Не строй по мне аккорды

Дверь распахнулась, и внутрь ввалились Шурики — Балу впереди, как всегда на взводе, с криком:  — Мих, че с телефоном? Ты в танке, блядь?! Миша стоял лохматый, дыхание сбившееся, будто он марафон только что закончил. На лице выражение классического: «что происходит и почему именно сейчас».  Он запнулся, моргнул:  — Я… да я че… не знаю… вы чего вообще?.. — Ты забыл, да? — Балу глянул на Поручика. — Сань, ты глянь, реально, ёб твою, забыл.  — Обижаешь, Мишань, — Поручик покачал головой, делая трагическую мину. — Мы думали, ты нас ждешь, а ты, вон, какой занятой... Миша пытался сообразить, о чем речь, как вдруг из комнаты вышел Андрей. Неспеша. Волосы торчат в разные стороны. Губы припухшие. Футболка мятая и с перекошенным воротом, как будто его минуту назад тискали на кровати. Ну, собственно так и было. Слово "секрет" умерло в ту же секунду, как он появился на пороге.   И наступила пауза. Долгая. Балу с Поручиком уставились на Андрея. Потом на Мишу. Потом снова на Андрея. И тут понеслось: — Оооойй, — протянул Балу. — А мы тут, кажется, не вовремя… — Простите, простите, — Поручик поднял руки, — мы думали, Миша тут скучает. А у него тут, оказывается, горячее свидание... — Да мы, походу, вообще к развязке вломились! — хохотнул Балунов. Миша замер. Краснел. Сначала просто щеки. Потом уши. Потом, кажется, уже вся шея ушла в багровый. Он попытался что-то сказать: — Да… да нет… ну че вы… Но не успел. Андрей шагнул вперед. Спокойно. Почти расслабленно. Улыбнулся уголками губ. Но как-то так, что сразу стало понятно — он не в восторге. — Мда. Вломились — не то слово, — сказал он. — Как гопники в библиотеку. Поручик хрюкнул от неожиданности. Но не понял — это шутка или уже сигнал заткнуться. Андрей добавил, чуть громче: — Чисто к кульминации пришли. Устроились бы на коврике, попкорн достали. Балу прищурился. — Да ладно тебе, Князев. Мы просто… эм… — …сломали момент? — подкинул Андрей. — Бывает. Самолет летел, колеса терлися, мы не ждали вас, а вы приперлися.   Миша почувствовал, как ему хочется просто раствориться в стене. Или провалиться под пол. Или повернуть время назад и не открывать чертову дверь. Он кашлянул. Собрался. — Погодите… вы чего вообще пришли? — Так через час у Яшкиного друга туса, ты че, забыл? Обещал же! Сказал, будешь! — встрепенулся Балунов. Миша вздохнул. Забыл. Конечно забыл. После всех событий, прикосновений, взгляда Андрея, поднывающего стона… какая, нахрен, вечеринка? Он бы скинул с него эти злосчастные джинсы, спрятал под одеялом и весь день никуда бы не выходил. Пусть мир горит. — Так, Мих, никаких отмаз, ты обещал! — Балу ткнул пальцем. Миша глянул на Андрея. Взгляд почти извиняющийся. А тот просто кивнул, потянулся к куртке. — Ну раз Миша обещал, значит, мы идем, — сказал он, спокойно, будто все так и должно быть. — Мы? — переспросил Поручик. — Тебя-то, Князев, никто не звал. Андрей уже застегивал молнию, не глядя ответил:  — А меня и звать не надо. Я сам себе приглашение выпишу. — Слышь ты... — начал Балу, но Миша его резко перебил:  — Шур, Андрюха идет со мной. Или я тогда не иду.   Тишина. В коридоре звенящая, почти неловкая. Андрей моргнул.  — Нихуя себе, — пробормотал Поручик, чуть не вслух. Миша смутился от собственных слов, разворачивается и уходит в комнату. Там надевает толстовку, одновременно матерясь под нос:  — Ну ты, Миш, пиздец. Что несешь вообще. Это ж уже почти официальное признание. Дебил, серьезно. Пару раз стукнул головой об стену — не сильно, но выразительно. Хотел, чтобы хоть немного жара ушло из щек. Не ушло. В комнату заходит Андрей. Спокойно. Даже как-то тепло глядит. — Там твои друзья уже нервно поглядывают друг на друга. Пошли, — он протянул руку. Миша глянул и сжал ее. И как-то сразу чуть легче стало.  В прихожей Балу уже махнул рукой: — Да мне че… Мне пофиг. Пусть идет.    Шли они неторопливо. Балу и Андрей успели поругаться трижды и дважды посмеяться, причем непонятно, то ли над друг другом, то ли над всем на свете. — Ты, Князев, вообще, как с цепи сорвался, — ворчал Балунов, натягивая капюшон. — Такое ощущение, что у тебя энергетик вместо крови. — Просто рядом с тобой, Сань, я чувствую потребность быть бодрым. Иначе твоя скука сожрет меня живьем, — невозмутимо парировал Андрей. — А ты, я смотрю, из тех, кто в чужую тусовку приходит и сразу ведущим становится, да? — А ты из тех, кто обижается, что его песню на гитаре никто не просит, — усмехнулся Андрей. — Да иди ты. — Уже иду. Впереди тебя, как и всегда. Поручик, идущий рядом с Мишей, только покачал головой.  — Бля, они сейчас сожрут друг друга. Миша улыбнулся. Он шел чуть позади, руки в карманах, дышал паром, будто выдыхал лишние мысли. Хотелось бы сказать, что он прям ненавидел эти тусовки, но нет. Он просто… не фанател. Толпа, шум, запахи — все смешивалось в одно целое, от которого немного уставал. Но ведь с Андреем было легче. Совсем другое дело.   Яшин друг жил на самом краю города — тот самый типичный конец линии метро, где дома похожи друг на друга, а почтовые ящики по-прежнему вскрыты ножом. Квартира была обычная, жилая. Обои с пузырями, половицы скрипят, в ванной кто-то зачем-то сушит носки прямо на стиральной машинке. Но было… по-домашнему. Свет приглушен, музыка где-то из глубины, гитара в одном углу, кальян в другом. Кто-то сидит на полу, кто-то уже лежит, кто-то в обнимку с подушкой спорит о музыке, кто-то играет в приставку. Дышалось шумно. Говорилось громко. Смеялись искренне, хоть и хрипло. Яша сразу начал махать руками, знакомя всех со всеми. — Так, ребят! Это мои — не трогать, только гладить! — Он хлопал по плечам: — Это Вика, это Слава, это Лера, это… забейте, не запомните. Все, вливайтесь! Миша пытался улыбаться. Он даже пил. Стакан с пивом был холодный, пальцы чуть зябли от него, но он не жаловался. Он привык быть в таких местах как будто в невидимой рубашке — вроде рядом, но будто сквозь стекло. Все двигаются, что-то говорят, а он будто наблюдает. И не отстраненно, просто… немного в стороне. А Андрей, наоборот, как всегда был в эпицентре. Не прошло и пятнадцати минут, как он уже сидел на кухонной табуретке и что-то живо рассказывал, рядом с ним какой-то паренек с зелеными волосами, который смеялся во все горло. Алкоголь потихоньку делал свое. В шуме уже не было раздражения, он даже становился каким-то уютным. Даже Вася — тот самый Вася, который обычно бесит до колик своим «а у нас вообще-то…», сейчас казался почти терпимым. Он втерся в разговор с Поручиком и теперь упорно доказывал, что «нормальный плейлист должен начинаться с Сектора газа, иначе это вообще не вечер». Миша хмыкнул. Отпил. Глянул в сторону и не нашел Андрея. Ощущение, будто из комнаты выбили свет. Не сразу, но заметно. Он покрутил головой, пробежал взглядом. Нет. Не в углу. Не у кальяна. Тогда поднялся с дивана, и мир… как бы это… качнулся. Не прям чтобы обвалился, но как будто под ногами кто-то внезапно ослабил гравитацию. — Опа, — вырвалось у него, тихо. Миша на секунду остановился, прищурился. Комната, которая только что была вполне себе горизонтальной, решила изобразить легкий склон. Не критично, но… неожиданно. Оно всегда так, пока сидишь, пиво идет как вода. А вот только встал, и все, ты уже не в себе.  Андрей нашелся на балконе. Он стоял, прислонившись к перилам. Свет с кухни падал на его лицо и плечи, и казалось, что у него спина из полумрака, а глаза из какого-то старого фильма, где все влюбляются молча, без слов. Он тоже был навеселе, это видно было сразу. Улыбался как дурак. Чуть шатался. Волосы растрепались. Щеки красные, дыхание видно в воздухе. — Я думал ты уже не найдешь меня, Миш. — Андрей сражу же обернулся. Миша пожал плечами, мол, да ладно тебе. Но ответить не успел — Андрей уже полез в карман. Порывшись, вытащил что-то тонкое и свернутое, чуть кривоватое, как самодельная поделка. В темноте она казалась сигаретой, но... нет. Нет-нет. Не это же? — Будешь? — шепнул Андрей. Миша замер. Повернул голову, уставился. — Это че? — А ты как думаешь? — Андрей ухмыльнулся, будто это уже объяснение. Миша пригляделся. Бля. Это точно не какой-то там парламент. — Ты че, охуел? — он поднял брови. — Это ж… это ж, ё-моё, не сигарета! — Да ладно тебе, — отмахнулся Князев. — Все натуральное. Без химии. Даже полезно в каком-то смысле. — Полезно?! — Миша уже нервно засмеялся. — Ага, особенно для легких. Ну ты ебнулся. Откуда у тебя вообще это? — Вадик поделился, — сказал Андрей как ни в чем не бывало. — Какой, блядь, Вадик? Андрей пожал плечами, подмигнул: — Не знаю. Какой-то добрый. Миша смотрел и чувствовал, как его внутренний голос начинает читать лекцию о правильных решениях, морали и здоровье. Андрей тем временем закатал губу, вставил самокрутку в зубы, чиркнул зажигалкой и медленно вдохнул дым. Глаза прикрыл, улыбнулся. А потом, лениво повернувшись, выдохнул в воздух кольцо дыма и сказал: — Не хочешь — не надо. Я все и сам вытяну. — И так это сказал, как будто у него выбор между тем, чтобы курить одному или вместе с любимым человеком. И если что без обид, но курить он будет. Миша уставился на него. — Ага, сам. — Резко выдернул у него изо рта самокрутку и затянулся. Первый вдох — как будто вдохнул сухую весну. Сразу тепло в горле, щекотно, будто внутри зашуршали листья. Через пару секунд закашлялся. — Блядь. Андрей расхохотался. — Вот это ты курильщик. Я в пятом классе тише кашлял. — Пошел ты. Я старался, вообще-то. Потом затянулся снова. Осторожнее. И что-то внутри… расслабилось. Как будто кто-то взял его напряженные с утра мысли, свернул в трубочку и выбросил в мусор. Они стояли рядом. Передавали друг другу самокрутку. Один вдох — выдох. Второй. Балкон — как изолированная вселенная. За спиной шум, смех, гитара. А тут ни времени, ни планов. Миша чувствовал, как тело отпускает. Не падает, а просто… становится мягким. Как будто его собрали из теста. В голове легкая ватность, не тупость, просто… тишина.  Он посмотрел на Андрея и все, к черту. Просто шагнул ближе. Губы врезались в губы. Андрей выдохнул в поцелуй, будто сдерживал это хрен знает сколько. Миша зарывался пальцами в его волосы, тянул ближе, пока между ними вообще не осталось воздуха. Дышали рвано, хватали друг друга, как будто боялись, что кто-то сейчас выдернет из этого. Поцелуй был долгий, мокрый. Как-то сами сползли вниз — шаг, полшага, колени подогнулись, руки цепляли плечи, спину. Уже на полу, прижавшись горячими боками, все еще не отпускали, пока совсем не пришлось оторваться, чтобы вдохнуть. Балконный пол холодный, но не мерзко. Даже приятно. Наверное, от алкоголя. Или от того, как близко был Андрей. Боже, как же он хорошо пах. Даже после кальяна и пива. Все равно пах своим, родным. Миша откинулся чуть назад, уставился в ночное окно. Мысли медленные, длинные, но почему-то очень честные. Он повернул голову. Андрей улыбался как кот. Полуоткрытые глаза, взъерошенные волосы, и рубашка та дурацкая, которую он распахнул у шеи, потому что «жарко». Миша посмотрел на его руки. И замер. — Бля, — вырвалось тихо. Он потянулся, взял ладони в свои. Холодные. Совсем. И от этого почему-то в груди стало горько и щемяще. Миша поднес их к губам и стал целовать, по пальцам, по косточкам, словно извиняясь, будто виноват, что не согрел раньше. — Заболеешь ты так, — пробормотал он. — Совсем ж дубовые, ё-моё. Андрей чуть улыбнулся, заторможенно. Был уже совсем пьяный. Он прижался лбом к щеке Миши, выдохнул: — Ты когда вот так… — шепчет, — когда заботишься… ты такой, я не знаю… милый какой-то пиздец… Миша засмеялся. Уткнулся в него еще ближе и слова сами полезли из него — не запланированные, не построенные. Просто с языка сорвались. — С тобой сейчас… все хорошо, да?.. — прошептал он, почти испуганно. Андрей моргнул, не сразу понял, о чем речь. Кивнул как-то неуверенно. — Да вроде… нормально, Миш. Но этого «вроде» было достаточно, чтобы Мишу прорвало. Он заглянул в глаза, потом отвернулся, снова вернулся взглядом, потом снова отвел — не знал, куда себя деть. — Просто… — запнулся, выдохнул, потер лицо руками. — Блядь… просто вдруг ты говоришь, что все хорошо, а нифига не хорошо? А я… я ж не знаю, ты ж не говоришь… Он поднял руку Андрея. Провел пальцем по старым зажившим шрамам. Словно бы пытался стереть. Или, наоборот, прочитать по ним. — Я не знаю, как, Андрюш. Я не умею, — голос дрожал. — Но я, типа… рядом. Всегда. Я не полезу, если не хочешь. Просто… если вдруг плохо станет — ты не молчи. Ладно? Просто не молчи. Или молчи. Я блин … не знаю. Он снова поцеловал ладонь. Вторую. И проговорил: — Я не хочу, чтоб ты себе вредил. Я не перенесу. Я правда… ну блин, не знаю, что делать, если вдруг снова тебя накроет…Я ж не умею, я дурак… Андрей смотрел на него широко, будто не верил, что это все к нему. Потом потянулся вперед, приложил палец к губам. — Миш, ну тшш… — прошептал. — Ты чего… какой ты дурак, а? Не говори так. Ты вообще, блядь, лучший. За меня никто так не переживал. Никогда. Я иногда, правда, думаю, что… ну… — он дернулся, — что я тебя не заслуживаю, вот. — Не пизди, — мгновенно отреагировал Миша, хрипло. И потянулся к нему. Поцеловал. Не знал, как по-другому передать все это. Как объяснить, что его внутри разрывает от любви, от страха, от того, как сильно ему нужен этот человек. Поцелуй расползся в смех, пьяный, глупый, сбивчивый. Щека к щеке, лбы стукнулись, Миша тяжело дышал. — Я, короче… — он глянул в глаза Андрею, — я походу в тебя влюбился, понимаешь, да? — «Походу»? — усмехнулся Андрей. — А ты это… ну уверен? — Да уверен я, блин, — Миша шлепнул его по плечу. — Не придирайся. Люблю я тебя. Все. Все, пиздец. Говорю как есть. Андрей молчал секунду. Потом подтянулся ближе, ткнулся носом в его шею. — Я тебя походу тоже, — выдохнул он. — Тоже люблю тебя, Миш. Когда Андрей сказал это, внутри у Миши все так сжалось, что дышать стало трудно. Так вот оно какое… счастье? Чуть глупое, чуть мутное, но такое настоящее, что захотелось ржать и реветь одновременно. Андрей все так же смотрел, не мигая, и Миша просто потянул его к себе. Поцеловал смазанно — в щеку, в губы, в лоб, в висок, куда дотянется. Шептал вперемежку с поцелуями: — Дюш… все будет хорошо, слышишь? Обещаю, Дюш. Каждое слово он целовал. Андрей держал его за руки, крепко. Его ресницы дрожали, дыхание сбивалось. Он тоже целовал — осторожно, медленно и шептал в губы, почти на выдохе: — Миш… прости меня за все… Миш, люблю тебя… Миш, спасибо. У Миши щемило сердце, в груди расползалось это дурное, сладкое тепло. Не хотелось отпускать, ни на секунду. Казалось, он готов просидеть с ним на этом холодном балконе всю жизнь, лишь бы чувствовать, как их губы снова и снова находят друг друга. Но, как водится, все пошло к черту: кто-то с размаху начал дергать дверь на балкон, бухая ладонью по стеклу, приговаривая: — Э, голубки! Выходите уже! А потом еще: — Не подохли там от любви своей? Они переглянулись, чуть отпрянули друг от друга и в ту же секунду расхохотались. Андрей ткнул пальцем Мише в щеку: — Видал, сколько зависти, а? — Ага, — Миша кивнул, — жгучей. Они еще немного постояли, переваривая все — самокрутку, алкоголь, собственные признания, которые все еще эхом отдавались в ушах. Но обратно все равно пришлось идти: в тепло, в шум, в квартиру, где все орали, брынчали на гитаре, спорили о каком-то сериале и разливали пиво на ковер. Путь назад был быстрым. Миша почти не чувствовал ступней. По дороге он пару раз чуть не споткнулся, но Андрей ловил его под локоть. Тоже пошатывался, но держался уверенно. А в Мишиной голове все плыло, кроме одного: Андрей. Андрей. Андрей.  — Слушай, — пробормотал тот, когда уже поднимались по лестнице, — мы там днем… не закончили. Он обернулся, с ухмылкой. Губы пересохли. — Может, сейчас… ну… докончим? Миша засмеялся и схватил его за воротник. — Ага, — сказал. — Ща прям на ступеньке, по классике. — Бля, давай, — шепнул Андрей. — Я не против. Уже на третьем этаже они остановились, стали целоваться. Андрей прижал Мишу к стене, задев головой штукатурку. Побелка осталась на волосах. Миша оттолкнул его шутливо, шепча: — Ты мне, ё-моё, весь затылок в мел превратил. — Ну и хрен с ним, — ответил Андрей и снова вцепился в губы. Они поднимались как два обнимающихся кота, путались в лестничных пролетах, целовались, когда ловили равновесие. Один раз Андрей чуть не навернулся, зацепившись ногой за ступеньку. Миша смеялся в голос, срываясь на шепот: — Тшшш. Ё-моё, соседи, блин, вызовут кого-нибудь. — Да пусть вызывают! — ответил Андрей, снова целуя его. Квартира Миши встретила их тишиной. Входная дверь захлопнулась, и Андрей буквально прижал Мишу к стене. Обувь они сбросили кое-как. Куртки валялись в прихожей, одна на другой. Целуясь, они сползали в коридор. Миша то и дело натыкался на стены, щекой, плечом, головой. Но ничего не имело значения. Андрей целует — значит все правильно. — Где блин твоя комната, а? — прошептал он, прижавшись лбом. — Сюда, сюда, — Миша тянул его за руку, чуть заплетаясь в собственных носках. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком, и все — пространство словно сузилось до одного кроватного матраса и двух тел, прижатых друг к другу. Раздевались почти на ощупь. Мишины пальцы дрожали, пуговицы у Андрея никак не поддавались, но смех только облегчал напряжение. Смешки, сбивчивые вздохи, касания — все было между делом, между поцелуями, будто они торопились и в то же время не спешили никуда. Футболки полетели на пол, джинсы — следом. Оставались только нижние слои, но и они вскоре исчезли, как-то сами собой. Кожа к коже. Горячо. Миша вздрогнул, когда Андрей прошелся губами по его груди, животу, оставляя легкие укусы. Он задыхался, хватался за спину, за волосы, чувствовал, как все тело будто пульсирует. Ладони Андрея были везде. То нежные, то жадные. В какой-то момент они оба лежали на боку, переплетенные, их бедра прижимались, члены — между телами, все скользило и горело. Андрей стонал ему в ухо, шептал неразборчиво: — Миш… хорошо, так хорошо… еще, пожалуйста… И Миша не мог остановиться. Он касался, терся, целовал его шею, прижимался лбом к скуле, дыхание сбивалось, сердце стучало как сумасшедшее. Пальцы Андрея пробрались вниз, скользнули прям к члену. Миша вздрогнул, почти застонал, сжал руку на его бедре. Они двигались вместе, снова и снова, и в какой-то момент Андрей чуть отстранился, дыхание у него сбилось, лицо горело от жара. Он прижался лбом к Мишиному и тихо выдохнул: — Я хочу тебя. Внутри хочу. Миша отстранился на пару сантиметров, моргнул и уставился в Андрея, будто впервые его видит. — Ё-моё… подожди, — прошептал он, сбивчиво, — ты... типа, ну... прям... ты серьезно?.. Андрей кивнул. Медленно. И снова притянулся губами к его уху, почти ласково, почти нежно до боли: — Очень. Пожалуйста. Миша выдохнул резко. И тут же зажал себе рот ладонью. Черт. Черт. Черт. Конечно, он знал, как это работает. Теоретически. Видео смотрел, ну. Статьи читал (чисто а научных целях), один раз даже в каком-то сайте завис на сорок минут. Он знал, что куда, и даже в каком порядке. Но блин… это же одно дело — знать. А другое — сидеть, точнее, лежать, в полумраке, рядом с этим разгоряченным, взлохмаченным и страстным Андреем, и понимать, что все. Настоящее. Сейчас. Он сглотнул. — Ну ты ж понимаешь, да? — начал сбивчиво. — Я вообще впервые. Я ж ничего. Типа... ничего не знаю. Ни разу. Как бы... никуда. Ё-моё. Блин. Андрей хихикнул. Уткнулся лбом в его плечо. — Я тоже. — Затем приподнялся, глядя ему прямо в глаза. — Но я… хочу, Миш. Именно с тобой. Не боись, мы вместе. Все аккуратно. И с этими словами снова поцеловал. Нежно, медленно, с таким спокойствием, что Мишина паника чуть утихла, но не исчезла. Руки все еще дрожали. Желание — просто бешеное, но поверх него все еще сидел толстый пласт: "а вдруг я что-то не так?", "а вдруг ему больно будет?", "блядь, а где вообще… смазка, подушка, все что показывают там…" Он отстранился на секунду, чуть ли не вцепившись Андрею в плечо: — Подожди! А… а смазка? Это ж… типа… нужна же?.. — Нужна, — хмыкнул Андрей и тут же повернулся, дотягиваясь до своих джинсов, которые валялись где-то рядом. Сначала потянулся неудачно, чуть не грохнулся, поскользнулся на одеяле, ругнулся что-то нечленораздельное, а потом все-таки вытянул тюбик, зажатый в кармане. Миша уставился. — Ты че, с ней пришел?.. Андрей хмыкнул, глядя хитро, виновато и влюблено одновременно: — Купил утром. Ну так… на всякий случай.  И тут Миша осознал. Осознал насколько Андрей этого хотел. Что он заранее думал. Придумал. Подготовился. И в этом, черт побери, было что-то ужасно трогательное. И до тошноты возбуждающее. — Ох ты ж ё… — только и прошептал он, проведя ладонью по лицу. — Ты… ты пиздец какой… — Ахрененно предусмотрительный? — подмигнул Андрей. — Да, блин. Именно. Андрей снова прижался, обхватил его за шею, прошептал на ухо: — Ну давай… я очень хочу, Миш. Прям вот, не могу. — Ты еще раз так шепни, — прохрипел Миша, — я, клянусь, на преступление подпишусь. — Подписывайся. И с этими словами Андрей снова его поцеловал. Но теперь медленно, глубоко, будто обещая, что все будет хорошо. Миша сжал в руке тюбик, ощущая, как реальность колышется. Он дрожал. Но не от страха уже — от возбуждения. От ощущения, что сейчас доверяют ему. Целиком. Без остатка. — Только если что — ты говори, ладно? — прошептал он, все еще нерешительно. — Больно будет — сразу стоп, хорошо? Я просто, блин… переживаю. — Переживаешь — потому что ты хороший, — ответил Андрей, глядя с такой теплотой, что у Миши горло пересохло.  Миша выдавил немного смазки на пальцы, неловко, будто делал это не на Андрее, а перед камерой, и его вот-вот кто-то осудит. Он замер на секунду, разглядывая собственную руку.  Серьезно? Я правда это делаю? Потом перевел взгляд на Андрея — тот лежал, уткнувшись в подушку щекой, дышал часто и шумно, с приоткрытым ртом. На затылке волосы растрепанны, на плечах мурашки, и весь он выглядел как открытая книга, которой доверили самую интимную главу. — Скажешь, если что-то… ну… — пробормотал Миша, все еще не веря, что голос не предал дрожь. — Угу, — выдохнул Андрей, не открывая глаз. — Просто… не тяни, ладно? Я уже не могу, Миш. Миша сглотнул. Он коснулся заднего прохода. Осторожно ввел один палец. Пробно. Андрей вздрогнул, будто током прошибло. Губы его разомкнулись, и Миша услышал тихий, выдохнутый стон. Каждое движение пальцев не просто механика, а будто какая-то новая степень доверия. Андрей чуть выгибался, дышал громко, губы его были прикушены. И каждый вдох, каждый шорох, каждый вздох давал Мише понять: это хорошо. это правильно. это — он и я. мы. Он почувствовал, как тело Андрея расслабляется. Как в нем больше нет напряжения. — Миш… — прошептал Андрей, повернув к нему лицо, глаза влажные, губы пьяно трепещут. — Ну давай уже…Я не могу. Я хочу тебя, ну пожалуйста… Ну Миш.. Эти слова вырвали из Миши остатки сомнений. Он отступил на секунду, чтобы поцеловать его. Долго. Со всей нежностью, что накопилась в груди. И только потом, затаив дыхание, медленно, аккуратно вошел. Миша чувствовал все. Как тело принимает его. Как сжимаются мышцы, как Андрей чуть всхлипывает. Он остановился, вжавшись лбом в его шею. — Все… все нормально? — прошептал он. — Да… да… Миш, двигайся, прошу. Потихоньку… Он кивнул, будто Андрей видел. И начал — медленно, сдержанно. Как будто все тело его стало одним чувством. Он не хотел спешить, старался быть настолько нежным, насколько это было возможно. Каждое движение отдавалось в позвоночнике, в грудной клетке, в самой середине живота. — Ты… блядь… такой… — Миша не знал даже, что сказать. Потому что слов не хватало. Андрей тихо стонал, тянулся к нему, бедрами подталкивая навстречу, чуть выгибался. Миша чувствовал, как он мягко подстраивается, как напряжение уходит, и тогда позволял себе чуть больше — глубже, чуть быстрее. Но все еще бережно. Не разорвать. Не причинить боли. Андрей впился в его губы, почти сдавленно. Сжал рукой свой член, всего пару движений, резкий выдох, с дрожью и он кончил. Без предупреждения, как будто волна накрыла. Губы задрожали, пальцы впились в спину, дыхание сбилось. Миша замер. — Все в порядке? — Да… ахуенно, Миш… двигайся, не останавливайся… Он продолжил, но теперь уже сам был на пределе. Все внутри напряглось —дрожь в ногах, огонь в груди. Несколько движений. Он ускорился, но не сильно — боялся, что если потеряет ритм, все развалится. Андрей развалится. А потом все. Словно сердце выстрелило изнутри. Он откинул голову назад, выдохнул хрипло и прижался к Андрею. Они оба тяжело дышали, вцепившись друг в друга. И было так… хорошо. Так, что не верилось, что возможно вот так — с кем-то. Не грубо. Не вслепую. А как будто весь мир остановился — только ты, он, и ваше общее "сейчас". Андрей что-то шептал несвязное — вроде "люблю", "ахуеть", "ты", "никогда", "еще". Миша только кивал. Не потому что не хотел говорить, а потому что все уже было сказано — телом. И если это было впервые — то, черт возьми, по-настоящему.