Детство Эталонов

Школьные будни текли, как два параллельных, но абсолютно разных технологических процесса. Первый это Стэнли Снайдер. Его жизнь была графиком тренировок и тактических манёвров. Он стал кошмаром для соперников на футбольном поле. Тренеры смотрели на него с благоговейным ужасом, а девочки — с затаённым вздохом, который разбивался о его каменное, абсолютно не заинтересованное лицо. Его успехи измерялись в секундах, забитых мячах и в тех, кто больше не решался подходить к тощему очкарику из параллельного класса. Второй это Ксено Хьюстон Уингфилд. Его существование было перманентным научным симпозиумом. Он не просто решал задачи — он находил к ним по три альтернативных доказательства и на полях выводил формулы для задач, которые должны были пройти только через год. Учительница химии молилась на него, а лаборантка — проклинала, потому что после его опытов вытяжная система пахла не просто сероводородом, а сложным, многоуровневым сероводородом с нотами озона. Их жизни вне школы неминуемо сходились на Сатурн-Стрит, где царил Нерушимый Закон Корзинки. Пустая плетёная корзинка была эстафетной палочкой в гастрономической эстафете. Миссис Снайдер, Элеонора, женщина с тёплыми лучистыми глазами и руками, которые за минуту могли замесить тесто или пересадить цветок, наполняла её то яблочным пирогом по бабушкиному рецепту, то воздушным бисквитом. «Секрет в том, чтобы желтки взбивались с сахаром до белой, почти белоснежной пены, а белки — в крутую, но ни в коем случае не пересушенную пену, – делилась она с миссис Уингфилд, Изабеллой, на их совместных чаепитиях на веранде. — И холодное масло, обязательно холодное, тогда тесто получается слоёным». Изабелла, моложе Элеоноры на несколько лет и до замужества видевшая в кулинарии лишь необходимость, слушала, раскрыв рот, и делала пометки в специальном блокноте. Она пыталась отвечать тем же, но её кулинарные опыты больше напоминали научные эксперименты. Её печенье в форме молекул было идеально с точки зрения геометрии, но иногда напоминало по твёрдости алмаз. Её шоколадный брауни с морской солью и кайенским перцем был кулинарным прорывом, заставлявшим сурового Стэнли издавать невольные звуки блаженства, граничащего с болью. Их дружба цвела на почве обмена опытом: Элеонора учила Изабеллу секретам идеального теста, а Изабелла, в свою очередь, с научной дотошностью объясняла соседке, как правильно регулировать pH почвы для её роз, используя простой набор лакмусовых бумажек и лимонный сок. Однажды, после того как Стэнли в очередной раз отбил у Ксено атаку желающих «попросить» решить домашку, Ксено неожиданно сказал: — Мне требуется ассистент с одним экспериментом. Твои физические данные и координация являются оптимальными для роли оператора. Стэнли, который как раз собирался уйти, замер. — В смысле? Опять свою электромагнитную хуйню собираешь? — Нет. На этот раз мы будем синтезировать нитроклетчатку, – заявил Ксено с тем же выражением лица, с каким другой ребёнок предложил бы пойти поиграть в мяч. — Это та, что взрывается? – уточнил Стэнли, и в его глазах вспыхнул неподдельный, дикий интерес. — Её взрывчатые свойства являются вторичным, хотя и неизбежным побочным эффектом. Основная цель — изучить скорость и температуру её горения в зависимости от плотности прессовки и концентрации азотной кислоты. Эксперимент решено было проводить в заброшенном сарае на окраине района. Стэнли, как «оператор», отвечал за безопасность стоял на шухере с отцовским армейским свистком наготове и за физическую часть – с силой прессовал ватно-целлюлозную смесь, пропитанную едкой жидкостью, в специальной форме, которую Ксено сконструировал из обрезков металлической трубы и тисков. Было жарко, пахло кислотой, потом и тайной. Ксено, в папиных старых защитных очках и перчатках, отмерял азотную кислоту пипеткой с ювелирной точностью, что-то бормоча о концентрациях, этерификации и необходимости поддерживать температуру не выше 30 градусов по Цельсию. Стэнли, с обмазанной сажей щекой и вздувшимися от усилия венами на руках, затягивал тиски до скрипа, формируя плотный, влажный брусочек. — Готово, – наконец объявил Ксено, держа в руках сероватый кубик. — Теперь фаза тестирования. По моей теории, горение должно быть интенсивным, но контролируемым. Они вышли на пустырь за сараем. Ксено установил брусочек на кирпич, поджёг длинную лучинку и протянул её Стэнли. — Ты, как оператор, должен поджечь фитиль и немедленно отступить на безопасное расстояние. Стэнли, не раздумывая, поднёс огонь. Раздался не хлопок, а оглушительный, утробный БАБАХ, от которого у Стэнли заложило уши, а земля под ногами слегка дрогнула. Яркая ослепительная вспышка озарила пустырь, а кирпич, на котором стоял брусочек, разлетелся на куски. В лицо им ударила волна жара. Повисла тишина, звонкая от звона в ушах. Потом Стэнли медленно обернулся к Ксено, который стоял с широко раскрытыми глазами и... с восторженной, почти безумной ухмылкой. — ОШИБКА В РАСЧЁТАХ! – прокричал Ксено, заглушая звон. — Я НЕ УЧЁЛ ЭКЗОТЕРМИЧЕСКУЮ РЕАКЦИЮ ПРИ КОМПРЕССИИ! ЭНЕРГОВЫДЕЛЕНИЕ ПРЕВЫСИЛО РАСЧЁТНОЕ НА 300%! — БЛЯЯЯ! – это было всё, что мог выдать Стэнли. Его лицо тоже расплылось в дикой, азартной ухмылке. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Это было в тысячу раз круче любого забитого гола. Их ликующий вопль слился воедино, но был прерван резким, знакомым Стэнли окриком с дороги: — Эй! Вы там! Это что было?! Это был мистер Дженкинс, их вечно недовольный сосед, который как раз выгуливал своего пуделя. Он щурился, пытаясь разглядеть их в сумерках. «ШВАХ!» – мысленно просигналил мозг Стэнли. Он действовал на инстинктах. Одной рукой он схватил Ксено за шиворот, другой — прихватил ящик с оборудованием и, пригнувшись, рванул вглубь пустыря, в сторону густых кустов. — Беги! – прошипел он Ксено, который, спотыкаясь, но молниеносно соображая, бежал рядом. Они слышали за спиной возмущённые крики Дженкинса и лай собаки. Они нырнули в кусты, прижались к земле, затаив дыхание. Сердцебиение оглушало. Стэнли чувствовал, как дрожит от адреналина не он сам, а Ксено, прижавшийся к нему плечом. Они просидели так, казалось, вечность, пока крики не стихли и Дженкинс, ворча, не повёл пса домой. Только тогда они выдохнули. Переглянулись. И снова, уже тихо, зашлись сдержанным, истерическим смехом, давясь им в ладони. — Вероятность... – начал Ксено, всё ещё задыхаясь, — Вероятность нашего появления дома без объяснений... резко возросла. — Зато какой взрыв, учёный! – выдохнул Стэнли, вытирая пот со лба. — Это был пиздец как круто. Вечером, сидя на крыльце дома Снайдеров и уплетая очередную порцию яблочного пирога от Элеоноры идеально сбалансированного, с хрустящей корочкой и нежной кисло-сладкой начинкой, Стэнли спросил: — И чего мы добились, учёный? Ксено, разглядывая звёзды, ответил с нехарактерной для него задумчивостью: — Мы эмпирическим путём подтвердили гипотезу о синергетическом эффекте. Мои расчёты и твоя физическая реализация дали результат, превосходящий сумму отдельных частей. И мы собрали данные по реальной скорости детонации. Стэнли не всё понял, но суть уловил. — В следующий раз, – сказал он, откусывая пирог, — Сделаем что-нибудь пошумистей. Но чтобы Дженкинс не слышал. Ксено повернул к нему голову, и в свете уличного фонаря Стэнли увидел в его глазах тот же азартный огонёк, что горел после взрыва. — Согласен. Я как раз разрабатываю теоретическую модель компактного дымового генератора с цветным дымом... Потребуется стабильная платформа для запуска. Их дружба уже не была необходимостью. Она стала осознанным выбором. Выбором в пользу совместного, опасного, но оттого не менее восхитительного безумия, скреплённого намерением переплюнуть самих себя. И тёплым, уютным круговоротом корзинки, который теперь казался им нелепым и трогательным одновременно.