Не строй по мне аккорды

Понедельник начался как-то сразу криво. Ну понедельник же — чего от него ждать? Будильник хрипнул один раз и замолчал, будто сам понял, что к нему сегодня претензий больше обычного. Голова у Миши гудела не прям похмельно, а так, будто в мозгах кто-то переставляет мебель. Ночью он почти не спал. С того самого щелчка замка, когда дверь за Андреем затворилась и в коридоре снова зажужжала тусклая лампа, его словно развернуло лицом к стене и оставило наедине с собой. Первые два часа еще держался: родители вернулись из своей «деревни-санатория», потащили сумки с картошкой и домашними соленьями, мама суетливо ахала про «дороги, ой, занесло», отец ворчал, что «все нормально, Тань», Лёха хмыкал, что «скучно там у маминых подруг». Миша кивал, улыбался уголком, как нормальный человек. Потом сел за домашку: цифры, формулы, писал, стирал, смотрел на строчку, а в голове — Андрей. Илья. Андрей. Илья. Эта идиотская карусель, которую никак не выключить. Он даже пальцами пару раз постучал по столу, будто можно дать мозгу команду «тише!». Нет, мозг не понял. Телефон лежал рядом, экран вниз, чтоб не притягивал как маяк. Миша вытянул руку, перевернул и тут же положил обратно. Ну че ты как дурак, напиши. Он набрал: «Ну что там?» И тут же стер. Звучит как допрос. Напечатал: «У тебя всё хорошо?» Оставил. Нормально. По-человечески. Отправил. Сердце бухнуло раз, другой и застыло в идиотском ожидании. Дальше началось кино. Мозг выкатил первый сеанс — мелодрама уровня три. Илья и Андрей сидят где-то на кухне, чай, лампа, и Илья такой: «Ну че, ты правда думал, что я буду из-за этого парня ревновать?» И Андрей улыбается так тошно и потом говорит: «А этот Горшок, прикинь, реально думал, что я его люблю». Миша отгонял эту картину, швырял ее на помойку, но она, сука, возвращалась, как надоедливая реклама. Он закрывал глаза, шептал: «нет, нет, нет». Потому что Андрей ему верит. И он Андрею верит. Всё. Точка. Но, блядь, как же тяжело это было, после всех этих качелей — то целуемся, то игнор, то «не подходи». Он пытался держаться за хорошие воспоминания. Балкон. Холодный воздух, поцелуй, от которого колени подкашиваются. Душ и смех, и горячая вода, и эти чертовы капли на ресницах. Ночь, когда они впервые рядом заснули. Миша уговаривал себя: ну не может Андрей вот так взять и предать. Не может. И как только это чуть успокаивало, в голове сразу начинался другой фильм. Триллер. Илья хватает Андрея за рукав, прижимает к стене. Вспышка ножа. Кровь. Андреевы руки и на них снова ссадины, только уже не от воды, не от мыла. У Миши пальцы похолодели. Он даже встал, прошелся по комнате — два шага туда, два обратно. Пол скрипнул у окна. Бля, ну зачем я его одного отпустил? Какой же идиот. Ладонь сама нашла виски, потер — не помогает. Сел на подоконник, с улицы тянуло влажным ноябрем — асфальт темный, машины шуршат, чьи-то окна светятся желтым. В подъезде кто-то хлопнул дверью, закашлял. Телефон вдруг вздрогнул. Настоящая вибрация. Миша едва его не выронил. Сообщение от Андрея: «Миш, я дома, прости, телефон сел, только вот зарядил. Не переживай, все ок. Люблю тебя» Тепло разлилось мгновенно, от грудной клетки до кистей, до шеи. Захотелось улыбнуться и ругнуться одновременно. И это всё? — выдохнул он, глядя в экран. Хотелось спросить: «Как прошло? Что говорил? Почему так долго? Точно ли все нормально?» и одновременно хотелось сыграть взрослого: «Ага, принял к сведению». В итоге он положил телефон рядом и не написал ничего. Гордость не гордость, а хотя бы видимость надо сохранять. И так этот Князев сделал из него кисель. Лег спать. Простыня прохладная, подушка пахнет немного Андреевым шампунем, словно он еще здесь, на расстоянии вытянутой руки. Миша перевернулся на бок, потом на спину. Потолок серый, трещинка над люстрой как стрелка компаса. Закрыл глаза и тут же поплыло: обрывки снов, где все лица вперемешку, где Илья то убивает его, то целует Андрея, где Андрей то смеется рядом, то уходит, растворяется в дверях. Он просыпался раз пять, проверял телефон — тишина. Снова проваливался. В одном сне у них снова душ, вода теплая, Андрей гладит волосы и в этот момент на кухне к звенящей тишине добавился легкий «тук-тук» батареи. Он открыл глаза. Часы на телефоне: 04:17. «Люблю тебя», — всплыло в голове и от этого словосочетания стало одновременно спокойно и больно. Перед самым рассветом, когда окно уже чуть посветлело, Мишу, наконец, разморило по-настоящему и он заснул.

***

В школу Миша реально летел, будто за ним погнался сам черт. Куртка расстегнута, рюкзак болтается, кроссовки шлепают по лужам,  из кармана торчал наушник, который он так и не воткнул — не до музыки. На перекрестке шуршала серая каша из снега и песка, ветер пытался залезть под шарф, но Миша только сильнее сутулился и ускорялся. В телефоне тишина, экран черный. Нажмешь — появится время и собственное отражение. Красавец, нахмуренный, сонный, с мешками под глазами. В голове билось одно: Поскорее бы увидеть. Убедиться. Целое лицо. Без синяков, без этих его идиотских "да все нормально, Миш". У ворот школы толпилось человечество: кто-то жевал чебурек с шаурмечного ларька, кто-то орал в трубку на мать, кто-то подпрыгивал, чтобы согреться. Миша протиснулся боком, на автомате кивнул знакомым лицам — «ага, привет», — и влетел внутрь. Теплый воздух пах гарью от батарей, мокрой одеждой и чем-то булочным. Шурики, конечно, на своем посту — окно на втором этаже, слева от лестницы. Они всегда там, как две статуи хранителей школьного маразма. — О! — Балу вскинул брови. — Наш страдалец пришел. Че, Ромео, бледный какой. Не спал? — Сразу видно — любовь, — лениво добавил Поручик, не поднимая глаз. — Или алгебра. Миша остановился, вдохнул, выдохнул. — Че у вас? — У нас? — Шурик заулыбался. — Мы тут обсуждаем, как актриса из нового сериала играть не умеет. Я говорю деревянная, Поручик говорит, что просто роль такая. — Роль у тебя такая — умничать, — Поручик фыркнул. — Ему дай камень, он и на камень наедет. Миша кивнул, будто в теме разговора, уставился в окно. На стекле изнутри лег тонкий пот, и его пальцы машинально провели по влажной холодной раме. Он поймал себя на том, что сжимает плечи и тут же разжал. Расслабься. Ну расслабься же, блин. — Ты сильно не переживай, — Балу зашел с фирменной сочувствующей моськой, от которой хотелось дать по шапке. — Придет твоя Джульетта. С балкона спрыгнет прям на твою парту. — Охренеть шутка, — Миша криво улыбнулся. — Ты её вчера ночью придумал? — Почему сразу «вчера ночью»? — Шурик обиделся. — Я, между прочим, импровизирую. Так что… ну вы чё, реально с Князевым… э-э… ну это? Слово «ну это» зависло, как липкая жвачка. Миша почувствовал, как горло стало узким, а ладони вдруг вспотели. Он замер на секунду, не зная, что ответить. — Шур, ну ты дебил, — вмешался Поручик. — Они всю субботу друг от друга не отлипали. Камон. Даже я понял. — А мне нужно подтверждение, — не унимался Балу. — Официальное. С печатью ЗАГСа желательно. — С печатью по лбу тебе, — Миша пробормотал, но уже без злости. Звонок спас от неловкого разговора. Толпа рванула в разные стороны, кто-то пихнул Мишу плечом, кто-то зацепил рюкзак, кто-то подпрыгнул и крикнул: «Погнали!». Он помчался в класс, прыжком перепрыгнув через сумку, брошенную поперек коридора, и влетел внутрь одним из первых. Скользнул взглядом по рядам — Андрея нет. Сердце опять заныло. Миша сел, вытащил тетрадь, положил ручку и тут же поднял, потому что руки надо было чем-то занять — крутить колпачок, вертеть, щелкать. Он уже дотянулся до телефона под партой — «напишу одно слово и всё» — как дверь распахнулась. Залетел ветер, а с ним Андрей. Растрепанный, щеки розовые от холода, волосы торчат в разные стороны. Увидел класс, улыбнулся так, будто этот понедельник вполне себе праздник, и пошел между парт, бросая короткие «сорян, извините» тем, кого обошел слишком близко. Миша поймал себя на том, что тупо улыбается. Внутри как будто щелкнул выключатель: свет. Андрей привычно дошел до своей парты… и прошел мимо. Секунда непонимания у половины класса и он уже плюхнулся рядом, на стул Миши, поворачивая к нему плечом. — Привет, — шепнул почти в ухо. — Привет, — выдохнул Миша так тихо, что сам едва услышал. Хочется обнять, уткнуться носом в воротник и не отпускать, но, блин, урок, люди, училка вот-вот войдет. Он сглотнул, разглядывая Андрея боковым зрением: синяков нет, глаз целый, губы обычные, чуть обветренные, даже руки без свежих царапин. Слава богу. Гул в классе заметно сдвинулся. Кто-то шепнул: «Ого», кто-то присвистнул. Гриша из заднего ряда вытянул шею, чтобы убедиться, не показалось ли. Миша ощутил эти взгляды кожей и неожиданно стало даже приятно. Типа да, вот так. Дальше что? Андрей тем временем делал вид, что полностью занят делами: достал тетрадь, порылся в рюкзаке, нашел ручку. Под партой его колено чуть-чуть коснулось Мишиного и осталось. Ненавязчиво, спокойно. Миша едва заметно выдохнул, будто ему дали кислород. — Опоздал, потому что автобус как черепаха, — Андрей наклонился ближе, не глядя, и сказал это в пространство между тетрадями. — И шоколадку дома забыл. Трагедия. — Переживу, — Миша хмыкнул. Голос все еще шел откуда-то из груди, низко. — Без твоей шоколадки. — Вот и переживи, — Андрей улыбнулся уголком рта. Учительница вошла, хлопнула журналом по столу, и класс, как по команде, попытался изобразить дисциплину. Миша перевел взгляд в окно, но там только бледное небо и ветки. Он поймал свое отражение в тусклом стекле: уголки губ все равно ползли вверх, как бы он ни делал вид серьезного. Первую минуту он старательно записывал заголовок, пытался слушать, потом заметил, что буквы у него получаются слишком крупные. Рука дрожала едва-едва, не от страха — от того самого, непонятного, легкого счастья, которое давало тепло даже где-то в локтях. Под партой Андрей двинул коленом еще ближе. Миша описал в тетради корявую петлю, закашлялся, прикрыв улыбку ладонью. Да, кто-то шепчется. Да, половина класса сейчас строит теории заговора. И все же… в этот момент было тихо. Тихо — внутри. Он сидел, слушал голос учительницы, видел краешком глаза руку Андрея, тот рисовал в углу каких-то чудаковатых персонажей, и было смешно. Потому что еще в пятницу они с Князевым сносили друг другу башни по очереди — кто обидится сильнее, кто дольше будет игнорировать. А сейчас — одна парта, общая тетрадная полоса посередине и их колени, упершиеся друг в друга, как два глупых упертых барана. Нормально. Пусть смотрят. Пусть гудят. У Миши впервые за долгое время не хотелось никуда бежать.

***

Так день и протекал как какая-то странная река — вроде течет, вроде что-то происходит, но все мимо. Миша сидел, писал, кивал, даже пару раз что-то ответил на уроках, но все это было на автопилоте. Его внимание все равно соскальзывало на Андрея. Хотелось выцепить момент, прижать где-нибудь в углу, спросить нормально: ну как там все прошло, что было, почему вчерашнее сообщение выглядело так сухо. Но каждый раз, как открывал рот, находились препятствия. То Шурики набегут с дебильными подколами, то сосед по парте сзади ткнет в спину с просьбой «скинь дз», то училка решит, что именно Миша обязан выйти к доске и решить задачу с пятью иксами. Итог — выудить удалось только крошки. Андрей где-то между делом сказал: «Мы с Ильей все… расстались». Сказал это спокойно и сразу переключился на тему тортиков. Деталей — ноль. У Миши внутри так и зудело: а как, а зачем, а в какой форме, и главное — все ли реально «все»? Но Андрей улыбался, говорил, что после уроков надо обязательно зайти в какую-то офигенную кофейню, мол, там такой торт, что он один может мир спасти от всеобщей тоски. Уговаривал с азартом, жестикулировал, светился. Ну да и ладно, думал Миша. В конце концов, он бы с этим человеком и на заброшку пошел, и на стройку, и даже в Припять, если вдруг Андрею приспичит почувствовать радиационный вайб. Торт — так торт. К концу дня, когда они уже вываливались из класса и Миша мысленно примерял, как лучше спросить про ту встречу, послышался голос: — Андрей! Голос Ильи был слишком знакомым, слишком уверенным, будто он не позвал, а щелкнул пальцами и все вокруг обязано замереть. Миша даже не заметил, как шагнул чуть вперед, закрывая Андрея собой. Автоматически. Как будто инстинкт. Плечи подняты, ладонь в кармане сжалась в кулак так, что ногти врезались в кожу. Илья подходил спокойно, с этой своей ленивой походкой, когда будто вообще нет спешки, но ты все равно знаешь — если надо, он сорвется и догонит. Улыбка на лице такая… странная. Не насмешливая, не агрессивная, просто спокойная. И от этого еще хуже. — Привет, — сказал он. Легкий кивок Мише, будто между делом. И перевел взгляд на Андрея. — Ты не забыл, что у нас сегодня репетиция? Андрей дернулся, глаза расширились. — Ой, блин, — он хлопнул себя по лбу так, что волосы чуть растрепались еще больше. — Совсем вылетело. Илья качнул головой, улыбка не сползала. — Ну, пропускать нельзя. Конкурс на носу. Миша чувствовал, как у него в животе все стянулось. Вот сейчас Андрей начнет мяться, оправдываться, и будет неловкость. Но Андрей просто повернулся к нему и с этой своей искренней виноватой улыбкой — той, что выбивает почву из-под ног, — сказал: — Миш, прости, я что-то… забыл совсем. Миша смотрел на него и понимал, что не выдержит, если тот сейчас побежит за Ильей. И все же сказал: — Я подожду тебя. Илья слегка приподнял бровь, потом вдруг доброжелательно хмыкнул: — Хочешь, подожди в актовом зале. Чего тебе в коридоре толкаться? Андрей оживился так, будто ему конфету предложили: — О, а можно? — Конечно, Андрюш, какие проблемы, — мягко сказал Илья и почти незаметно положил ладонь ему на плечо. Держал ее там чуть дольше, чем нужно. Будто специально. Миша видел, как пальцы сжались на ткани рубашки. Не сильно, не грубо, наоборот, будто по-дружески. Но от этого внутри зашевелилась злость, как зверь в клетке. Хотелось сорвать эту руку, но ноги приросли к полу. И вот они двинулись вперед: Андрей и Илья рядом, шаг в шаг, плечо к плечу, разговаривают о чем-то своем. Илья чуть наклоняется к нему, что-то рассказывает про музыку, голос мягкий, уверенный. Андрей кивает, поддакивает. А Миша идет сзади, сжимает лямку рюкзака так, что костяшки белеют. Смотрит на эту руку на плече и думает: Что за хрень вообще происходит? Почему все так спокойно? Почему он улыбается? Почему меня это бесит больше, чем если бы он полез в драку? Зал встретил Мишу тяжелым гулом. Не музыкой — разговорами. Краем глаза он сразу заметил, как ребята переглядываются, кто-то шепчет что-то кому-то на ухо. Словно он тут был не гость, а таракан, случайно вылезший на белую скатерть. — Че он тут делает? — кто-то сказал вслух. Даже не особо скрываясь. Илья повернул голову, прищурился. Одного взгляда хватило, чтобы в зале воцарилась тишина. Вот так, без слов. Миша в который раз поймал себя на мысли: «че за нахрен?» — Садись, — вдруг легко сказал Илья. Даже улыбнулся, как будто приглашал его не в актовый зал, а на дружескую вечеринку. Миша сел на стул у стены, ощущая себя как на витрине. Все косились, но никто ничего не говорил. Андрей, наоборот, был весь на эмоциях. Сначала порылся в рюкзаке, достал тетрадь, кинул ее на колонку, потом шнур, микрофон, что-то на ходу болтал с ребятами, но через каждые пару секунд кидал взгляд на Мишу. Такой быстрый, как «ты тут? все норм?» — Ну, поехали? — Илья хлопнул в ладони, и репетиция началась. Зазвучал первый аккорд. Андрей встал к микрофону, волосы немного упали на глаза, он привычно откинул их назад и запел. Голос хрипловатый, но чистый, словно цепляется за воздух и вытягивает его за собой. Миша сидел и ловил каждую секунду. Смотрел и думал, что в принципе мог бы слушать это бесконечно. Андрей пел, но все равно искал глазами его, между куплетами, на паузах, иногда даже не скрываясь. Словно каждая строчка должна была сначала пройти через Мишино лицо. Один раз, в середине песни, он даже, будто случайно, шагнул в сторону, ближе к Мише. — Смотри, — прошептал Андрей в какой-то перерыв, нагнувшись и почти ткнув тетрадью ему в нос. — Вот здесь ударение не туда уходит. Слышишь? Миша вообще ничего не слышал, кроме того, как рядом тепло, как пахнет его шампунем и что эти глаза слишком близко. Он просто кивнул. — Ага, понял. Илья в это время стоял сбоку, прислушивался. Ни слова, ни намека на недовольство. Наоборот, когда Андрей споткнулся на слове, Илья спокойно шагнул вперед, поправил микрофон, тронул его за локоть, сказал мягко: — Давай еще раз, ты чуть поспешил. Вот так, отлично. — И отступил. Миша смотрел на это и ничего не понимал. Никакого хамства. Никакого пренебрежения. Только корректность и даже вежливость. Более того, когда их взгляды встретились, Илья слегка кивнул, будто признавая его присутствие: «нормально сидишь?». И от этого стало еще хуже. Потому что в голове всплывали рассказы Шурика: как Илья унижал ребят, доводил кого-то до перевода, как за ним тянется шлейф конфликтов. И все это никак не вязалось с человеком, который сейчас так спокойно поправляет микрофон и подбадривает Андрея. Миша нервно теребил ткань на колене. Может, и правда он предвзят? Может, всё это преувеличение? Андрей ведь уверял, что Илья нормальный, что помогал ему, что поддерживал. Может это просто слухи. Но тогда почему внутри липло, будто что-то не сходится? В актовом зале уже душно было так, что воздух будто прилипал к коже. Гитара звенела расстроенными струнами, барабанщик лениво стучал, и у всех в лицах читалась усталость, тот самый конец длинного дня, когда движения становятся чуть вязкими. Минут через двадцать Андрей не выдержал. Бросил микрофон на стойку, сделал пару шагов и сел рядом. Слишком резко, слишком свободно, будто знал, что может. Голова упала на плечо Миши — тяжелая, теплая. — Скорее бы все это кончилось, — пробормотал он прямо в ткань его толстовки. — Я уже не могу. Миша замер, спина выпрямилась сама собой. И только через пару секунд он осторожно положил ладонь Андрею на колено, как будто боялся спугнуть этот момент. — Андрюх, — раздалось из центра зала. Миша чуть дернулся. Илья стоял возле колонок, руки в карманах, смотрел прямо. — Может, еще один трек? — сказал он спокойно. Андрей вскинул голову, улыбнулся устало: — Да ты издеваешься. Все, я пустой. Завтра добьем, честно. У меня планы еще на вечер. Секунда тишины. Секунда слишком длинная. Улыбка Ильи будто застыла, глаза не мигают. Потом он чуть склонил голову и сказал медленно, почти мягко: — Ладно. Иди. Но в следующий раз задержишься подольше, ага? Андрей уже начал натягивать куртку и кивнул, не глядя: — Договорились. Они вышли из школы и сразу окунулись в прохладный вечер. Фонари уже зажглись, в витринах отражался свет машин, мимо проходили люди, переговариваясь вполголоса. Андрей шел впереди, руки в карманы. Он казался расслабленным, шагал легко, даже посвистывал под нос. — Ты знаешь, — вдруг сказал он, не оборачиваясь, — я же думал, всё, хана. Что Илья меня выгонит, ну из группы, обидится. Может, еще и гнобить начнет, по привычке. — Он на секунду остановился, повернулся к Мише и вскинул брови. — А он: «Да ну че ты, Андрюш, не вышло и не вышло. Давай друзьями будем». Миша хмыкнул, сунул руки в карманы куртки. — Серьезно?.. И ты вот так легко поверил? Андрей пожал плечами, снова пошел вперед. — А чего нет. Я ж говорил, он нормальный, а ты не веришь. Видишь — даже тебя на репу позвал. А он вообще-то никогда чужих туда не таскал. Ты первый. — Ого, честь-то какая. Я прям тронут, — протянул Миша с иронией, закатив глаза. Андрей расхохотался, но быстро стих, и голос его стал мягче, серьезнее: — Да ладно тебе, Миш. Я реально рад. Мне теперь так легко… будто камень с души упал. Я столько времени мучился этим всем, и за вас обоих, и за себя… А теперь — всё, свободно дышать могу. Миша опустил голову, глядя на асфальт под ногами. Странно. Слишком странно. Как можно вот так легко отпустить? Сказать «не вышло» и развернуться. Он сам смог бы? Да хрен там. Сожрал бы себя ревностью. Да и Андрея бы рядом не отпустил, держал бы, вцепился. А Илья… выходит, он ничего. Даже благородный, по-своему. Может, Миша зря гнал на него? Виноватым сделал, чтобы самому проще было ненавидеть? От этой мысли внутри скребануло неприятно. Потому что получается, Миша хуже Ильи. Вот такой он жалкий и мелочный. Не дал бы Андрею расправить крылья. От этого всего хотелось отмахнуться, но тревога все равно жила где-то глубже, не отпускала. — Миш! — голос Андрея разорвал паузу. Он вытянул шею вперед, всматриваясь. — Ты чего завис? Че такой мрачный? — Да все нормально. — Миша кашлянул, выпрямился. — Просто задумался. — Обо мне красивом? — Андрей с прищуром улыбнулся, уголки губ задорно дернулись. — Ага. — Миша дернул плечом. — Больше же не о чем думать. Андрей внезапно остановился и так резко повернулся к нему, что Миша чуть не врезался в его плечо. Он наклонился ближе, и голос его стал другим — мягким, тихим, почти чужим: — А я вот думаю. Постоянно. Какой ты красивый, Миш. Очень красивый. Слова ударили прямо в грудь. У Миши сбилось дыхание. Он не знал, как реагировать — ждать подкола? Улыбки? А в глазах Андрея было все всерьез, до странной простоты. Жар кинул в лицо, уши загорелись. Он поднял плечи, голову опустил, будто хотел спрятаться в воротник: — Да ну тебя… Чё ты ё-моё… я это…самое... Андрей вдруг громко, искренне рассмеялся, схватил его за руку и рванул вперед. — Пошли уже! А то торт разберут! Ты знаешь, как его там метут. Он ускорил шаг, потом и вовсе сорвался на бег, таща Мишу за собой. Смеялся звонко, так что прохожие оборачивались, а глаза его сияли. И Миша бежал рядом, тоже смеялся — легко, свободно, так, как давно не смеялся. Да какая к черту разница, что он торты не ест. Да какая разница вообще на все. Главное — вот эта рука в его ладони. Главное — этот смех рядом.