирателей Смерти. Она, как и многие, не имела возможности выбрать сторону в начале этой войны, а значит, служила Тёмному Лорду вовсе не из убеждений. Видимо, перспектива увидеть сестру живой оказалась для Дафны достаточным стимулом, чтобы позволить себя захватить без сопротивления.       Поэтому нам остается надеяться, что Дафн будет больше.       И, возможно, я ошибался. Возможно, то, что моя легенда раскрыта, вовсе не самое худшее, что могло с нами случиться.       Надо сказать Поттеру, чтобы он показал остальных выживших участников Выхода и на передовой — как только будет уверен, что может им доверять. Это будет сильный ход, смелое заявление, которого Тёмный Лорд точно не ожидает.

***

      Одинаково захватывающие и тревожные события происходят днём позже — в среду, за два дня до вечеринки Джинни.       Блейз дежурит, поэтому я направляюсь в зал вместе с вечно болтающим Криви. С тех пор как он узнал о предстоящем празднике, этот парень стал таким жизнерадостным, что я уже не могу решить — он меня забавляет или просто выматывает.       — Можно тебя кое о чём спросить? — выпаливает он, когда мы один за другим входим в тренировочный зал.       Он возбужденно подпрыгивает.       — Конечно, — вздыхаю я, смиряясь с судьбой и облокачиваясь о стену.       Мы пришли слишком рано. Кроме нас, здесь почти никого нет.       Я бросаю взгляд на часы и понимаю, что мне придётся выдержать ещё как минимум десять минут болтовни Криви, прежде чем тренировка, наконец, положит этому конец.       Ну что ж, я переживал и более жестокие пытки.       — Допустим, тебе кто-то нравится… — начинает он.       — Мне никто не нравится.       — Ха-ха, очень смешно. Так вот, допустим, тебе кто-то нравится, и ты подозреваешь, что нравишься этому человеку тоже, но не до конца уверен — как это выяснить?       Я поворачиваюсь к нему, скрещиваю руки на груди и приподнимаю бровь.       — Речь идёт о ведьме? — спрашиваю с издёвкой.       — Я… эм… спрашиваю за друга, — быстро отвечает Криви, заливаясь краской.       — Конечно. И кто же она?       — Ты, эм… её не знаешь.       — Криви, — раздражённо бурчу я. — Кто?       Криви закатывает глаза, театрально вздыхает и краснеет ещё сильнее. Но потом, видимо, осознаёт, что если не ответит на мой вопрос, то совета так и не получит, — моргает и неохотно открывает рот.       — Алисия Спиннет.       Так, Драко, не смей смеяться. Нет, ты не будешь над ним смеяться.       — Она ведь заметно старше тебя, приятель, — выдыхаю я, пытаясь придать лицу нейтральное выражение.       — И что? — вспыхивает он. — У нас война! Какая, к чёрту, разница?       Я задумываюсь на секунду, но вынужден признать — да, пожалуй, он прав.       Какая, в самом деле, теперь разница?       — Вы часто разговариваете?       — Тц, я с ней вообще не разговариваю. Разве что сижу рядом, когда она говорит с другими. Но она просто — потрясающая. Умная, сильная, отлично дерётся. Она также отлично играет в квиддич, хотя, конечно, сейчас уже не играет. И улыбка у неё… красивая, знаешь? Она довольно часто мне улыбается.       Теперь я больше ничего не могу с собой поделать — мне приходится улыбаться.       — Тогда сделай уже первый шаг, чёрт возьми. Просто подойди к ней. Если вы ни словом не перекинетесь, ты никогда не узнаешь, нравишься ли ты ей.       — И что, прости, я должен ей сказать?       Он поднимает руки в жесте крайнего отчаяния, а затем с шумом роняет их по бокам.       — Начни с классики, — предлагаю я, пожимая плечами.       — Что такое классика? — переспрашивает Криви, растерянно моргая.       Вздохнув, я поднимаю руку и чешу затылок, потом приглаживаю волосы и тру лицо. К такому разговору я не был готов. Впрочем, свидания — тема, о которой я в последние годы особо не задумывался. Очевидно. Но что-то в искреннем и доверчивом выражении лица Криви заставляет меня попытаться дать дельный совет.       — Скажи что-нибудь вроде бы незначительное, мимоходом. Например: «Эй, Спиннет, ты сегодня отлично выглядишь». Сделай ей искренний комплимент, но подай это непринуждённо, будто ничего особенного. Необязательно, чтобы всё перешло в разговор — тебе ведь просто нужно привлечь её внимание, верно? А потом, в следующий раз, спроси её мнение о чём-то по теме. Покажи, что тебе важно, что она думает. Просто будь рядом, понимаешь? И тогда сам увидишь, заметит ли она тебя.       Криви смотрит на меня так, будто перед ним какой-то первоклассный бабник. Что, конечно, полнейшая чушь — я, скорее, полная противоположность этому. (Или, по крайней мере, уже много лет не утруждал себя подобными вещами.) Но сейчас он явно задумался — вижу, как у него крутятся шестерёнки в голове. Похоже, он пытается представить, как воплотить всё, что я только что ему описал.       — Не уверен, что смогу так, — наконец признаётся он прямо.       — Без риска нет победы, — отвечаю я, довольный собой, и переношу вес на другую ногу. — Ты же сам говорил: война идёт. Что тебе терять?       — А сам-то ты своему совету не следуешь! — возражает Криви.       Он упрямо скрещивает руки на груди и сердито хмурится.       — И это, по-твоему, что значит? — спрашиваю я, совершенно сбитый с толку.       Он фыркает.       — Ну, я ни разу не видел, чтобы ты сделал Грейнджер комплимент или хоть раз спросил её мнение. Ну ладно, один раз за ужином — ты уступил ей своё место. Это было вежливо и непринуждённо, я полагаю? Но я не понимаю, в чём смысл — ведь если бы она согласилась, ты бы просто ушёл, верно? И тогда вообще не смог бы с ней поговорить.       Ладно, я бы отдал несколько галеонов, чтобы сейчас увидеть свое собственное лицо.       Я уставился на Криви в полном недоумении, даже машинально оторвался от стены, на которую опирался. Он серьёзно? Это Блейз его надоумил нести такую ахинею? Или они, чёрт возьми, вдвоём надо мной издеваются? Или, Мерлин упаси, всё настолько очевидно, что всем вокруг ясно — меня, в каком-то извращённом смысле, тянет к Грейнджер? (Что, между прочим, я сам до конца ещё не понял.) Неужели я недооценил, насколько явно моё тело и мимика выдают меня, когда я не использую окклюменцию?       Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя от шока и вообще суметь ответить Криви. Я прочищаю горло.       — Грейнджер ненавидит меня до мозга костей, и это взаимно, — огрызаюсь я.       — Тц, как скажешь, — отвечает он, звуча довольным собой примерно так же, как я пару минут назад. — Но я, знаешь ли, не слепой. Я замечал, как ты на неё смотришь. Хотя, признаться, не понимаю, что ты в ней нашёл. Она же постоянно с тобой груба. Но...       — Мне Грейнджер не нравится., — быстро оборвал я его, энергично покачав головой.       Как раз вовремя, потому что в тот самый момент дверь распахивается. А вот и сам дьявол...       В зал входит Грейнджер. На ней беговые леггинсы и облегающий топ из лайкры. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, а на щеке — ну, чёрт возьми — отпечаток подушки.       За ней в зал проскакивает Джинни, но я почти не обращаю на неё внимания, хотя она поднимает руку и машет нам. Она направляется в угол, где Грейнджер уже наклоняется, чтобы взять скакалку. Сначала я отмечаю её зад в этих чёртовых обтягивающих легинсах, потом — стройную шею, когда она перекатывает плечами, разминая мышцы.       В бок мне игриво втыкается острый локоть.       — Ага, конечно. Совсем не сохнешь по ней.       Криви ухмыляется и, насвистывая, неспешно уходит к одному из боксерских мешков.       — Заткнись нахрен, Криви, — рычу я.

***

      Сначала тренировка проходит без происшествий. Ни неожиданной потасовки с Томасом, который тоже присутствует, ни непреднамеренных (или намеренных) взглядов в сторону Грейнджер, ни провокаций. Если не считать того, что повстанцы становятся разговорчивее, как только стряхивают с себя утреннюю сонливость, — всё довольно спокойно.       Я прохожу свою первую тренировку на беговой дорожке и сразу решаю, что больше никогда к ней не притронусь, если только смогу этого избежать. Хотя мои идеологические взгляды за войну кардинально изменились, я всё ещё не чувствую себя комфортно, тренируясь с чем-то, что так явно маггловское. (Главным образом потому, что я, чёрт возьми, в них ничего не понимаю. Всё время боюсь, что потеряю равновесие и эта штука вышвырнет меня куда подальше.)       Установить эти устройства в зале — (ну конечно, как же иначе) — было идеей Грейнджер. То, что мисс Контроль сама получает удовольствие от подобных физических упражнений, кажется мне полнейшим абсурдом. Но, с другой стороны, что я вообще понимаю?       На самом деле, благодаря дурацким замечаниям Криви, я так старательно избегаю смотреть в сторону Грейнджер, что не сразу замечаю, что происходит на другом конце зала. Только когда Криви второй раз тычет меня локтем в рёбра — за что я едва не срываюсь на него, — я всё же поднимаю взгляд. Слова застревают у меня в горле.       Грейнджер, судя по всему, втянулась в довольно бурный спор с Томасом. Их лица разделяют всего несколько дюймов, и выражения говорят сами за себя — даже не слыша слов, можно догадаться, что они швыряются друг в друга чем-то ядовитым. Мы находимся слишком далеко, чтобы разобрать, о чём речь, но по яростному блеску в глазах Грейнджер ясно: скоро она взорвётся. Томас не выглядит спокойнее — лицо у него пунцовое, зубы стиснуты.       Когда я делаю несколько шагов в их сторону, краем глаза замечаю, что Криви следует за мной. Джинни тоже бросила своё занятие и теперь стоит по диагонали позади Грейнджер. Смит, в свою очередь, выстраивается за Томасом.       Что ж, это может быть интересно.       Теперь, когда мы подошли ближе, я наконец начинаю различать большую часть их разговора. Нет, на самом деле это не жаркий разговор и не дискуссия — это настоящий спор.       — …и это моё решение, — шипит Грейнджер.       — Но ты не можешь выбрать его вместо меня! — выдыхает Томас. — Мы же напарники!       Он явно из последних сил сдерживается, чтобы не повысить голос. Когда он говорит, кадык у него дёргается, будто живёт своей жизнью.       — Мы уже давно не партнёры — ни при каких обстоятельствах, — бросает Грейнджер с издёвкой. — И на то есть чертовски веские причины. Так что отъебись от меня, ясно?       — Опять про свои так называемые причины, да? Это же просто тупость, честное слово. Эти причины — полное дерьмо. Они просто нелепы.       — Нелепы?       — Ага, нелепы. Если ты не можешь сама наладить свою жизнь, обратись за помощью, но не жди, что я буду…       — ...будешь кем? Внимательным?       Грейнджер недоверчиво смеётся. Теперь она уже говорит громко.       — Гермиона, — произносит Джинни умоляющим тоном, нахмурившись от беспокойства.       Похоже, она пытается удержать подругу от того, чтобы не устроить сцену на глазах у всех.       Я же в это время пытаюсь понять, как всё это вообще связано — судя по их репликам, я пропустил первую часть разговора, и теперь уловить суть почти невозможно.       Криви, кажется, чувствует то же самое: сначала он бормочет «А?», а потом — «Ой-ой», когда Томас тоже повышает голос.       — Я был внимателен достаточно долго!       — Я бы не назвала твои попытки переубедить меня «внимательными».       — Об этом мы сейчас говорим? Серьёзно? — выплёвывает Томас. Вена на его виске бьётся ярко и злостно. — Я думал, речь идёт о миссиях.       — Отлично, давай поговорим о миссиях. Ты больше не мой напарник. Точка.       — Знаешь что? Да мне всё равно! Можешь хоть с Блейзом ходить, не понимаю, чем он, блядь, лучше меня, но только не с ним.       А. Ага.       Это обо мне.       — Решения, которые я принимаю относительно боёв, разведки или Сопротивления в целом, — это не твоё грёбаное дело, Дин.       — А решения, которые ты принимаешь для себя? Это тоже не моё, грёбаное, дело?       — Господи, ты... Я не собираюсь это с тобой обсуждать.       Грейнджер резко разворачивается, явно собираясь покинуть зал. Наши взгляды встречаются ровно в тот момент, когда она заканчивает поворот, и она сверлит меня взглядом так, будто я лично виноват в их ссоре.       И вот тут Томас допускает роковую ошибку.       — Мы ещё не закончили, — злится он, резко делает шаг вперёд, хватает её за запястье и дёргает назад к себе.       И начинается ад.       Мгновенно Грейнджер выхватывает палочку, заодно развеивая одну из моих личных тайн. Прямо у шва её тёмно-чёрных тренировочных леггинсов есть крошечный, едва заметный карман, который невозможно разглядеть, если не знаешь, куда смотреть.       Она быстра, но Джинни — ещё быстрее. Та уже держит палочку наготове, будто заранее чувствовала, чем всё закончится, и одним резким взмахом выбивает палочку из руки Грейнджер. Увы, это не возвращает Гермиону к реальности — с хриплым криком она выдёргивает запястье из хватки Томаса и бросается на него.       Глаза Джинни и кончик её палочки уже вспыхивают предвестием оглушающего заклинания, но это была бы плохая идея, я уверен. Инстинктивно понимаю — Грейнджер никогда бы ей такого не простила. Поэтому я делаю шаг вперёд и останавливаю Джинни быстрым движением руки.       — Не надо, — шепчу я.       Тем временем Грейнджер уже влепила Томасу отличный удар в лицо, но, похоже, останавливаться не собирается. Он, в свою очередь, снова хватается за неё (на этот раз, чтобы удержать на расстоянии) и, разумеется, это только сильнее выводит её из себя.       Это, безусловно, глупо. Возможно, даже опасно. Но ошеломление от ситуации, в которую я вляпался, и злость на Томаса, теперь почти равная ярости Грейнджер, лишают меня способности думать — остаётся только действовать.       Я бросаюсь вперёд, обхватываю Грейнджер за талию и зажимаю её под мышкой, как мешок с бельём в форме Грейнджер. Стараюсь не касаться её ладонями, хотя не уверен, что это достаточно деликатно, чтобы не стать следующей мишенью её ярости.       Она извивается и рычит, но без палочки (и при её миниатюрных размерах и лёгкости) она в этом положении почти полностью обезврежена. Ну, если не считать кулаков, лупящих мне по животу и груди, и ног, которые пинают в поясницу и по задней стороне бёдер. Эта чёртова неугомонная ведьма.       — Да твою ж мать, — сипло выдыхаю я, неся её через комнату.       Я врезаюсь плечом в дверь зала и, пошатываясь, втаскиваю своё извивающееся бремя в тренировочную комнату, которая, слава Мерлину, сейчас пуста. Как только дверь глухо захлопывается за нами, я ставлю Грейнджер на пол и глубоко вздыхаю.       Перевести дух мне не удаётся — она немедленно кидается на меня, шипит и бьёт меня по груди кулаками.       — Грейнджер. Посмотри на меня.       Никакой реакции.       Я сцепляю руки за спиной для надёжности, упираюсь телом в её удары исключительно мышечной силой и медленно загоняю её в угол комнаты. С каждым моим шагом вперёд и её вынужденным шагом назад она бьётся всё яростнее.       — Прекрати уже. Я тебя не трогаю. Посмотри на меня.       Лицо Грейнджер исказилось, в глазах у неё плещет пламя, грудь рвёт неровным дыханием. У меня снова появятся новые синяки. Мерлин, помоги мне. Ещё два шага — и её спина наконец упирается в стену. Я останавливаюсь перед ней, чуть склоняю голову, чтобы наши лица оказались напротив друг друга, но всё ещё сохраняя необходимое расстояние между телами.       — Приди в себя, Грейнджер. Томас больше не тронет тебя. Посмотри на меня. Я тоже тебя не трону. Вот мои руки. Смотри.       Я сцепляю руки, вытаскиваю их из-за спины и поднимаю на уровень головы, ладони открыты, пальцы раскрыты. На это она действительно замолкает.       Её последний удар кулаком приходится мне в грудь, и я с трудом сдерживаю стон. Вместо этого дышу через нос и на секунду закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Боги. Когда я их снова открываю, взгляд Грейнджер уже прикован к моему лицу. Между бровей пролегла резкая складка. Она всё ещё тяжело дышит, но уже не кажется безумной.       — Ты же не серьезно? — выдыхает она, кивая на мои всё ещё поднятые руки.       Мне хочется улыбнуться — по-настоящему. Отчасти от облегчения, отчасти из-за её скептичного выражения. Вдруг оказывается, что теперь она беспокоится о моём душевном здоровье, а не наоборот. Даже нос у неё сморщился с какой-то мягкой тревогой. Это почти... мило...       Стоп. Что. За. Хрень?       С огромным потрясением я осознаю, что, возможно, что-то не так с моим психическим здоровьем.       Отгоняю эту мысль, подавляю все смешливые или прочие странные реакции и вместо этого небрежно сдуваю прядь волос со лба.       — А вот и она, — дразняще говорю я, медленно опуская руки. — Добро пожаловать обратно в мир живых.       Грейнджер слегка краснеет, но всё равно хмурится.       — Не стоило вмешиваться. Я контролировала ситуацию.       — Конечно, Грейнджер, — фыркаю я. — Настолько контролировала, что Джинни чуть не оглушила тебя.       На несколько секунд повисает напряжённая тишина, пока она пыталась успокоить дыхание, и я смотрел, как она это делает. Когда ей наконец удалось прийти в себя, руки скользнули вниз по телу в поисках чего-то. Она замирает.       — Где моя палочка? — обвинительно спросила она.       — Джинни обезоружила тебя.       — Правда?       — Чёрт возьми, ты правда не заметила? — говорю я, уголки рта чуть дернулись.       — Заткнись, Малфой, — говорит она сквозь стиснутые зубы.       — Не пойми меня превратно, Грейнджер, — начинаю я, качая головой. — Томас — идиот. И мне очень понравилось, как ты ему врезала. Если повезёт, ты ещё и нос ему сломал. Так ему и надо.       Я ухмыляюсь и касаюсь собственного носа.       — Но, — продолжаю я, — думаю, было бы не слишком умно позволить тебе продолжать его избивать при всех. В конце концов, ты ведь образцовая ведьма Сопротивления.       Грейнджер фыркает и сверлит меня взглядом.       — Это была твоя вина, что это вообще произошло, — выплёвывает она на меня свой яд.       Верно. Конечно, так и было.       — О? И почему же? Если я правильно понял, вы с Томасом спорили из-за твоего решения брать меня с собой на задания, так? Он ведь явно не говорил о нашей маленькой прогулке с охотой на оборотня, если только ты ему об этом не рассказала, что, честно говоря, мне кажется маловероятным. Так что я полагаю, речь шла о других планах, о которых я пока не в курсе. Так, Грейнджер? А я-то думал, ты хочешь держаться от меня подальше.       Наверное, не самая умная идея — провоцировать Грейнджер сразу после того, как она физически набросилась на другого волшебника. Но я ничего не могу с собой поделать. Сколько ни стараюсь, я не могу её разгадать, и постепенно это бессилие разрушает всё моё с таким трудом удерживаемое самообладание.       Не успеваю опомниться, как она тянется ко мне, вцепляется пальцами в ткань моей кофты с длинными рукавами и резко притягивает к себе. Мне приходится сделать шаг вперёд, чтобы не потерять равновесие, и я упираюсь ладонью в стену за её спиной. Наши лица теперь почти соприкасаются.       — Ты вообще слушал? — шипит она. Её взгляд бешено мечется между моим. — Всё, что я сказала Дину, касается и тебя. Я не обязана ни перед кем оправдываться. И можешь быть уверен — я всегда думаю о том, что лучше для Сопротивления. И когда я говорю, что буду держаться от тебя подальше и хочу, чтобы ты делал то же самое…       Её голос становится опасно тихим. Когда я чувствую, как её руки отпускают мою кофту и медленно скользят вниз по груди, мышцы сами по себе напрягаются. Её взгляд дрожит, когда пальцы случайно касаются моего пресса сквозь тонкую ткань. Если бы пришлось гадать, я бы сказал, она удивлена, что до сих пор не оттолкнула меня. Потом её губы снова шевелятся, и дыхание касается моей челюсти. Она шепчет, и я наклоняюсь чуть ближе, чтобы расслышать.       — ...Я имею в виду любую ситуацию, не связанную со стратегическим планированием, тренировками или поисками Тома, — продолжает она твёрдо. — Во всех остальных случаях мы будем держаться друг от друга подальше, если это возможно, да.       — Понятно, — бормочу я задумчиво. — Например, дни рождения, случайные ночные встречи на крыше, короткие предварительные брифинги в каком-нибудь тесном чулане. Ах да, и поездки на лифте, видимо, тоже относятся к этой категории внерабочих занятий.       Мы об этом не говорим.       Грейнджер тихо вздыхает и облизывает нижнюю губу. Мой взгляд непроизвольно падает на её рот, и я сжимаю руку, всё ещё упертую в стену рядом с её головой, в кулак. Сердце колотится неприлично быстро, в ушах звенит. Я вдыхаю воздух, который она выдыхает, и её глаза темнеют — темнеют, темнеют.       Дверь в спортзал распахивается, и в тренировочный зал вваливается целая толпа повстанцев. Я мгновенно отталкиваюсь от стены и отступаю.       Поворачиваюсь — и едва не сталкиваюсь с Джинни, подошедшей к нам. Она бросает на меня короткий, растерянный взгляд, прежде чем протянуть Грейнджер её палочку.       Я пользуюсь этим моментом и исчезаю.