Не строй по мне аккорды

— Всё, вот и пришли. Новый уровень ада, третий круг, школа №17 имени кого-то, чью фамилию даже гугл не помнит, — буркнул Миша, разглядывая унылое здание в стиле «советский модерн — версия на отъебись». Школа выглядела… как школа. Никакой трагедии. Никакого пафоса. Просто трёхэтажный бетонный прямоугольник, облезлый фасад, пара облупленных турников во дворе и вывеска, на которой по диагонали отваливалась буква «Ш». На ступенях сидел какой-то парень с сигаретой (в шапке, натянутой на брови — и кто им сказал, что это круто?), неподалёку вяло двигалась стайка девочек с рюкзаками. Ничего нового. И это — бесило. Миша не то чтобы не хотел идти. Нет. Просто… внутри было ощущение, будто его завели в здание и забыли выключить изнутри. Будто тело идёт, а душа где-то сзади ещё тормозит у перехода. Новая школа, новый класс, новые люди, которые будут задавать одни и те же тупые вопросы: «Ты откуда?» «А чего перевёлся?» «Ты кого-то бил, да?» «Ты чего молчишь?» «Ты чё такой мрачный?» Миша заранее чувствовал усталость от всего этого. Усталость — и чуть-чуть злости. Такой, с привкусом железа. Как перед дракой, когда ещё не махнул, а уже знаешь, что влетит. Рядом шагал Лёшка — с телефоном в руке, улыбкой до ушей и походкой, будто он тут давно всех знает. — Миш, слышь, — заговорил он возбуждённо. — У школы телеграм-канал есть. Школа №17, движение и ритм, прикинь. У них тут группа своя, называется “NoName”. Не по-детски всё: сцена, свет, аппаратура. Он ткнул Мише в бок. — Смотри, вот кружочек выложили, басист играет. Живьём. Тут прям движуха какая-то. Миша мельком глянул на экран: в кружке кто-то в худи кивал в такт басовой линии. Он пожал плечами. — Не особо интересно, — бросил тихо. — Да ты чё, Мих, ты ж музыку любишь, — не унимался Лёха. — Может, у них ещё и студия есть, представь. Конечно, студия, — подумал Миша. — Питер. Тут каждая вторая школа как филиал "Нашего радио". У нас в Воронеже был максимум баян и стул. Он чуть передернул плечами. Лёха уже снова что-то писал в чат, живо, весело, будто его уже приняли. Миша покосился на него. — Ты в город приехал только вчера. — И? — Ты уже знаешь больше людей, чем я за всю прошлую школу. — Ты — просто другой. Ты не то чтобы… ну, не плохой. Ты просто хардкор. Не для всех. — Спасибо за диагноз. Миша действительно иногда удивлялся — как так получается у Лёшки. Куда бы они ни приехали — в любой город, район, деревню — этот парнишка вечно обрастал друзьями, как сыр плесенью. Мгновенно. Куда-то втягивался, с кем-то переписывался, кого-то вытягивал во двор. Иногда Миша ловил себя на мысли, что Лёшка — в маму. Добрый. Весёлый. Простодушный. Готов обнять любого, даже если тот с ножом. Смотришь — и как будто на солнце. А сам он, Миша… Ну, он в отца. Не то чтобы хотел. Но… вот эти черты. Те же суровые брови. Та же постоянная немота — не от скромности, а от того, что ну не хочется говорить, и всё тут. И каждый раз, когда Миша ловил своё отражение в зеркале, он думал: твою мать, да я ведь вылитый он. И это… Злило. — Ты справишься, — сказал Лёшка, убирая телефон в карман. — Ты крутой. Умный. Сильный. И если кто-то начнёт тебя доставать — просто смотри на них вот так… Он состроил страшную рожу, напоминая сурового гоблина. Миша чуть усмехнулся. — Ты забыл сказать: «и у меня нет пары зубов, так что если я на вас заору, то звук будет с эхом». — Это твоя суперсила! Улыбаешься — и враг в ужасе. Типа «что это?», «что с его пастью?!» — Спасибо, твоя поддержка всегда идет со мной, — пробурчал Миша. — Обращайся. Школа встретила их тишиной. Миша шагал чуть позади Лёхи, пока тот строчил кому-то сообщение и одновременно жевал шоколадку. Они, конечно, опоздали, но Мишу это особо не парило — в этом вашем Питере ещё разберись, кого и куда. На стенде у входа, среди выцветших листов про кружки, олимпиаду по биологии и потерянный пенал с единорогами, висел свеженький листок на обычной офисной бумаге: "30 декабря — финал городского конкурса «Голос улиц». Дом культуры им. Ильича. Участвуют школьные музыкальные группы со всего Петербурга. Главный приз — студийная запись и выступление на новогоднем концерте. Подробности в телеграм-канале школы" Миша остановился, уставился на текст, прищурился. Он даже перечитал первую строчку. — Ага, щас ещё скажите, кастинг на “Голос. Дети”, — он даже протянул руку, чтобы потрогать бумагу, — будто хотел убедиться, что это не глюк. Фестиваль… Школьные группы… Приз… — Ты видел? — Лёшка уже ткнул его локтем, подлетев к стенду. — Офигеть. У них что, реально фестиваль групп? Со всей школы? — Со всего города, — уточнил Миша, криво усмехнувшись. — А чё, круто же. Может, пойдём посмотреть? Миша пожал плечами. — Ну, если тебе не хватает ощущения, что ты в американской драме про подростков с гитарой и проблемами, то вперёд. Он отвернулся, будто и не заинтересовался. Но взгляд всё ещё возвращался к афише. Словно что-то внутри — где-то под ватой привычного безразличия — слегка ёкнуло. Всё это было… странно знакомо. Как будто кто-то забыл выключить старую мечту и она опять заиграла. Завуч — женщина средних лет с прической типа «морозило и разрядило» — встретила Мишу, как мешок картошки: оценила взглядом, записала фамилию в журнал и жестом подозвала. — Горшенёв Михаил? 10-Б. Отлично. Там как раз литература. Лёшка махнул рукой, и они разошлись. Миша — за завучем, вверх по лестнице, мимо окон с облупленными подоконниками и шкафчиков, где валялись чьи-то перчатки и один ботинок. Всё было одинаковым. И в этом было что-то ужасающе постоянное. Как будто школа — не здание, а штамп. Их просто копировали и расставляли по всей стране, как коробки с крупой на складе. 10-Б встретил его как дикого зверя. Класс был душный. Линолеум в пятнах. Портреты Пушкина и Цветаевой слегка косились. Все — уставились. Конечно. О, новенький. Сейчас начнётся шоу. Миша его узнал. Вот он — у окна. Парень в чёрной футболке, с браслетом и пронзительным взглядом. Смотрел не как человек. Смотрел как будто измерял. И тут у Миши в голове случилось щелчок. Да он же тот самый со сцены. Тот, который пел. Тот, который орал, как будто ему все должны и никто не достоин. Который держал микрофон как оружие и улыбался так, будто плевать хотел на всех. А теперь он ещё и тут. В этом классе. В его утре. Миша сглотнул. Ну конечно. Из всех школ, из всех классов, я попал в один с этим типом? — Представься, — велела учительница. Он встал. Прямо, как доска. Смотрел в пол. — Горшенёв Михаил. Пауза. — Всё. Некоторые фыркнули. "Всё?" А что ещё говорить? Факт биографии? Увлечения? Преступления? Что от него хотят? Анкету? Он сел, не дожидаясь одобрения. Урок шёл. Миша слушал его ровно настолько, чтобы не выглядеть полным социопатом. Учительница что-то рассказывала про романтизм, а он тем временем делал то, что всегда делал в новых местах — сканировал аудиторию. За первой партой сидела девочка с идеально прямой спиной и лицом, полным решимости стать отличницей года. Рядом с ней — парень с таким видом, будто он всю ночь качал пресс, а теперь страдает, что никто не спросил об этом. В углу у окна — типичный «пацанчик»: наушник в ухе, качает ногой, смотрит в телефон, будто сам придумал интернет. Парочка девочек в центре класса шептались и оглядывались на него. Одна писала что-то в тетради, вторая ковырялась в ногте. Набор, как и везде. И вишенка на этом тухлом торте — он. Тот самый. Сидел, откинувшись на стуле, будто урок — это его личная сцена, и он не пришёл учиться, он просто дает гостевой концерт на тему «Как быть офигенным и не стараться». Периодически бросал взгляды в сторону Миши. Не прямо. Скользко. С насмешкой. И тут учительница внезапно вызвала его к доске: — Князев, выходи. Попробуй объяснить, что имел в виду Лермонтов в этом отрывке. Князев. Ага. Значит, Князев. Фамилия, будто специально придумана для мажора или подонка в кожанке. Тот даже не сразу среагировал. Поднял голову медленно, как кот, которого позвали с тёплого подоконника. Потянулся, хрустнул пальцами, не торопясь поднялся. Прошёлся к доске, осмотрел класс. Князев явно не знал, что говорить, но это его не смущало. Он с деловым видом выхватил тетрадь у девочки на первой парте. — Так… что у нас тут… , — он нахмурился, — ага. Так. Почерк, конечно, как у врача… Пробежался глазами по строчке, затем перевернул страницу, потом ещё раз — явно безуспешно. Вздохнул и заговорил, уверенно, как будто всё это знал наизусть: — Так... Лермонтов... — пробормотал он, прищурившись. — А, ну конечно. Это который скука, тоска и кто-то опять умер. Он встал у доски, развёл руками, как будто собирался что-то демонстрировать. — В общем, Михаил Юрьевич. Великий страдалец. Родился — уже грустно. Жил — как будто под дождём. Умер — романтично, с пистолетом. Это у него стиль такой: «люблю — страдаю, не люблю — всё равно страдаю, пойду на дуэль». Класс заулыбался. Миша закатил глаза. Князев продолжал, смакуя каждую фразу. Он не отвечал — он выступал. Словно и не Лермонтов ему нужен был, а только повод покрасоваться. И судя по взглядам девчонок — работало. Конечно. Такие, как он, всегда нравятся. Наглость + харизма = бесплатный пропуск в сердца и трусы. Миша почувствовал, как у него чуть напряглись плечи. Не потому что завидовал. Нет. Просто бесят такие. Всё у них сходит с рук. Даже то, что у других вызвало бы пощёчину или насмешку — им сходит за «стиль». — Вот, например, его поэма, гениальная, между прочим, «Чёрный человек». Глубоко. Там герой буквально разговаривает со своим внутренним демоном. Психология, драма... Учительница вскинула брови. — Князев... Ты уверен, что это Лермонтов? Он замер. Подумал. Пожал плечами. — Ну, Лермонтов, Есенин... Какая разница? Главное — суть! Они оба страдали. Один по-чопорному, другой с размахом. А поэма — она ведь о вечном. О том, как человек сам себе — враг. Вот я бы, кстати, про это кино снял. Или книгу написал. Учительница поморщилась. — Князев! Садись, пожалуйста. Литературу всё-таки учить надо, а не путать поэтов. За артистичность — три. За остальное — когда выучишь, поговорим. — Принято! — Князев поклонился и величественно пошёл на место, как будто только что спас урок от скуки. Миша краем глаза глянул на него. И Князев — глянул в ответ. Чуть приподнял бровь. "Увидел, да? Какой я крутой? Ну так вот, запоминай". Перемена наступила, как выстрел: резко, громко и с толпой на тебя. Миша даже не успел встать — его уже окружили. Три девчонки, двое парней, какая-то рука хлопает по плечу, кто-то уже протягивает бутерброд: — Ты откуда? А чё переехали? Чем занимаешься? — А ты в чате вообще был? Мы с кем-то уже списывались, не ты? — А че, у тебя музыка есть? Слушаешь что? Гитарой занимаешься? Он смотрел на них, как на рой настырных ос, и мысленно желал всем — просто разойтись. Не потому, что они были плохие. А потому что это было — пустое. Словно их учили: при появлении нового человека — действовать по стандартной схеме: имя, город, хобби, а дальше забудем. Он отвечал сдержанно, неохотно: — Саратов… — Нет, не играл. — Не, не знаком. — Просто переехали. Говорил с таким лицом, что даже девчонка с чёлкой, пытливо заглядывавшая в глаза, наконец смутилась и отвела взгляд. Миша сейчас всё бы отдал за наушники и подоконник где-нибудь под лестницей. Но судьба, как известно, тишины не любит. — Ну да. И правда новенький. Только челюсть старая. Звучало весело. Типа шутка. Вокруг засмеялись — сдержанно, неуверенно. Кто-то фыркнул, кто-то вскинул брови. Мол, ну вот, понеслось. Князев стоял, полуобернувшись, с ухмылкой — выжидающий. Он знал, куда бил. Хотел в ответ. Хотел искру. Типичный местный вожак — уверен, что может раскачать любого. Но Миша не отреагировал. Вообще. Ни слова. Ни тени эмоции. Он смотрел мимо. Словно шутка прошла сквозь него, как сквозняк. Такие, как Князев, были в каждой школе. Каждый раз один и тот же. Просто с другим именем. Шутки про зубы, про челюсть. Сначала злило. Потом — болело. А теперь — просто ничего. Миша медленно нагнулся, поднял рюкзак. Достал наушники. Вставил. Щелчок. Музыка. What the hell am I doing here? I don't belong here. Голоса начали тонуть. Коридор шумел, но звук становился вязким, неясным. Будто закрылся в аквариуме. Миша вышел из круга, не глядя ни на кого. Просто пошёл. Шаг за шагом — туда, где меньше людей. Где можно дышать. Он не злился. Не переживал. Просто устал. Так и прошёл первый день. Тягуче, муторно, как плохой сон без кнопки «выход». Одноклассники, к удивлению, быстро отстали. Пару косых взглядов, пара вялых попыток заговорить — и всё. Видимо, поняли: с Мишей толку мало, он не для разговоров. Все — кроме одного. Князев. Этот гад как будто задался целью: достать. Сначала вроде по приколу, потом — по привычке, а к четвёртому уроку уже с фанатичной настойчивостью. — Слышь, а ты реально с зубами так и ходишь, да? Типа стиль? — Или у тебя клыки были, ты вампир, но уволился? — Может, ты просто рот не открываешь, чтоб туда голубь не срал? — А наушники у тебя встроенные, да? С тобой там кто-то разговаривает? Или ты сам с собой? На перемене Миша стоял у окна, уткнувшись в музыку, когда Князев опять подошёл. Стал рядом, шумно потянулся — специально задел локтем. — Опа, извини, случайно, — подмигнул. — Или ты не чувствуешь — ты же в своей реальности. Да ё-моё, ты из чего сделан, из шума и долбоёбства? Миша сделал вид, что не слышит. Хотя, если бы было видно его внутренности, они в этот момент уже стучали кулаками по стенам. Князев перегнулся через подоконник, посмотрел в лицо. — Слышь, а ты когда-нибудь вообще говоришь? Или только ночью, во сне? Типа сидишь такой и шепчешь: «Они не должны знать…» Чё ты до меня доебался, а? Чё тебе надо?! Миша не понимал. Этот парень бил все рекорды по настырности. Самые ярые задираки в прошлых школах хватали с полпинка — достаточно было пары дней равнодушия, и они отваливали, находили себе кого-то «поудобнее». А Князев будто только разогревался. Каждый игнор воспринимал как вызов. Словно не отстал, потому что не получилось, а наоборот — теперь обязан добиться реакции. Наконец, прозвенел последний звонок. Свобода. Школа начала выдыхаться. Шум рассасывался по углам, как дым — становилось тише, пустее. Миша стоял у кабинета, облокотившись на стену. Ждал Лёху. Он сжал лямку рюкзака и машинально листал экран. Сообщение прилетело неожиданно: Лёха: "Мих, сам иди, ладно? Мы с ребятами гулять, я потом". Миша смотрел на текст с несколько секунд. Без обиды. Скорее — с удивлением. Первый день. И уже — “с ребятами”. Как у него это вообще выходит? Может, и правда, надо быть как Лёха. Просто идти вперёд, не париться. Не заморачиваться — ни на тему, ни на повод. Он бы, может, и хотел так. Но не было никогда рядом таких людей. Коридор вымер. Только редкий скрип дверей и шум, далёкий и приглушённый. Миша не спешил. Он шёл вдоль стены, рядом с подоконниками, где краска шелушилась пластами. Свет от окна бил косо, высвечивая пыль в воздухе — будто шла зима, но без снега. Он собирался выйти — и вдруг остановился. Сверху, со второго пролёта, донёсся голос. Раздражённый, но сдержанный. — Андрюш, ну ты опять начинаешь? Миша прищурился, поднял голову. Ступени шли вверх, поворачивали, и в их изломе, в затенённом углу, стояли двое. Он знал один силуэт — острые плечи, белые волосы, повёрнутое боком лицо. Князев. Андрей. Опять он. Второго Миша видел впервые. Парень постарше, чуть выше ростом, с лёгкой сутулостью, как у тех, кто давно вырос из школьной формы. Волосы у него были русые, чуть волной, сбитые в беспорядок, небрежный, но явно не случайный. Он стоял близко, очень близко, будто специально запирая пространство между собой и Андреем. Одна ладонь — на стене, вторая — в кармане, расслабленная поза, почти ленивая. Миша затаился внизу, чуть отступил, как будто просто остановился по пути — не подглядывал, нет. Просто так вышло. Но внутри что-то зацепило. Что-то неуловимо странное в этой сцене. Не обычный школьный разговор. Что-то тянущее, будто бы между ними стояла нитка, натянутая до предела. — Слушай, мне правда не нравится, как ты в последнее время себя ведёшь, — продолжал тот, второй, с лёгкой, почти небрежной усмешкой. Голос тёплый, грудной, будто с ноткой заботы, но сжатый, с тенью давления. — Ты весь какой-то… напряжённый. Колючий. Вечно срываешься. Это не кайф. — Я не напряжённый, Илья, — отрезал Андрей. Голос — глухой, с хрипотцой. — Я просто устал от того, что меня не слышат. Я принес тебе тексты. Ты даже не открыл. Он выпрямился, выдернул плечо из-под взгляда. — Я же сказал — посмотрю. Потом. — Илья медленно провёл рукой по шее, будто унимая раздражение. — Но, честно, там что-то… слишком. Это не то, что мы делаем. Мы другая волна. Понимаешь? — Ты даже не знаешь, о чём они. — Андрей говорил быстро, коротко, как будто боялся дать себе паузу. — Я пишу это не с потолка. Это важно. Это живое. Почему ты всегда решаешь, что подходит, а что — нет? — Потому что я собирал группу, Андрей, — спокойно ответил Илья. Его голос стал ниже. Тише. — Потому что я знаю, как работает сцена. Понимаешь, быть крутым — это не просто чувствовать. Это ещё и видеть картинку со стороны. И в этой картинке ты — классный. Такой, как есть. Красивый, дерзкий. Публика тебя любит. Не порть это. Андрей стоял, стиснув кулаки. Миша видел, как у него вздымается грудь. Он молчит, но словно спорит с каждым словом, с каждой интонацией. И всё же — не отвечает. — И, ну правда… не закатывай губу. Это всё звучит как... нытьё, — добавил Илья чуть тише, но с нажимом. — Будто ты хочешь, чтобы тебе поаплодировали за то, что ты страдаешь. Это не про нас. Мы же не эмо-группа из двухтысячных. Давай без истерик, Андрюш, ладно? Андрей разом вспыхнул. — Ты думаешь, я хочу, чтобы мне хлопали?! — он шагнул ближе, почти толкнув Илью плечом. — Ты вообще слушал, о чём я говорю?! Это не про шоу. Это про то, что я чувствую. Про то, что внутри! — Именно. Оставь это внутри, — перебил Илья. Глаза у него оставались спокойными. — На сцене — другое. Ты же сам это говорил. Разделяй. Мы и так крутые. Не надо в нас копаться. Миша не дышал. Он чувствовал, как у него стягивает грудь, будто весь этот разговор врезался под кожу. Он не хотел подглядывать, но не мог уйти. Это была сцена, от которой не оторваться. Что-то слишком личное. Андрей выдохнул. Долго, хрипло. Словно проглотил себя. — Делай, как знаешь. — Он не смотрел на Илью. Просто сдался. — Вот и умничка, — мягко улыбнулся Илья. Он подошёл ближе, легко, даже ласково, и поцеловал его в щёку. — Я побежал. Вечером заеду, ладно? Миша резко отпрянул, спрятался за угол. Сердце — где-то в горле. Ага… понятно. Они… вместе. Без осуждения. Просто — факт. Как будто внезапно сложилась мозаика. Но странная, слишком хрупкая. Как будто детали не совсем подходили. Шаги. Илья прошёл мимо, не глядя, не замечая. Исчез внизу, в гулкой тишине. Миша остался. Осторожно выглянул. На верхней площадке остался один Андрей. Он стоял неподвижно, будто в него что-то вбили. Потом засмеялся — резко, хрипло, почти в истерике. Смеялся так, будто хотел выдохнуть всё, что накопилось. И сразу — удар. Ведро, стоящее у стены, полетело вниз, гремуче, гулко, звеня по ступеням. — Идиот. Придурок. Достал… — прорычал он сквозь зубы, вскинул голову — и заметил Мишу. Миша не успел отвернуться. — Ты чё тут?! — крикнул Андрей. — Слушаешь, да? Подглядываешь?! Он метнулся вниз, налетел, в упор. — Ты реально больной. Вечно под стенкой стоишь, молчишь, как моль с наушниками. Хочешь шоу? Смотри. Тебе понравится. Он толкнул его плечом, резко, без меры. — Скатертью дорога, фрик! Миша не ответил. Он только выпрямился, сжал ремешок рюкзака — и ушёл. Гул в ушах. Шаги быстрые. Рядом — грохот ведра. И голос в голове: Зачем ты остался? Вот ты и влип. Во ты идиот…