EXIT / ВЫХОД

      Я невозмутимо смотрю на бетонно-серую стену комнаты, в которую несколько минут назад привёл меня Блейз. Прошла неделя с момента последнего допроса, и я предполагаю, что передышка закончилась.       До сих пор мои дни состояли исключительно из приёмов пищи под наблюдением Блейза и последующего сопровождения обратно в спальню. Всё это было довольно однообразно, и я начал заниматься физическими упражнениями в комнате, чтобы хоть как-то убить время. Тем не менее я ни разу не пожаловался — это было бы глупо и неблагодарно, особенно после того, что Блейз рассказал мне о отвратительно гармоничных демократических решениях Сопротивления. Вместо этого я просто наслаждался нашими короткими прогулками по штабу, хотя кроме Блейза и Денниса Криви со мной никто не разговаривал.       Как я выяснил, Криви — своего рода тень Блейза. Куда бы тот ни пошёл, Криви следует за ним, и, похоже, просто боготворит его — чего сам Блейз, кажется, совершенно не замечает. Если память мне не изменяет, Криви младше нас всего на три года, но мне он кажется подростком. Или щенком. По крайней мере, когда находится в орбите Блейза. Положительная сторона его преданности в том, что через несколько дней он почти полностью избавился от стеснительности в моём присутствии. Теперь он участвует в наших разговорах так оживлённо, будто я вовсе не Пожиратель смерти, не чужак, не предатель, не полузаключённый.       Должен признать, он мне нравится. Он хороший парень, и когда я думаю о том, что его брат погиб, и что сам он может разделить ту же судьбу в этой войне, меня тошнит.       Вот в чём проблема с моей отсутствующей окклюменцией: я, чёрт возьми, снова чувствую. В данном случае — какую-то странную привязанность. Отвратительно, если честно.       Дверь открывается, и я выпрямляюсь.       Входит Поттер, за ним Лавгуд и Лонгботтом — неожиданное трио. Я уже знаю, что они пара: на одном из обедов я имел сомнительное удовольствие видеть, как Лонгботтом шлёпнул Лавгуд по заднице. Мне и всем остальным за столом повезло, что я в тот момент ничего не ел — иначе точно бы всё выплюнул. Кроме этого публичного проявления нежности, я о них почти ничего не узнал — ни чем занимаются, ни какую роль играют в Сопротивлении. Я знаю лишь одно: бойцами они не являются — это я уже понял из отчётов.       — Ну что ж, — вздыхает Поттер, когда все трое ставят стулья на место.       Лавгуд достаёт из кармана чёрный, графитовый блокнот. Её взгляд — по-прежнему отрешённый, но в нём есть холодное внимание, от которого мне не по себе.       Лонгботтом, напротив, вовсе не выглядит нервным или запуганным, как в школьные времена. Скорее отвратительно раздражённым. Его выражение лица вполне может соперничать с Грейнджер. (По крайней мере, с тем, что было у неё за завтраком в тот первый день — потому что с тех пор я её не видел.)       — Пора уже и нам получить от тебя немного информации, — продолжает Поттер, небрежно кладя руки на стол. — И мы решили начать с того, что интересует нас больше всего и может быть нам полезно.       Я сразу понимаю, о чём речь.       — А почему именно такая... необычная компания? — спрашиваю я с вызовом, кивнув на Лавгуд и Лонгботтома.       Лавгуд едва улыбается — мягко, снисходительно, почти раздражающе.       Лонгботтом только фыркает.       Впечатляет. Похоже, он слишком много времени проводит с Уизли.       — Луна и Невилл возглавляют наш травматологический блок, — сухо сообщает Поттер. — Вместе с несколькими целителями они заботятся о больных и раненых.       Я приподнимаю бровь.       Лонгботтом — целитель? Может, это ещё можно понять в случае с Лавгуд — она ведь Когтевранка, а значит, по природе достаточно умна, хотя о других её качествах я ничего сказать не могу. Но Лонгботтом всегда был неуклюжим и глупым, насколько я помню. Разве что теперь он просто протирает у них рабочие столы. Или, может, как-то развился. Что ж, когда-нибудь, возможно, узнаю.       — Итак, Метка, — говорит Лавгуд. Голос у неё ровный, чистый, без прежней рассеянности. — Мы хотели бы знать, как тебе удалось от неё избавиться.       — И что вы собираетесь делать с этой информацией?       Позволяю себе задать такой дерзкий вопрос только потому, что знаю — моё знание слишком ценно.       Троица обменивается короткими взглядами. В конце концов Поттер слегка кивает — знак, что отвечать мне может Лавгуд. Щедро, надо признать. Лонгботтом молчит и лишь скрещивает руки на груди.       — Мы просто хотим быть готовы. Правильно ли я понимаю, что до побега вы никому не рассказывали, как это работает? — официальным тоном спрашивает Лавгуд.       Я неохотно киваю.       — Что ж, я так и подумала. Нам нужно уметь оказать помощь, если кто-то ещё захочет дезертировать, а Метка начнёт вызывать проблемы.       — Чушь, — шиплю я, глядя на неё. — Говори прямо, или разговор окончен.       — С чего ты взял, что мы с тобой не откровенны? — Поттер смотрит на меня вопросительно.       Я усмехаюсь.       — Давай проясним одну вещь, Поттер, прежде чем мы продолжим. Я вовсе не идиот и прекрасно понимаю, что вы затеяли. Честно говоря, я знал это ещё до того, как сюда попал. Я знал, что будет твориться в ваших более или менее, — мой взгляд скользит к Лонгботтому, — симпатичных головах, когда вы услышите, что от Метки можно избавиться.       Поттер наклоняется вперёд, делая вид, что заинтригован:       — И что же это будет?       — Вы попытаетесь брать пленных во время следующих боёв и насильно снимать у них Метку, если та у них вообще есть, чтобы затем промывать им мозги или хотя бы спокойно допрашивать, а в конце концов убить. Я прав или прав? — смотрю я по очереди на всех. — Это был бы отличный план, если бы так оно работало, а оно не работает.       Поттер ухмыляется, небрежно пожимает плечами и поднимает руки в знак капитуляции. Он действительно изменился, этот саркастичный ублюдок. Сейчас он демонстрирует полный набор слизеринских манер. — Хорошо, — говорит он. — Ты нас раскусил. Но именно поэтому мы здесь. Мы хотим знать, как это работает — и, главное, что не работает. Просвети нас. Лавгуд обмакивает перо в чернильницу, взгляд у неё внимательный, почти ободряющий. Я отвечаю ей таким же раздражённо-пренебрежительным взглядом, как только могу. Затем выпрямляю плечи, глубоко вдыхаю и кладу предплечья на стол.       — Заклинание, или скорее проклятие, которым Тёмный Лорд подчинил своих последователей, основано на кровной магии. Соответственно, снять его невозможно, пока тот, кому ты поклялся в верности, не умрёт. — Тройное кивок с противоположной стороны стола. — Я перелопатил бесчисленное количество рунных таблиц, древних текстов и книг по тёмной магии, пока наконец не наткнулся на нечто, что, теоретически, могло бы помочь разрушить проклятие.       Раздаётся нетерпеливое шуршание пера. Пока я продолжаю говорить, опускаю взгляд на пальцы, рассеянно проводя ими по волнистым прожилкам чёрной столешницы.       — Всякий раз, когда у меня появлялось время или это совпадало с заданием, я разыскивал старых колдунов и чародеев, в верности которых Тёмному Лорду я был уверен — то есть в их отсутствии. Это заняло довольно много времени, прежде чем я нашёл кого-то, кто действительно кое-что знал.       — Кого? — спрашивает Лонгботтом.       — Это неважно. Я поклялся не разглашать эту информацию. Факт в том, что это невероятно долгий, многоступенчатый ритуал, который может выполнить только кто-то другой, не ты сам. Он крайне сложен — разрывает высшую магию. Болезненный, но гораздо менее мучительный, чем большинство моих прошлых попыток снять Метку. — Я закатываю рукав и провожу пальцем по пятну со шрамами. — Магия разлагает исходное заклинание, в итоге разрывая связь с тем, кому ты был подчинён.       Я прочищаю горло и поднимаю взгляд, теперь обращаясь прямо к Лавгуд:       — Я могу научить вас. Но есть одна проблема: та магия, о которой я говорил, полностью зависит от воли того, чьё рабство должно быть разрушено. Если человек не уверен на все сто процентов, что хочет уйти, не говорит полной правды, сомневается — или, хуже, всё ещё чувствует хоть крупицу верности Тёмному Лорду, то ничего не выйдет.       Тишина.       Теперь они понимают, почему тот факт, что Метку теоретически можно снять, для них почти бесполезен: ведь под это описание подходит едва ли кто-то из приспешников Тёмного Лорда.       — И что происходит в таком случае? — спрашивает Лавгуд, нахмурив лоб.       Она умна. Думаю, она уже догадывается.       — Предатель умирает, — отвечаю я ровно, пряча под холодной маской всё, что внутри поднимается.       Этот факт тогда действительно напугал меня до чёртиков, когда настал момент, хотя я был уверен, что если это сработает хоть для кого-то, то именно для меня. Одно воспоминание о том, каково это — не знать, переживу ли ритуал, — заставляет желудок скручиваться.       Есть и другая причина, по которой мне становится дурно, стоит задуматься об этом подольше. Пока Тёмный Лорд жив, любая попытка снять Тёмную метку — это игра со смертью, танец на лезвии ножа. И когда придёт день, и я попытаюсь спасти её, то же самое будет верно и для моей матери. В тот день мне придётся молиться. (А я вообще не религиозен.)       — Но ты выжил, — тихо говорит Лонгботтом, глядя на меня уже совсем иначе. — Значит, ты доказал это. Что ты больше не предан Тому и не чувствуешь к нему никакой лояльности.       — Именно, — протягиваю я лениво, с привычной насмешкой.       Поттер глубоко вздыхает, чуть склоняя голову.       — Это замечательно, Драко.       При её словах губы Лавгуд вновь изгибаются в этой сбивающей с толку улыбке, и, когда я встречаю её взгляд, он оказывается тёплым.       Чёртова сумасшедшая.       Я уже почти боюсь, что она потянется через стол, чтобы потрепать меня по щеке, но, к счастью, ведьма держит себя в руках. Ограничивается коротким, удовлетворённым кивком и снова склоняется над блокнотом, перо мягко скользит по странице.       — Как называется это заклинание? — шепчет она почти ласково. — Нам нужно имя.       Я зажимаю переносицу, устало провожу рукой по лицу и поворачиваюсь к Поттеру — потому что эта ведьма скорее сведёт меня с ума, чем создаст хоть тень комфорта. Не понимаю, что вообще думать о её реакции. Как ни крути, даже если я избавился от Метки и порвал с Тёмным лордом, я по-прежнему тот самый Пожиратель, который десятки раз убивал ради него. Сам факт, что я сумел избавиться от Метки, не делает меня невинным.       Я вспоминаю, что она задала вопрос, отгоняю лишние мысли и, выдержав ещё одну паузу для эффекта, снова открываю рот.       — Relinquere Malum, — наконец произношу я. — По крайней мере, это приблизительный перевод рун. Или, если сказать проще, — уголки губ приподнимаются при виде любопытного выражения Поттера, — Выход.

***

      — Твой испытательный срок закончился, — сообщает мне Криви с ухмылкой, когда я выхожу к нему в коридор.       Я нехотя следую за его пружинистыми шагами. Ну да, если вместо Блейза за мной теперь приставляют щенка, значит, «льготный период» действительно подошёл к концу.       — Что это должно значить? — всё же спрашиваю я, быстро поравнявшись с ним.       — Гарри сказал, что ты должен посещать тренировки и влиться в повседневную жизнь лагеря, — коротко объясняет он.       Я хмурюсь. Как великодушно со стороны Поттера.       С одной стороны, стоило бы радоваться: наконец-то я смогу хотя бы иногда выбираться из четырёх унылых стен своей комнаты. За три недели я видел мало что, кроме собственного ложа. С другой стороны, теперь я окажусь под прицелом всех — и вряд ли кто-то встретит меня так же доброжелательно, как Криви.       Надеюсь, Поттер знает, что делает. Возможно, он нарочно выставлял меня в столовой три раза в день в первые недели, чтобы мятежники привыкли к моему виду? Может быть, теперь он наконец уверен, что они будут выполнять его приказ и не нападут при первой же возможности?       В конце концов, я могу лишь гадать о мотивах Поттера. Может быть, спрошу его об этом, когда в следующий раз столкнусь с ним.       Мы пересекаем атриум, я пытаюсь разглядеть чёрную доску, но шаги Криви быстрые, целеустремлённые, и, впрочем, до завтрака ещё рано. Так что впервые с тех пор, как я здесь, я захожу в тренировочную комнату — как называл её Блейз — и замираю в дверях.       Хотя, похоже, это вовсе не одна комната, а целый тренировочный отдел.       Криви ведёт меня через большой зал, от которого отходят ещё несколько дверей, и, заметив мой вопросительный взгляд, тут же светлеет лицом. Разумеется. Он обожает объяснять мне всё, чего я ещё не знаю, — я уже успел это заметить за последние недели.       — Здесь проходят в основном боевые тренировки, — говорит он, делая широкий жест, охватывающий всё пространство, а потом указывает на две двери. — Симуляции. И физподготовка.       Я с трудом удерживаюсь, чтобы не фыркнуть от этих слов.       Криви ухмыляется:       — Ха, у Пожирателей ведь ничего такого нет, да?       Он, похоже, совершенно невозмутим и смотрит на меня так открыто, что мне приходится сглотнуть.       Чёрт. Я здесь меньше месяца, а он мне уже нравится. Блядь. Такого точно бы не случилось, если бы я всё ещё держал окклюменцию.       — Комната симуляций классная, если хочешь тренироваться один, — продолжает он. — Она создана так, что заклинания любого типа летят в тебя со всех сторон, без какого-либо предсказуемого узора. Конечно, ничего сверхопасного, но уровни сложности разные. Можно даже засекать время, если хочешь. Это идея Грейнджер.       Разумеется.       Я даже не успеваю задуматься, почему, чёрт возьми, Криви называет Грейнджер Грейнджер (как, кажется, почти все здесь), потому что он уже болтает дальше.       — И, как оказалось, нет ничего плохого в том, чтобы тренировать выносливость и ловкость помимо боевой подготовки. Отсюда и спортзал!       Я встречаю его гордый взгляд с лёгким, почти снисходительным весельем.       — Не вижу в этом особого смысла, — лениво замечаю я.       Криви хихикает:       — Ну, ты-то, как я вижу, в хорошей форме, но не все такие. А меня это не раз выручало, когда нас было меньше, чем Пожирателей, или приходилось убегать по какой-то другой причине. Скорость и выносливость могут стать решающим преимуществом в любой ситуации.       Он выглядит до неприличия довольным своей лекцией.       — Дай угадаю, — протягиваю я с тягучей насмешкой, — эту мудрость ты тоже вычитал у Грейнджер?       Он тут же краснеет, и я, к собственному удивлению, действительно улыбаюсь.       — Ладно, Криви, пошли.

***

      Криви прав. Я действительно в хорошей форме — всегда был. Поддерживал себя, хотя особой причины не было: Пожирателям смерти плевать, быстрый ты, ловкий или чересчур сильный. Придумай самое тёмное проклятие и произнеси его без колебаний — вот чего они хотят. И, признаться, до сих пор это было не менее эффективно.       Тем не менее тренировки Сопротивления заставляют вспотеть даже меня, и я замечаю, что за последние недели слегка вышел из формы.       Впрочем, приятно выплеснуть лишнюю энергию. Так я хотя бы немного сбрасываю то напряжение, которое накапливалось во мне последние дни. Мышцы ноют, антрацитовая форма повстанцев прилипает к груди, а влажные волосы падают на лоб. Физическая нагрузка — приятное отвлечение, особенно теперь, когда мне не хватает моей палочки.       Менее приятно то, что сегодняшнюю тренировку контролирует мой любимый Уизли. Нас около двадцати человек, и хотя среди них могли бы быть кандидаты похуже, только мне достаются дополнительные отжимания. (Уже четвёртый или пятый раз, я сбился со счёта.)       Зато в остальном он меня не трогает. Да и от других повстанцев я удостоился лишь нескольких подозрительных и неодобрительных взглядов, что, пожалуй, уже прогресс.       Сжав челюсть, я делаю последние два отжимания, потом плюхаюсь на задницу и кладу голову на колени, как остальные.       До меня доносится насмешливый смех, и я понимаю, во-первых, что его источник — Блейз, а во-вторых, что смеётся он надо мной. Он тоже вспотел, но, надо признать, без зависти — в форме он отличной. К тому же Уизли не взъелся на него, так что смеяться ему есть с чего.       Я бросаю на него мрачный взгляд, потом откидываюсь на руки, закрываю глаза и запрокидываю голову.       Тренировка окончена, и я жду не дождусь, когда смогу принять душ и позавтракать. Если каждое утро здесь будет начинаться так, значит, Блейз не преувеличивал, когда во время нашей первой экскурсии по штабу сказал, что мне повезло, пока меня не заставляют ходить в тренировочный зал.       Скрип двери заставляет меня открыть глаза. Я невольно замираю.       В зал заходит Грейнджер.       В отличие от нашей первой и пока единственной встречи в Чёрном лагере, на ней не боевая форма, а спортивная одежда: заляпанные грязью кроссовки, чёрные обтягивающие леггинсы и тёмно-серая спортивная майка. Живот обнажён, она тоже вспотела. Пучок на макушке растрёпан, несколько влажных прядей липнут к вискам волнистыми завитками. На рёбрах я замечаю мелкие чёрные цифры. Татуировка?       Учитывая неожиданное зрелище, моему мозгу требуется некоторое время, чтобы осознать: она уже закончила собственную тренировку — в одиночку и на улице. Судя по её виду, лето, похоже, наконец добралось до Британии.       Толчок в плечо напоминает мне, где я нахожусь и на кого уставился. Я выныриваю из транса. Блейз стоит передо мной, протягивая руку, чтобы помочь подняться. Его взгляд недвусмысленен. Я обещал ему, что не буду провоцировать Грейнджер, и, похоже, уже нарушаю это обещание просто тем, что на неё смотрю.       С непроницаемым лицом я принимаю руку и позволяю Блейзу поднять меня.       Тем временем Грейнджер пересекла зал и теперь о чём-то шепчется с Уизли. По одной только её осанке, которую я замечаю краем глаза, понимаю — она снова злится. Или, может, это её хроническое состояние — кто знает. В наши дни я её вовсе не знаю. Всё, что я когда-либо знал о ней, погребено где-то в прошлом, семилетней давности, и то было немного.       Блейз коротким кивком даёт знак идти, и я послушно двигаюсь с места.       И вот тогда это происходит.       Грейнджер делает последний раздражённый жест, потом резко разворачивается и быстрым шагом направляется к двери — прямо мимо нас. Когда наши пути пересекаются, она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Впервые за многие годы. Впервые — после того самого дня в поместье.       Её глаза тёмные, почти чёрные. Горящие, злые, опасные. Я встречаю её взгляд, и, несмотря на пот, стекающий по лбу, тонкие волоски на руках встают дыбом.       Мгновение проходит, и вот она уже впереди, стремительно выходит из зала. Остаётся только звук её быстро удаляющихся шагов.

***

      — Да что, к чёрту, с ней не так? — требую я ответа.       Я сижу рядом с Блейзом за завтраком.       Пока что мы одни — слава Мерлину, — но это, наверное, ненадолго. Если только она не где-то снаружи, Джинни Уизли обычно присоединяется к Блейзу на каждой, блядь, трапезе. Только чтобы игнорировать меня, исключать из разговоров и, конечно, награждать своими ледяными взглядами. О их отношениях я пока с Блейзом не говорил. До сих пор как-то не представился подходящий момент.       Несколько минут назад Блейз сообщил, что Грейнджер обычно приходит на утренние тренировки, если её смена позволяет. Видимо, я стал причиной того, что сегодня она нарушила привычку. Очень зрело, правда.       На мой вопрос у Блейза, похоже, нет ответа — он лишь пожимает плечами.       — Мы ведь уже говорили об этом, — говорит Блейз. — Чего ты ожидал? Что она встретит тебя с распростёртыми объятиями, потреплет по голове и станет вести себя по-дружески? — Он фыркает. — Полагаю, она всё ещё злится, что тебя доставили в штаб. Хотя, если честно, я и не припомню, чтобы она когда-либо была другой.       — Нелепость, — раздражённо выдыхаю я. — Если Поттер и даже Уизли способны держать себя в руках, то и она должна. Я перешёл на их сторону добровольно. И теперь предоставляю Сопротивлению информацию. Кроме того, я вообще не представляю опасности — я ведь, по сути, безоружен.       — Я бы сказал, это не имеет значения, — небрежно отвечает Блейз и откусывает от сэндвича. Он жуёт, проглатывает и добавляет: — Но, в любом случае, не стоит придавать этому значения. Не жди от неё ничего — просто избегай её и забудь об этом.       Я знаю, что он прав, но всё равно бесит. Понятия не имею, что с ней произошло. Почему она превратилась из вечного защитника меньшинств, мозгов Золотого трио и фанатичной гриффиндорки справедливости в мстительную, неразумную гарпию.       В сущности, после тех слухов, что я о ней слышал, я был готов, что она уже не та Грейнджер, что осталась в школьных воспоминаниях. Так что нет, я не ожидал, что она кинется мне на шею и потреплет волосы, как выразился Блейз.       Но реальность… сбивает с толку. А я ненавижу, когда чего-то не понимаю. Людей — особенно.       Грейнджер кажется непредсказуемой и безжалостной; полной ненависти и необузданной злости. Остальные повстанцы хотя бы готовы терпеть моё присутствие, если я, в обмен, делюсь полезной информацией для Сопротивления. В худшем случае — просто игнорируют, делают вид, будто меня не существует. Она же не способна на это. Напротив, умудряется спорить даже с ближайшими друзьями только из-за того, что я рядом. Одинокий воин среди множества бойцов, которые, по идее, все хотят одного и того же.       Её поведение интересует меня больше, чем должно. Мне действительно хочется её понять — и я даже не знаю почему. Наверное, это тоже следствие моей отсутствующей окклюменции. Интересно, когда я, наконец, привыкну к тому, что не закрываю свой разум; сколько времени должно пройти, прежде чем я научусь справляться со своими мыслями и чувствами без этого инструмента.       Прежде чем я успеваю сказать что-то ещё, на стол с грохотом падает поднос.       Джинни Уизли.       И с этим моё право на разговор испаряется.       Я молча сосредотачиваюсь на завтраке, размышляя, почему, чёрт побери, именно Грейнджер — единственный человек, кто, кажется, предпочёл бы убить меня, а не дать шанс.       Семь лет назад она бы именно так и поступила.