Не строй по мне аккорды

Метро грохотало по рельсам, вагон покачивало, а они сидели молча. После драки Андрей долго тупо стоял, потом закурил — и курил так, будто хотел эту сигарету сжечь вместе с собой. Втянул пару раз, затушил о стену, бросил. Губы сжал, глянул куда-то мимо и буркнул: — Я это… домой пойду. И пошел. Миша двинулся следом. Хотелось рявкнуть «стой, мать твою, объяснись», но вместо этого он молча зашагал за ним. Да и как отпустишь? С его характером — еще найдет приключений, снова влезет куда-то. Андрей только шмыгнул носом, заметив его за спиной, и сунул руки в карманы куртки. Вид у него был такой, будто он не драку, а похоронку пережил. Сутулый, хмурый, шаги быстрые и злые, но внутри всё сдулось. Миша смотрел и злость мешалась с тревогой. Господи, сколько в этом пацане дерьма, о котором он даже не знает? Сколько еще этих скелетов в шкафу? Каждый раз вроде думаешь — ну вот всё, хуже уже не будет. И снова сюрприз. Хотелось тряхнуть его, вытянуть из него хоть слово, хоть объяснение, хоть что-нибудь. Но язык не поворачивался. Только вчера он клялся быть рядом, ждать. А сейчас рядом быть было тяжело, как никогда. Они молча доехали, вывалились из вагона. Холодный воздух хлестнул по лицу, снег хрустел под ботинками. Возле подъезда Андрей вдруг застыл. Фонарь желтым светом резал темноту, и в этом свете он выглядел еще хуже. На губе темная корка крови, под глазом расплывался фингал, висок рассечен, щека с синяком, руки перепачканы красным. Вроде живой, не смертельно, но смотреть было больно. И самое хреновое — ему будто все равно. Стоял и смотрел в землю, как будто сам не понимал, зачем пришел. — Миш… — сипло выдохнул он. — Ты прости. Я… не хотел так. Миша промолчал. Слова застряли где-то в горле. Что он должен был сказать? Что все нормально? Да ни хрена не нормально. Спросить, что это за урод и почему Андрей на него так взъелся? Боялся — любое слово сейчас может хлестнуть больнее, чем кулак. Андрей поднял глаза. Взгляд усталый, растерянный, с этим странным, почти детским ожиданием. Будто котенок, нашкодивший и теперь ждущий, накажут или приласкают. Сделал шаг к нему, открыл рот: — Миш… я знаю… это… Не успел. Снег хрустнул под чужими шагами и к подъезду подошла женщина с тяжелыми пакетами. Она бросила взгляд и тут же воскликнула: — Андрей?! Пакеты едва не выскользнули из ее рук, она торопливо поставила их на землю и шагнула вперед. Взяла Андрея за лицо обеими руками, осторожно, будто боялась сделать больнее. — Сынок, что случилось-то?! Миша застыл, как прибитый. Сердце ухнуло вниз. Вот она — мама Андрея. Женщина, про которую тот говорил вскользь, как будто между прочим. А сейчас она стояла перед ним — растерянная, испуганная, обхватив руками окровавленное лицо сына. Андрей заморгал, отвел глаза и буркнул: — Да так, упал. — Где упал?! — голос у нее дрожал, но был твердый, почти сердитый. — Ты ж посмотри на себя… господи! Он хотел вывернуться, но она не отпустила. Рассматривала лицо, губы дрожали. Миша стоял рядом, чувствуя себя лишним. На его глазах мать хватала Андрея за щеки, осматривала рассеченную бровь. Тот поднял глаза на него — короткий, виноватый взгляд. И в этом взгляде было: «Миш, не говори ничего, прошу». И Миша молчал. Квартира встретила теплом и запахом тушеной капусты. В прихожей стоял аккуратный шкаф-купе со встроенным зеркалом, на полу коврик с каким-то узором. Все выглядело ухоженным и спокойным, будто сама обстановка отталкивала от себя все то, что произошло на улице. — Так, раздевайтесь! — распорядилась Надежда Васильевна, стаскивая с сына куртку. — Весь мокрый, грязный… Господи, как вы дошли в таком виде? Андрей попробовал возмутиться, но выглядел так, словно его загнали в угол. Миша тоже молча сдался — позволил снять куртку, и тут же в прихожей выросла кучка влажной одежды. — Идем! — велела она, не терпя возражений. На кухне Миша так и не решился сесть. Застрял в дверном проеме, плечом к косяку, и делал вид, что ему очень интересно рассматривать обои. В прошлый раз, когда он был у Андрея, кроме его комнаты ничего и не видел, а тут целый новый мир. Вот, например, чайник в ромашку на плите выглядел очень даже ничего... эстетично?.. Хотя кого он обманывал. Ему до жути было неловко. Не так он представлял себе знакомство с мамой своего парня. Ну… парня ли? Они же это толком даже не обсуждали. Просто были вместе, и всё. Может, надо было поговорить? Хотя когда — между тусовками и тем, как Андрей умудряется вляпываться во все подряд? Миша поежился. Честно говоря, он на улице хотел тихо ретироваться домой, чтобы не мешать семейной драме. Но Надежда Васильевна оказалась из тех женщин, с которыми не спорят. Подхватила обоих под локти и повела к подъезду — и попробуй только возрази. И теперь вот он стоял и наблюдал, как Андрей корчится, пока мама ваткой вытирает кровь у губы. — Мам, ну хватит, — бурчал тот, морщась. — Я ж говорю, упал на катке. — Ага, — отрезала она, даже бровью не дрогнув. — Упал. Лицом. Дважды. — Ну… лед скользкий. Женщина только вздохнула. Миша поймал себя на том, что еле сдерживает смешок. Было в этом привычном споре столько детской упрямости и материнской строгости, что он на мгновение забыл о своем синяке.  — А ты чего в дверях застрял? — вдруг повернулась Надежда Васильевна к нему. — Давай сюда, твоя очередь. — Не надо, все нормально, — смутился он. — Нормально… Синяк на поллица, а ему нормально. Садись давай. Пришлось покорно сесть на табурет рядом с Андреем. Миша уткнулся взглядом в стол, где стояла миска с яблоками и сахарница с кривой крышкой. Он даже яблоки пересчитал, лишь бы не встречаться взглядом с хозяйкой. Женщина бережно, но уверенно протерла ему виски ваткой. Миша чуть не взвыл от жжения, но смолчал. — Так, и ты тоже на катке упал, да? — спросила с прищуром. Миша чуть не поперхнулся воздухом, но Андрей резко влез: — Мам! Хватит уже допрос устраивать. Надежда Васильевна шумно втянула воздух, но промолчала. И, вздохнув, зашуршала на плите. — Ладно. Давайте ужинать, явно голодные весь день ходите. Андрей сразу вскочил помогать: подал тарелки, достал вилки, что-то бурчал про «только не вытаскивай борщ из морозилки». Миша сидел и снова осматривался, как будто впитывал каждую деталь. — Наконец-то познакомились, Михаил, — заговорила она уже мягче, когда поставила на стол тарелки. — Андрей мне про тебя давно рассказывает. Миша вскинул взгляд. — Про меня?.. — Ага, — она улыбнулась, но с хитринкой. — Всё хвалил: и музыкант, говорит, талантливый, и вообще человек хороший. Миша чуть замер, посмотрел на Андрея и тот тут же вспыхнул. — Мам, ну хватит! — рявкнул он, а потом, чтобы хоть как-то разрядить, схватил кусок колбасы и молча затолкал его прямо в рот Мише. — На, жри. Миша закашлялся, расплылся в смехе, едва не подавившись. — Дурак, — пробормотал он сквозь смех. Андрей, красный как помидорка, юркнул в комнату под предлогом «за хлебом». Почему именно туда — оставалось загадкой, потому что в тот же момент Надежда Ивановна достала свежий батон прямо из хлебницы. Она, заметив это несоответствие, хихикнула, бросила взгляд на Мишу — мол "ну вот он у меня какой, стратег". Миша улыбнулся в ответ, и всё напряжение, что держало его с самого прихода, будто растворилось. Даже неловкость исчезла, и он впервые за вечер почувствовал себя не гостем на допросе, а почти своим. Они сидели за столом еще долго. Надежда Васильевна то рассказывала истории с работы, то расспрашивала о школе, то смеялась над какой-то репликой Андрея. Миша отвечал, улыбался, рассказывал про свои переезды и забавные истории с детства. Когда часы показали начало десятого, Миша поднялся с табурета: — Ладно, спасибо вам огромное… Пора, наверное. — Куда пора? — Надежда Васильевна обернулась от плиты. — Уже ночь на дворе, поздно. Ты чего, один пойдешь? — Да что я, маленький, что ли? — Миша усмехнулся, опуская рукав свитера. — Я и в час ночи домой заявлялся. Метро ж еще работает. — Мало ли кого встретишь, — упрямо сказала она, складывая руки. — Останься лучше. Миша хотел уже отшутиться, но тут вмешался Андрей. — Мама права, — сказал он неожиданно серьезно. — Ну правда, Миш… останься. И посмотрел так, что у Миши всё внутри оборвалось. Тот самый взгляд, что был перед его подъездом — виноватый, жалобный, цепляющий. «Не уходи. Я всё расскажу» Вот это был уже аргумент, против которого не попрешь. Миша тяжело вздохнул, достал из кармана телефон и быстро набрал домой. Мать нехотя отпустила, а на фоне гремел злой голос отца: — У него что, дома нет? Пусть домой идет! Миша поспешно пробормотал «спокойной ночи» и бросил трубку, чувствуя, как сжал живот холод. Батя не оставит это просто так. Но сейчас… сейчас было все равно. Надежда Васильевна поставила чайник обратно на плиту и вдруг словно вспомнила: — Андрюш, найди Михаилу что-нибудь из переодежки, пусть джинсы хоть снимет. Не сидеть же в уличном… — Ага, — буркнул тот и нехотя поплелся в комнату. Стоило шагам затихнуть, как она чуть наклонилась к Мише, шепотом: — Мишут, от Андрея же правды не дождешься. Что случилось? С кем подрались? Миша сразу выпрямился, неловко теребя пальцами край чашки. В ее глазах было столько тревоги, что врать не хотелось совсем. — Да так… одноклассник какой-то бывший встретился, — промямлил он. Словно ударом ножа эта фраза ее перекосила: лицо побледнело, губы дрогнули, руки сжались на полотенце. — Что?.. — сорвалось у нее хрипло, — Ты хочешь сказать… В этот момент Андрей вернулся с охапкой вещей. Остановился в дверях, всё понял. — Ты что, Семенова встретил?! — почти выкрикнула Надежда Васильевна. Андрей закатил глаза, фыркнул: — Мам, ну не начинай… Всё нормально, я же сказал. — Нормально?! — у нее дрожал голос. — Да ты же… Но Андрей резко оборвал: — Всё, хватит! Я сказал — всё хорошо! Он схватил Мишу за руку и буквально потащил из кухни в комнату. Захлопнул дверь, бросил на кровать футболку и спортивки, сам заходил туда-сюда, словно зверь в клетке. Миша остался стоять у двери, чувствуя, как ком в горле застрял. Он не ожидал такого накала. Андрей резко обернулся, провел ладонью по волосам, встряхнул их — привычка, когда не знал, с чего начать. Глубоко вдохнул. — Это был… мой одноклассник. Бывший. — Он опустил взгляд, сел на край кровати, но тут же снова вскочил, не находя себе места. — В школе… я всегда сам по себе был. Ну, рисовал, там, комиксы писал… Мне как-то хватало этого. В начальных классах все еще нормально, дети мелкие, добрые, ну, или просто не до меня. А потом… в средней школе появились новые. И среди них — Семенов. Андрей сделал паузу, прошелся по комнате, как будто выискивал слова под потолком. — Он сразу взялся за меня. Сначала просто обзывал, мол «художничек», «сопляк». Ну, я молчал. Потом… хуже. — Его голос дрогнул. — Они начали… специально выводить. Подъебы, подножки. Сперва на переменах, потом, блядь, после школы. Стоят у ворот, ждут. Я пытался драться, реально. Ну, думал: если хоть раз двину, может, отъебутся. Ага, щас. Их всегда больше было. А я один. Всегда один. Андрей резко дернул плечом, будто пытался сбросить воспоминание. — Били… не так, чтоб прямо больно сильно, но… чтоб унизить. Волосы хватали, башкой о стенку. Пинали в живот, чтоб согнуться. По лицу редко — там же видно. А синяки под одеждой кто проверит? — Он снова хрипло усмехнулся, посмотрел куда-то мимо Миши. — Иногда думал: да ладно, мелочь. Потом шел домой, а руки тряслись. Знаешь, это как… как будто тебя каждый день топят. Не до конца, а так — чтоб захлебнулся и чуть воздухом глотнул. И снова. Слова будто вязли в горле, он замолчал, провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все сказанное. — Знаешь… я до сих пор, блядь, не понимаю, за что. Почему они именно меня выбрали? Что я не так сделал? Пауза. — А потом я… устал, Миш. Просто устал. Не кричал, не защищался. Шел и ждал, когда очередной раз втащат. Хотел только, чтоб быстрее закончилось. Миша слушал, и у него внутри всё переворачивалось. Хотелось закричать, но он сидел тихо, только пальцы медленно сжимались на колене. — Вот это и самое ебаное. Я иногда мечтал, чтоб меня машина сбила. Честно. Идешь и думаешь: вот сейчас выскочит камаз и ну всё. Андрей все продолжал — сбиваясь, замолкая, снова начиная: — Потом… потом я встал на подоконник. Пятый этаж, комната. Я реально стоял и считал. Раз, два, три. Сколько лететь? Будет ли больно? Может, быстро все кончится. И, Миш… мне не было страшно. Вообще. Было похуй. Я просто хотел тишины. Пауза. — Мама тогда… заметила, — Андрей сглотнул. — Помешала. Спросила. Я чуть не… ну. Короче она в школу бегала, пыталась на учителей давить. Но там… никто особо не вникал. Легче было перевестись. Вот и перевели. В новой школе уже нормально было, я даже друзей нашел. Ну как друзей... только Илью. Он обхватил голову руками и сидел так, раскачиваясь. Голос едва слышный: — Я когда Семенова сегодня увидел... меня будто все нахуй накрыло. Я хотел его разорвать. Хотел чтоб он хоть раз почувствовал то, что я. И, Миш… это страшно. Потому что я реально хотел его убить. Я не ожидал от себя. Я же не такой… я же не должен быть таким... Андрей закончил, голос осел, будто оборвался на полуслове. В комнате повисла тишина, только часы на стене глухо тикали. Миша сидел напротив и чувствовал, как внутри все выворачивает. Каждое слово Андрея резало, будто ножом по живому. Он видел перед собой не просто одноклассника — мальчишку, который тащил все это один. И от этой мысли в груди поднималась такая злость и такая беспомощность, что хотелось кричать. Андрей вдруг резко провел ладонью по лицу, будто потянулся, но на самом деле смахнул влагу из-под глаз. Сделал вид, что ничего не было, усмехнулся натянуто. — Так, — голос дрогнул, но он заставил себя продолжить ровнее, — я тебе всё это вывалил только потому, что заебался в себе носить, понял? А не для того, чтоб ты вот так смотрел. — Он мотнул головой, отворачиваясь. — Со мной все нормально, ясно? Я в порядке, правда. Он почти выкрикнул это «правда», будто пытался убедить не Мишу, а самого себя. Миша молча смотрел на него. И в этой его «в порядке» было все, кроме порядка. Он шагнул ближе, обхватил его, прижал к себе, даже когда Андрей уперся ладонями в его грудь, будто хотел оттолкнуть. Миша не отпустил. — Замолчи, — прошептал он, уткнувшись носом в его волосы. — Замолчи, Андрюх. Я бы их сам, сука, убил всех, если б знал. За тебя. За то, что они с тобой сделали. Андрей застыл. Медленно руки, которые еще секунду назад пытались вырваться, скользнули вниз и вцепились в Мишин свитер, сжал его так, будто держался за спасательный круг. — Прости, — выдохнул Миша, чувствуя, как горло перехватывает. — Прости, что меня тогда рядом не было. Он держал его так крепко, что казалось, если отпустит, Андрей просто развалится прямо на руках. Ладони чувствовали каждое напряженное дрожание его спины, волосы щекотали щёку, и Миша не мог перестать удивляться: как этот человек после всего умудряется улыбаться, валять дурака, жить, будто у него внутри нет пропасти. Откуда вообще силы? Андрей дернулся первым. Резко, будто оборвал что-то внутри, выскользнул из рук и, не глядя, сунулся под стол. — Ща, — буркнул он и вытащил оттуда мятый фантик. На свет появилась плитка шоколада, слегка побелевшая по краям. Андрей разодрал упаковку зубами, отломил кусок и торжественно сунул прямо Мише в рот. — На, психологическая помощь, — фыркнул он. Миша едва не поперхнулся. Сначала не понял, зачем это вообще. Шоколад был самый обычный, чуть сухой, и точно не решал того, что только что прозвучало. Но когда увидел, как Андрей намеренно делает вид, что всё нормально, понял: тот не ждал ответа. Ему надо было выговориться, вытащить наружу — и точка. И это почему-то задело еще сильнее. Миша прожевал, проглотил, вытер пальцы о колено и, чуть усмехнувшись, сказал: — Слушай… я ведь уже с твоей мамой познакомился. По-моему, это уровень «серьезных отношений», как ни крути. Андрей замер с кусочком шоколада в руке, приподнял бровь: — Ого, Горшенев, пошел в наступление? — Да ё-моё… — Миша почесал затылок. — Я к тому, что мы же вместе? Просто… вслух как-то никогда не говорили. Вместо ответа в него полетела подушка. Андрей с боевым кличем прыгнул сверху, вдавил в матрас и едва не смахнул кружку со стола. — Михаил Горшенев! — возгласил он нараспев, будто объявлял что-то на весь район.  — Немедленно согласись быть моим спутником жизни, хранителем моих нервов и потребителем моего шоколада! — Отстань, идиот, я ж блин серьезно! — Миша хрипел от смеха, пихая его коленом в бок. — Так и я серьезно! Ты обязан! Я возврату и обмену не подлежу. — Андрей повалился боком, но тут же перевернулся и снова вдавил его в матрас. Волосы лезли в лицо, локоть больно упирался в живот, но смех перекрывал всё.  Кровать жалобно скрипела под их возней, подушка уже давно лежала на полу. Миша попытался перевернуться, ухватился ладонями за его плечи, толкнул и в этот момент нечаянно задел скулу, где расплывался свежий синяк. Андрей резко зашипел, будто обожгло. На секунду все остановилось. Он моргнул, втянул воздух сквозь зубы и прикрыл лицо ладонью. Миша замер, будто ему самому врезали. — Прости! — слова сорвались с него поспешно, виновато. Он вытянулся вперед, пытаясь отнять ладонь, заглянуть, убедиться. — Прости, Андрюх, я не хотел… Сильно больно? Андрей еще секунду морщился, потом вдруг качнул головой. Ладонь всё еще держал на лице, но губы тронула кривая усмешка. Та самая — привычная, дурашливая, будто хотел разрядить даже это. — Терпимо, — пробормотал он. — Ты хуже, чем Семенов. Миша хотел было отдернуться, обидеться на глупую шутку, но не успел. Андрея качнуло ближе. Он не убрал ладонь с лица, но другой рукой вцепился в Мишин свитер у горла и потянул его к себе. И уже не было смеха. Только дыхание — тяжелое, сбивчивое, горячее. Глаза — близко, слишком близко, зрачки распахнуты до края. Щёки раскраснелись, будто он пробежал километры, а губы дрожали так, что Миша почувствовал это кожей, еще до прикосновения. — Спасибо, Миш… Спасибо, что ты со мной. Губы едва коснулись кожи — сначала уголка губ, потом чуть ближе. Неловко, осторожно, словно он не был уверен, можно ли. Миша дернулся вперед сам. И в этот миг всё сомкнулось: дыхание, дрожь, вкус шоколада вперемешку с кровью на губах. Поцелуй был резким, сбивчивым, чуть неуклюжим, но именно от этого настоящим. Миша случайно задел рану на губе зубами, Андрей тихо чертыхнулся, но не отстранился. Наоборот — вцепился сильнее. Миша чувствовал под ладонями горячее, колотящееся тело, слышал, как матрас жалобно скрипит от их веса, и понимал только одно: больше не надо никаких слов.