Не строй по мне аккорды

Прошла неделя. Не катастрофа, не ужас, но и не нормальность. Сносно, если совсем честно. И всё бы ничего, если бы не одно большое, жирное, как пятно от подливки на тетрадке, "но". Князев. Миша сам по себе не особо стремился вливаться. Не то чтобы страдал от одиночества — просто не видел смысла. Сначала было почти даже удобно: на переменах — в наушниках, на уроках — где-то на третьем ряду у окна, чтоб никто не дёргал. Ни с кем не спорить, не общаться, не вникать. Он ведь знал, как это работает: сначала кто-то с тобой болтает, потом начинает делиться, потом обижается, если ты молчишь. А ему просто было... лень. И больно, в каком-то странном, тянущем смысле. Поэтому — тишина. Но. Князев. Тот разговор... Миша случайно — почти честно — стал свидетелем чего-то, чего видеть не должен был. Парень, поцелуй в щеку, напряжённый голос. Всё было быстро. Он просто прошёл мимо. Ну как "прошёл"... задержался, немного. Слушал ли? Слушал. Но разве специально? Вроде нет. И всё равно стыдно. Как будто влез в чужую ванную, пока человек там голый. На следующий день он даже, как дурак, попытался подойти. Примирительно, без наезда. Хотел сказать что-то вроде: "Слушай, я ничего, просто шёл...". Но не успел. Князев среагировал мгновенно, театрально — как будто ждал. При всех. Громко: — О, новенький! Уже влюбился? Только знай — очередь большая. Смех. Улыбки. Миша стоял, будто облили грязной водой, и не знал, что сказать. Варианты крутились в голове, острые и точные, но рот не открывался. Всё уже произошло. Опоздал. И тут он впервые подумал: Он ведь не забудет. Нифига он не забудет. И не собирается. Но и Миша не собирался раздувать. Потому что ему не надо было. Князев своими подколами ясно дал понять — слушать он не станет, у него свой театр. А Мише в чужие представления лезть не хотелось. Он уже почти вычеркнул Князева из головы, как вычёркивают непригодную черновую строчку, пока не случилась та самая история на биологии. Тот день был особенно промозглым — дождь, не дождь, небо висит, как мокрая тряпка. Урок скучный, тетрадь мокрая в рюкзаке. Миша сел на своё место, и тут же понял: что-то не так. Придвинулся, дернулся — не встаёт. Попробовал встать снова — прилип. Серьёзно прилип. Жопой. К стулу. Он замер. В голове сначала пустота, потом волной: Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть... это что — клей? Сука. Клей. Кто?! — Осторожно, Горшок, — раздалось сбоку, — ещё чуть-чуть — и пустишь корни. Миша повернулся. Что он сказал?.. Горшок?! Князев сидел наискосок, с самым мерзким лицом на свете — таким, каким улыбаются только в кошмарах и на политических дебатах. — Горшок? — Миша почти прошептал. — Ты это мне? Князев подмигнул. — Ага. Новый Горшок школы. Сидит тихо, не выёбывается, но всё равно уже прицепился. Кто-то сзади хихикнул. Внутри Миши всё вскипело. Горшок. Серьёзно? Он, блядь, меня Горшком назвал?! Он попытался резко встать. Не получилось. Джинсы трещали, ткань не выдерживала. — Ты идиот, — выдохнул он сквозь зубы, злясь не только на Князева, но и на себя. Что попался. Что поверил, что всё замялось. Князев, не моргнув, ответил: — Тише-тише, Горшочек, не кипятись. А то закипишь — и крышку снесёт. Учительница обернулась, шикнула, и всё стихло. Миша сидел как в капкане. Он не знал, что хуже: липкий стул, порванные джинсы, или то, как его теперь называют. Горшок... Супер. Просто шикарно. Ну вот, пожалуйста. Теперь я не Миша, не новенький, не молчун — теперь я, блядь, Горшок. Чудесно. Спасибо, Князев. Огромное спасибо. Он медленно, со стоном, потянулся за телефоном. Под партой — на ощупь. Открыл телегу, набрал быстро: Миша: Лёш, спаси. Прям щас. Штаны прилипли. Принеси форму. Быстро. Ответ пришёл почти мгновенно. Лёшка: 🤨 …что? Миша: КЛЕЙ. ЖОПОЙ ПРИЛИП. ПРИНЕСИ ШТАНЫ, НЕ СПРАШИВАЙ. Лёшка: 🤣 Миша: НЕ СМЕЙСЯ, СУКА. Лёшка: 🏃‍♂️   Когда прозвенел звонок, он не двинулся. — Э, Мишаня, ты чего, уснул? — с фальшивым беспокойством спросил Князев, уже собирая вещи. Миша ничего не ответил. Лицо каменное. Внутри — вулкан. — Или ты, может, прирос к месту, а? — продолжил тот, усмехаясь. — Ну ты, Горшочек, срастания с окружающей средой достиг. — Слышь, отвали, — буркнул Миша, не глядя. Говорить спокойно было сложно, но он упрямо молчал, не дал удовольствия. Ни ругани, ни реакции. Хоть и чесались кулаки, а в голове уже пару раз проиграл фрагмент, как бы красиво Князева приложить лбом об край парты. Князев махнул рукой, мол, "чего с больным спорить", и вышел. Остальные — следом. В классе повисла звенящая тишина. Точнее, звякнули двери, а потом была тишина. Миша тут же выдохнул. — Всё. Время действовать. Он подался вперёд. Щёлк. Не идёт. Рывок. Звук будто выдираешь скотч с волосатой ноги. — Ё-маё… Он ухватился за край парты, стал покачиваться, как будто расшатывает зуб. Клей не сдавался. Ткань под ним натянулась, и он понял — если так дёргать дальше, или жопу оставит, или джинсы порвёт пополам. Прошло несколько минут. Миша попытался провернуть корпус, приподняться, вдавить стул в пол, тянуть вверх, вниз, по диагонали — без шансов. Всё, как будто он — стул, и стул — он. — Бляха-муха, да сколько этого клея было? Он, что, вылил его ведром?! И тут — дверь приоткрылась. Узкая тень. Голова в капюшоне. — Ну что, оперативная группа на месте, — сказал Лёшка, выуживая из пакета серые спортивки. — Где наш пострадавший? Миша тяжело вздохнул: — Я приклеился. Реально. Задницей. Насмерть, по-моему. Лёшка начал хихикать. Настоящим подростковым смехом: чуть визгливо, с придыханием. — Не ржи. Давай помогай, — прошипел Миша, оглядываясь. Сначала они пытались отлепить аккуратно. Лёшка держал стул, Миша — медленно вставал. Потянулся. Джинсы — нет. Ни в какую. Залипли как родные. — Подожди, давай резко, на счёт три, — предложил Лёшка. — Как пластырь. Раз — два — ТРИ! РЫВОК. Ничего. — Всё, план Б, — сдался Миша. — Буду вылазить. Через штанину. — Ты хочешь сказать… ты будешь… ну типа…? — Да. Вылезу из штанов. А потом ты их аккуратно отдерёшь. Миша начал процесс: снял кеды, вытянул носки, опёрся на край парты и начал ползти вверх, вытягиваясь из джинсов. Движения упрямые, отчаянные, локти на столе, лицо красное, шея в венах, зад — главный актёр этой трагикомедии. — Сукаааа, — выдохнул он, втискиваясь через пояс. — Осторожно, не порви! — Да если бы! Они, по-моему, уже стали частью стула! И тут — щёлк. ВЫРВАЛСЯ. Миша плюхнулся на пол в одних чёрных трусах. Джинсы остались на стуле, как шкура. Болтаются, как будто невидимый человек в них сидит. — Наконец-то, — прошептал Лёшка. — Я сфоткаю? — Только попробуй, я тебе телефон в жопу затолкаю! — Всё-всё! Спокойно! Я уже ничего! — заржал Лёшка, подавая ему спортивки. Они шли по коридору — Миша впереди, Лёша чуть позади. Школа уже подзатихла: звонок прозвенел минут десять назад, и только редкие опоздавшие топали в сторону кабинетов, кто с бутербродом, кто с полусухим веником вместо головы. Миша молчал. Хотелось просто выйти и забыть этот день. Хоть на полчаса. Но Лёха вдруг притормозил, достал телефон и тихо сказал: — Миш... ты это...только не психуй. Миша остановился, обернулся. — Чё опять? — Ну просто… глянь. Лёха протянул телефон. Миша взял его, даже не особо напрягаясь. Он был уверен — ну максимум мем какой, очередная фотожаба. Не в первый же раз. Но когда он открыл экран — всё внутри как будто щёлкнуло. Первая фотка. Он на уроке. В профиль. Смотрит в окно, склонив голову, как будто задумался. Там ещё свет упал так, что выглядит почти кинематографично. Подпись: «Тот момент, когда знаешь, что стул уже готовит предательство». Миша только собрался хмыкнуть — ну, тупо, но фиг с ним — как пальцем смахнул дальше. И вот она. Фотка снята из коридора, из-за двери. Он там — согнутый пополам, как вопрос, одной ногой уже из джинсов вылез, второй ещё в ловушке. Физиономия у него дикая, смесь боли, сосредоточенности и «ну за что, Господи». Внизу — комменты. "Плотное соединение с образовательным процессом" "Склейка года" "Трусы норм, кстати. Где брал?" и коронное от Князева: "Новый уровень слияния с партой. Трансформация 3 из 10" Миша резко выпрямился, телефон в руке заскрипел. Он дышал тяжело, как будто пробежал километр или в груди что-то закипало. — Он... — медленно начал он. — Он, сука, стоял и фоткал меня?! Пока я пытался снять джинсы?! Лёха кивнул. — Похоже на то. Он отдал телефон Лёхе и, не говоря ни слова, развернулся. Напрягся. Пошёл. Уже не просто шагал — маршировал. — Я его… — начал Миша, голос дрожал. — Я его, блядь, убью. — Миш! — Лёха рванул за ним, схватил за рукав. — Стопэ! Успокойся, слышишь? — Не лезь, Лёх! — Миша дёрнул рукой. — Он выложил это! В сеть! Мою жопу! В ракурсе, которого даже я не видел! — Да понял я! Но ты же сам понимаешь — если вломишь ему, будет хуже. Все начнут снимать, обсуждать, ещё и батю вызовут. — Да куда, блядь, хуже?! Вся школа теперь знает меня как горшка с приросшим стулом! — Ну так и отомсти ему, — спокойно говорит Лёха. — Но с умом. — Я и отомщу! В рожу дам! Чтоб ходил потом, красивый, с фингалом! И чтоб каждый раз, когда смотрел в зеркало, вспоминал, за что. Лёха закатил глаза. — Миш, блядь. Ну ты же не дурак. Вломишь — вызовут батю. Батя — это не просто ремень. Это лекция. На полтора часа. С занудными вопросами про твоё будущее и твою ответственность. И твою жопу. Которая, к слову, уже и так пострадала достаточно. Миша остановился. Постоял. Дыхание шумное, сердце лупит, кулаки чешутся. Но да… если батя узнает — это будет уже трагедия, а не драма. — Ну и чё делать тогда? Лёха пожал плечами, чуть улыбается, как будто уже видит, как этот Князев сам себе яму роет. — Ты же с ним учишься. Присмотрись. Может, он тупой. А может — слишком умный. Так или иначе, у таких, как он, всегда есть слабое место. Найдём — и… мягко прижмём. Миша вздохнул. Злость осталась, но теперь она плотная, как бетон. Осела внутри, вгрызлась. Уже не кипит — бурлит. Он шел, как человек, которому нечего терять — в потерянной школе, в чужом городе, с именем «Горшок», приклеенным, кажется, навсегда. С инцидентом со стулом прошло уже пару дней, но осадочек, как говорится, остался. Миша теперь смотрел на любой стул, как на потенциальную ловушку. Он присаживался медленно, с подозрением, делал вид, что «прокачивает навыки ниндзюцу» — чтобы не приклеиться неожиданно. Но и обиду он в себе не держал. Просто знал: будет ответ. Изящный. Без клея, но с эффектом. А Князев? Тот, конечно, смаковал победу. Смеялся, подкалывал при каждом удобном случае. — Горшок, присаживайся. Сегодня, клянусь, клей не брал! — Как ощущения, когда мебель не поддаётся? Миша только кивал, вежливо улыбался. Вроде как «да, было, бывает, нормально». Он даже один раз пошутил в ответ — «ну теперь зато у нас с тем стулом история». Выглядело, будто он простил. Или смирился. Князев, разумеется, считал себя героем этого микросюжета. Ловкий, весёлый, всех рассмешил, ещё и Мишу посадил, буквально и метафорически. Он думал, что игра окончена. Но Миша теперь знал: месть — это блюдо, которое подают холодным. А ещё желательно — неожиданно.   План возник не сразу. Но однажды, стоя у умывальника после столовки, Миша заметил: Князев моет руки с фанатичной регулярностью. Не просто сполоснуть — с мылом, основательно. И, что особенно важно, он таскает с собой своё мыло. Небольшая баночка, что-то вроде геля, с ярко выраженным запахом чего-то растительного. Типа алое. Был даже случай, когда Князев выдал: — Не, ребят, школьное мыло — это химия времён распада СССР. Я себе уважающее беру. И тогда, однажды вечером, Миша специально зашёл в хозяйственный магазин и купил краситель. Выбрал тёмно-синий. Такой, чтобы не сразу бросался в глаза, но потом проявлялся — будто из ниоткуда. Пузырёк — маленький, но концентрированный. Стоил недорого, но Миша отнёсся к покупке как к подготовке спецоперации. Это была инвестиция в справедливость. Уже дома он проверил на себе: пару капель в воду, размешал, капнул на руку — действительно окрашивает. Не ядрёно, не навсегда, но часа два держится. Особенно если намылить. Несколько раз Миша пытался подобраться к мылу. Всё было бы проще, если бы Князев его не охранял как личный талисман. Стоит Мише подойти к умывальнику — и Князев уже тут как тут, баночка под мышкой, глаза прищурены, словно говорит: "Не зарься. Оно у меня одно". Иногда даже протягивал мыло ему сам, с фальшивой щедростью: — Хочешь? Только в присутствии владельца. Миша улыбался. Кивал. А внутри уже мысленно репетировал будущую операцию. Он даже начал думать, что у Князева встроенный GPS, отслеживающий любые попытки прикоснуться к «баночке с мылом». Но однажды — удача. Настоящая, чистая, как сама миссия. Это был обычный школьный день. После второго урока Миша пошёл в туалет — просто по нужде. И вдруг — та самая баночка. На подоконнике. Одна. Без присмотра. Без Князева. Просто стоит, сияет прозрачной благодатью. Секунда замешательства. Что-то не так. А потом — из кабинки доносится характерный звук. Князев. Он тут. Он рядом. Но не видит. Не знает. Не догадывается. Времени — максимум тридцать секунд. Началось. Миша, не дыша, вытащил из кармана заранее приготовленный флакончик с красителем. Руки дрожали — не от страха, а от адреналина. Он открыл баночку с мылом, капнул одну каплю. Вторую. На третьей — крышка чуть заскрипела. Миша застыл. Из кабинки — лёгкое покашливание. Чёрт. Он резко встряхнул баночку и так же резко закрутил крышку обратно. Поставил точно туда, где стояла. Миллиметр в миллиметр. Потом — драп. Нет, не бег. Не паника. Стратегический отход в коридор с выражением лица: "Я тут просто мимо шёл". Он вошёл в класс, сел за парту, выдохнул. Почувствовал прилив энергии — и что-то даже похожее на гордость. Теперь оставалось только ждать. Князев появился в классе через пару минут после звонка. Шёл бодро, с бутылкой воды в руках, в своём обычном приподнятом настроении. Миша сразу понял: всё, ловушка сработала. Идёт расслабленно, значит — руки помыл. Гель с синим красителем уже вступал в контакт с кожей. А тот даже не догадывается, что идёт на урок в обнимку с сюрпризом. Поначалу никто ничего не замечал. Всё было тонко рассчитано. Краситель начал проявляться не сразу — минута за минутой. Миша даже подумал: может, переборщил с осторожностью. Может, надо было пять капель. Но потом Князев почесал висок. Потом протёр лоб. А потом — самое ценное — провёл рукой по лицу, будто задумался. И вот с этого момента всё началось. Сначала что-то настороженно сказала Лиза: — Андрей, а у тебя… ухо синее? — Что? Он на автомате дотронулся до уха. Посмотрел на ладонь. — Эээ… что за… На руке — пятно. Не просто слегка окрашенная кожа, а ровный, уверенный оттенок «цвета синего фломастера, который пролежал в рюкзаке без колпачка». — Эй, ты как будто краской умывался! — сказал Артём, захлёбываясь от смеха. — Нет, серьёзно, у тебя лоб — как у героя из «Аватара», только бюджетного. Князев резко достал телефон. Включил фронтальную камеру. На экране — вся палитра поражения. Слегка фиолетовые пальцы, синие разводы по щеке, отпечаток ладони на лбу. Где-то на шее тянулась размазанная линия, словно его обняла акварельная радуга. Он подскочил. — Что за фигня?! — Я... Я только руки мыл! — Да это… Это мыло! — Кто трогал моё мыло?! Он смотрел по сторонам, как детектив на месте преступления, где улики уже убрали, но запах тайны остался. А Миша сидел спокойно. Писал что-то в тетради, слегка подперев щёку рукой. — Может, тебя мыло покарало, — пробормотал он неглядя. — Самоочищающееся от владельца. Те, кто услышал, захихикали. — Да что это вообще?! Это кто сделал?! — Не знаю, но ты теперь — официально самый гигиеничный маркер школы, — не удержался кто-то с задней парты. Князев метался между партами, как синий торнадо, пытаясь оттереть лицо влажными салфетками. И тут он повернулся к Мише. Слишком быстро. И слишком тихо. — Это ты, да? Миша не стал делать удивлённое лицо. Он даже не оторвался от ручки, которой чертил круги в тетради. — А ты как думаешь? Голос у него был спокойный. Даже ленивый. Но с такой ноткой, которая сразу же дала понять: да, это я. И я не жалею. Князев чуть подался вперёд, зрачки сузились. Он был зол, но, что самое страшное — впервые не знал, что сказать. У него всегда был заготовлен ответ, остряк под язык, смешок на подкол. Но не сейчас. Сейчас у него был только лоб цвета баклажана и чувство, что кто-то играл в его игру — и сыграл лучше. — Ты… ты зря это, — процедил он наконец. — Тебе пиздец, понял? Миша посмотрел на него, приподняв бровь. Не с вызовом, а с лёгким, почти актёрским удивлением. Наклонился к нему чуть ближе, будто доверительно. — Правда? Ого. — Даже страшно стало. — Особенно, когда мне угрожает… синий человек. Сначала была тишина. На долю секунды. А потом — смех. Настоящий, громкий, волной. Класс просто разорвало. Парни били кулаками по партам, кто-то присвистнул, кто-то выдохнул «Офигеть, вот это он его…» Даже учитель, уже поднявшийся с места, будто не сразу решился вмешиваться. Но Князев не дождался. Он сжал губы, резко дёрнул рюкзак с крючка, развернулся и вышел. Не бегом — с достоинством человека, который проиграл, но не сдался. Дверь захлопнулась с характерным глухим "бум", и в классе снова повис смех, перемежаемый фразами типа «смурф-терминатор» и «вызовите ему кёрхер». Миша откинулся на спинку стула. Не улыбается в полный рот, но лицо расслабленное, довольное. Впервые — он не просто отбился. Он дал понять, что с ним надо считаться. Он просто тихо улыбался, сделав пометку в тетради: «Справедливость восстановлена. Карма – 1:1».