Не строй по мне аккорды

Миша давно подозревал, что их семья страдает чем-то вроде бытового бешенства. Ну не может быть нормальным такое количество переездов. Он, например, до сих пор не выучил наизусть ни одного адреса — зачем, если их всё равно придётся стирать из памяти каждые полтора-два года. — У нас какая-то аллергия на стены, — однажды сказал он брату. — Или на прописку, — флегматично добавил Лёшка. На самом деле причина была прозаичнее: батя. Он был военный. Не в смысле «сержант-с-усами», а настоящий: форма, медали, командировки, «где служу — там и живу». И семья, как водится, шла в комплекте. Отец не любил говорить. Он вообще делал всё так, как будто слова — это ресурс, который нужно беречь, как патроны. Миша однажды подсчитал, что средняя продолжительность отцовского диалога за день — около 13,5 секунд. Это если с «добрым утром». Разговаривать с отцом было, как разминировать мину: действуй осторожно, не шуми, и если повезёт — никто не пострадает. На третьем переезде Миша выработал стратегию: молчать, кивать и не мелькать. Иногда казалось, что батя и сам забыл, сколько ему лет. Просто воспринимал его как «единицу сопровождения». Ну, или как младшего сержанта домашнего дивана. Когда отец объявлял о переезде, это выглядело как пресс-конференция у холодильника: — Назначение. Через две недели — уезжаем. — Куда? — лениво спрашивала мама, уже доставая рулон скотча. — Питер. Северо-Запад. Жильё дадут. И всё. Без эмоций. Без лишней информации. Сухо, как сухой паёк. Лёшка — младший брат — был, по сути, Мишин личный шут, саундтрек и гугл-переводчик с языка взрослых. Он мог говорить с отцом без страха и с мамой без вины. Мог в новой квартире устроить экскурсию по местам предполагаемого падения люстры, и потом сам же туда стелить подушки: «на всякий». Он всегда попадал в какую-то параллельную реальность, где даже самые грустные вещи происходили с музыкальным сопровождением и комментарием на уровне стендапа. — Ну что, новое гнездо кукушек, — сказал он, заглянув в новую квартиру. — Новое — это громко сказано, — ответил Миша, глядя на облупленный угол и лампу, которая мигала, как в фильмах ужасов. — Главное — не провалиться сквозь пол. Если честно, я бы этому полу не доверил даже чайник. — Или свои секреты. Он всё расскажет подвалу. Миша не боялся переездов. Они стали для него как сезонные аллергии: сначала зудит, потом чихаешь, потом привыкаешь и живёшь дальше. У него даже была внутренняя шкала оценки новых локаций: «лучше, чем Казань», «хуже, чем Тула», «почти как Воронеж, но с каналом». Петербург изначально не внушал доверия — город с дождём в душе и культурой в потолке. Даже дождь здесь капал как-то высокомерно. Мама к этому моменту превратилась в женщину-оркестр. Она держала дом, как дирижёр удерживает оркестр, в котором труба горит, барабаны дерутся, а скрипка страдает экзистенциальным кризисом. Учитель музыки по образованию, святая по духу, и единственный человек, с которым можно было обсуждать философию, суп и Чайковского в одной комнате. Она варила суп, как будто это было ритуалом изгнания хаоса. — Если в доме есть суп — значит, мы живём, — говорила она. И это был их семейный девиз. После «где коробка с обувью?!». В остальном — она всегда была «на его стороне». Даже когда Миша в тринадцать лет решил, что будет самым крутым на районе и повис на турниках… зубами. Зубы не выжили. — Миш, ну пойдём к стоматологу, а? — почти умоляла она в день переезда. — Зачем? — отозвался он, не отрываясь от рюкзака, в который пытался впихнуть усилитель, кабель и несвёрнутую пачку строк. — Ну, ты же понимаешь, это не гигиенично… — Гигиенично — это не жить в коробках, — буркнул Миша. — Ты с турником спорил, он выиграл, пора признать. — У меня лицо харизматичное, мне не нужны все зубы. В новом районе всё казалось одинаково серым. Миша ненавидел школы, особенно новые. Потому что: а) его не звали никуда; б) если звали, то только чтобы отпиздить; в) либо он отпиздил, и его больше не звали. Он не был ни качком, ни хулиганом. Просто иногда говорил не то. Или вообще молчал. А когда начинал говорить — иногда очень не то. Сложно быть социализированным, когда тебя раз в год вырывают с корнем и пересаживают, как комнатный кактус, в новый горшок. Впереди маячила новая школа. Десятый класс. Очередная пыльная парта у окна. Очередные идиоты. Очередной учитель математики с манией тестов и запахом чая вперемешку с безысходностью. Миша ничего не ждал. И это, в целом, немного спасало. Когда не надеешься — не обломаешься. Вечером, чтобы не думать, он вышел прогуляться. Сказал маме, что за хлебом. На деле — просто шёл куда шлось. Он вышел, накинул капюшон, сунул руки в карманы, в одном ухе играл старый добрый рок, и понёсся по улице, как листок по ветру. У города был свой шум — трамваи, машины, сквозняки слов и сигналов, вечно перекатывающиеся между улицами. И вдруг к нему добавился ещё один — рваный, с ритмом, с хрипотцой. Кто-то играл. Не плейлист, не радио — живьём. Миша приподнялся, посмотрел. Играли, надо признать, нормально. Аппаратура — сносная, ритм держат, вокалист не лажает. Всё на уровне — не блестяще, но крепко. Но вот… как-то не то. Текст вроде и про что-то важное, но звучал так, будто кто-то скомкал свои переживания и торопливо бросил их в микрофон. Без огня. Без занозы. Как демка, которую не додумали. Миша слушал, и внутри что-то ворочалось. То ли зависть, то ли раздражение, он сам не понял. Потому что он тоже пишет. Иногда. По-настоящему. Только всё в тетрадке. Под кроватью. Где безопасно. А эти вышли. Стоят. Поют. И не боятся. И пусть не гениально — зато слышно. И тогда он увидел его. Вокалиста. Как будто кто-то специально поставил туда этого человека, чтобы Миша почувствовал себя особенно жалко. На нём была чёрная обтягивающая майка, рваные джинсы с цепочкой, конверсы, по виду видавшие не один бой. Шея — в тонких цепочках, на руках — браслеты, в ухе — серьга. Волосы белые, как снег, но у корней уже проступало своё, темнее. На глазах — будто подводка. Не факт, что была, но эффект был. Глаза — голубые, нахальные, как будто уже знали, что ты о нём думаешь, и ржали в ответ. И улыбка. Такая — беззастенчивая, как у человека, который знает: да, я красавчик, да, вам это нравится, и да, я специально. Он вёл себя… вызывающе. Пел, будто кидал вызов каждому в толпе. Смотрел в лица, ухмылялся, подмигивал. В какой-то момент запнулся — зацепился за микрофонный шнур, едва не рухнул вниз. Миша затаил дыхание. Но тот выкрутился. Подпрыгнул, сделал круг, дёрнул плечами, как будто всё было по плану. Как будто он просто репетировал сальто. Толпа захлопала. Кто-то хихикнул. Миша только сильнее нахмурился. И тут заиграла сирена. Рядом кто-то крикнул: — Пацаны, менты! — Быстро! — другой голос. — Сворачиваемся! Началась суета. Кто-то схватил колонку, кто-то барабаны. Толпа заволновалась, как муравейник, в который ткнули палкой. Кто-то сразу рванул прочь, кто-то — наоборот, потащил телефон повыше: «щас-щас, подожди, сниму!». Мамы с детьми начали оттягиваться к остановке, школьники — с визгом и ржанием врассыпную. Кто-то грохнул колонку. Кто-то споткнулся о ящик. А Миша стоял. Не сдвинулся ни на сантиметр. Он знал этот момент — вот оно, когда реальность, как стекло, резко лопается и осыпается на пол. Всё весёлое мгновенно становится опасным. Форма мелькнула сбоку. Двое. Один высокий, в кепке, другой ниже, с перекошенным лицом — уже целит пальцем на гитариста: — Так! А это что у нас тут?! Музыка? Несанкционированное выступление? Вокалист — ни секунды замешательства. — Искусство, товарищ, — сказал он, прислонившись к колонке и подмигнув. — А вы, как я вижу, эстет. — Документы! — гаркнул второй. — Без автографов, я надеюсь? Или расписаться вам на гитаре? Тот, что был ближе, шагнул вперёд, уже тянулся к гитаре — и тут вокалист понизил тон, но не дерзость: — У меня мать — в органах. Могу позвонить. Хотите, вы будете первым, с кем она поговорит? Пока один из милиционеров пытался сообразить, насколько это правда, кто-то из ребят уже потащил колонку прочь, за угол. За ним — парочка участников группы. Кто-то крикнул: — Двигаем, бля! Быстрей! И тут вокалист увидел Мишу. Замер. Потом шагнул к нему резко, в два шага, как будто всё это время знал, что момент настанет. — Ты чего, как памятник? — прошипел. — Шевели булками, зайчик. А то тоже загребут. Потом на допросе будешь объяснять, зачем влюбился в местную рок-звезду. И эта улыбка — как удар под дых, только нежный. Потом он развернулся, слился с толпой, исчез в переулке. Только обернулся на бегу, крикнул: — Революция, детка! Но без задержаний, если можно! А потом — только звук. Ветер, лай, визг велосипеда. Гул в ушах. Миша остался стоять. Он даже не заметил, как сам шагнул в ту же сторону. Только когда один из ментов метнул на него подозрительный взгляд, Миша резко повернулся, засунул руки в карманы и пошёл прочь. С лицом «я тут вообще не при делах» и походкой «не оглядывайся, не оглядывайся, не оглядывайся». Он надел наушник обратно, включил музыку, шёл домой, ворча себе под нос: — Ну и урод. Но внутри почему-то — гудело.