Не строй по мне аккорды

Понедельник встретил Мишу мерзко. Вообще, понедельники всегда были паскудными днями, но этот конкретный как будто решил взять приз. Как будто знал, что возвращаться в школу после осенних каникул — это уже пытка, и специально добавил сверху: серое небо, мелкую морось, ветер с ледяными пальцами, который лез под куртку, и ощущение, что ты не спал двое суток подряд. Кеды скользили по мокрому асфальту, лужи ждали по краям тротуаров, чтобы исподтишка окатить грязью, а за углом у школы уже толпилась эта их вечная банда курильщиков, подбрасывающих окурки в лужи и друг в друга. Миша шёл, как будто тащил за собой бетонный блок. Рюкзак давил на плечи, спина ломила, настроение было на нуле, даже ниже. И не потому, что каникулы кончились. А потому что все это говно не закончилось нормально. Не развязалось. Не объяснилось. Осталось висеть, как дохлая мышь в вентиляции — воняет, но не видно, откуда. В голове так и весел разговор. Тупая ссора в подворотне, если её можно так назвать. Поездка. Глупость. Молчание. Как на допросе сам себе вопросы задавал: «А зачем ты это сказал?» «А нахуя ты полез вообще?» «А может, Илья и правда не при чем?» Перекручивал и злился ещё больше. Потому что ответа всё равно не было. И что самое стрёмное — так это то, что Миша сам не знал, чего хочет. То ли подойти, сказать: «Ну ты это… прости, я был не прав». То ли развернуться и послать всё нахер, забыть. Типа гордо. Типа по-взрослому. Но вот беда... если бы Андрей хотел, он бы хоть что-то сказал. Хоть сообщение бы написал. Хоть что-то сделал. Правильно же? А так — тишина. Мёртвая, сухая, как песок в горле. И тут — как по сценарию какого-то дешёвого сериала — он появляется. Андрей. И, конечно, не один. Илья рядом. Идут по той же улице, только с другой стороны. Болтают. Ржут. Андрей кивает, что-то говорит, плечо его касается Ильи. У обоих — расслабленные рожи. Миша застыл на секунду, будто в живот ударили. Ага. Значит, я тут с ума схожу, сам себе мозги выворачиваю, а ты — нормально, да? Все у тебя весело. Не надорвался. Он резко отвёл глаза и пошёл мимо. Не обернулся. Даже не взглянул. Плечи подобрались, шаг ускорился. Как будто в броню оделся. Лицо каменное. Внутри всё жгло. Ну и иди ты нахуй тогда, Андрей. Школа была как школа. Серые коридоры. Липкий воздух, запах мокрых курток, старого пола, перемешанного с сыростью. Сквозняки тянули из окон, но всё равно было душно, как в запертой кладовке. Где-то хлопала дверь, кто-то гнал по лестнице с криками, звонки трещали то раньше, то позже — будто все окончательно потеряло счёт. Миша поднялся на второй этаж, привычно держась ближе к стене. Состояние нестояние. Усталость — не физическая, а какая-то кислая, осевшая в груди — ползла внутрь. Он свернул к привычному окну. Возле подоконника стояли Шурики. Поручик вытянулся в спину, одной рукой опёрся о батарею, второй листал что-то в телефоне. Лицо ровное, поджатые губы, наушник в одном ухе. Балунов, наоборот, двигался. То руками размахнёт, то кивнёт, то чуть подскочит на месте — явно что-то рассказывал живо, с огоньком. Даже на расстоянии слышно было: у него хорошее настроение. И от этого почему-то становилось легче. Хотелось просто подойти. Просто стать рядом. Сказать что-то тупое. Посмеяться. Хотелось, чтобы хоть что-то было простым. Миша сделал пару шагов. И в этот момент Балунов, который только что активно крутился, вдруг резко замер, опустил руки и медленно, демонстративно повернулся к окну. Спиной к Мише. Как будто там, за стеклом, сейчас не серое небо и лужи, а салюты и парад. Миша остановился. На секунду. Не понял. Показалось? Он шагнул ближе. — Здарова, парни, — сказал, как всегда. Поручик оторвал взгляд от телефона. На секунду. Поднял брови, кивнул с улыбкой. И сразу снова в экран. Балунов — ни звука. Стоит. Смотрит в окно. Ни головы не повернул, даже ухом не пошевелил. Миша сжал губы. — Шур, ты чего?.. — тише, почти шепотом. Балунов не ответил. Совсем не ответил. Стоял, как вкопанный. Миша перевёл взгляд на Щиголева. Тот стоял, покачиваясь с пятки на носок, будто ни при чём. Миша слегка ткнул его в бок. Почти ласково. — Сань, а чё это с ним? — полушутя, но с подкладкой тревоги. Тот только пожал плечами. Тогда Балунов заговорил первым, не поворачиваясь, сдержанно: — Сань, передай ему, что я с ним не разговариваю. — Миш, он с тобой не разговаривает, — послушно передал Поручик и стал наблюдать за разворачивающейся сценой. Миша моргнул. — Да я, блядь, слышу, — выдохнул, — а чё случилось-то?.. — Сань, передай ему, что если он создал группу по приколу и потом сдулся, то он козёл. — Миш, ты козёл. — Да ё-маё… — Миша провёл ладонью по лицу, прикрыл глаза. Ощутил, как в груди поднимается тяжесть. Даже не от того, что обидел, а оттого, что все опять пошло не так. — Блин, скажи ему, что я не специально, честно. Срочное дело было. Я не хотел. — Шур, он пиздит, — все так же отстранённо сообщил Поручик. — Да блин, ты бы хоть раз на моей стороне был! — Миша пнул в плечо Поручика, шагнул вперёд, голос сорвался. — Передай, что я не подведу больше. Ну честно, зуб даю. Молчание. И вдруг — еле заметно — плечи Балунова дрогнули. Он развернулся медленно, лицо все ещё серьёзное. Но губы чуть поджаты, будто пытается сдержать лыбу. — Передай ему, что у него так зубов не останется... — Так! — вдруг громко, отрывисто выдал Поручик, отрываясь от стены. — Я вам не сова! Все замерли. Буквально на секунду. Балунов моргнул. Миша тоже. И через пару секунд, как по команде — оба заржали. Так, как смеются в автобусе, когда уже нельзя — тихо, в плечо, закрыв рот рукой. — Нет, а чё вы ржете? — Вскинул руки Поручик. — Детский сад развели! Передай это, передай то… — Да ну какая ты сова, — утирая слезу, хихикнул Балунов. — Максимум голубь. — Сбитый, — добавил Миша и всхлипнул от хохота. Саня скрестил руки на груди и выдал самое суровое лицо, какое мог, но уголок рта все равно предательски дёрнулся. — О, спелись уже, ублюдки. — И сам, не выдержав, прыснул в кулак. Так они и стояли — трое здоровых лбов, сгибаясь от идиотского смеха в полупустом коридоре. Ни с того ни с сего, просто потому что было неловко, по-детски, но живое. Настоящее. Смех понемногу стих. Они посопели, передёрнули плечами, выпрямились. Миша наконец выдохнул, посмотрел на Балунова. — Шур… серьёзно. Прости. Я знаю, так нельзя. Я обещал — значит надо было быть. Ну я… не прав. Балунов взглянул на него — не злобно, уже спокойно. — Да ладно, Миш… Просто ты нас втянул, а потом как будто тебе самому и не надо. — Надо. Надо, правда. Я просто, ну… — он замялся, почесал затылок. — Дурак, короче. — Ну, раз дурак — тогда проехали, — хмыкнул Балунов и хлопнул его по плечу. Поручик хрюкнул, снова заглянул в телефон: — Слушайте, идиоты, если мы не уйдём сейчас, нас завуч погонит. — Сова передаёт: пора на урок, — буркнул Миша. И они, подталкивая друг друга, побежали по коридору, всё также смеясь, как дураки.

***

Неделя текла вязко. Миша репетировал каждый день. Упёрто, даже слишком. Да и честно говоря, музыка действительно помогала. Помогала не думать. Не чувствовать. Не задавать себе вопросов. И главное — помогала игнорировать Андрея. Хотя... кого он обманывает? Как его можно игнорировать? Наоборот — Миша видел его слишком отчётливо. Будто раньше смотрел на него в тумане, а теперь надел очки и все прорезалось: мимика, движения, выражение глаз. Казалось бы — Андрей как Андрей. Шутит, хлопает по спинам, задирается. Но не тот. Это была оболочка. Пустая. Не Андрей. Не тот Андрей. Тень. И ещё были руки. Эти его руки, вечно в ранах, в тонких трещинах, в заусенцах. С каждым днём все хуже. Сначала Миша просто замечал. Потом начал зацикливаться. Ловил взглядом, отворачивался, потом опять смотрел. Это была какая-то рефлекторная привычка — искать взглядом его пальцы. Как он держит ручку. Как теребит край парты. Как, наверное, ему больно. А главное — никто не реагировал. Вообще. Подумаешь, ученик с побитыми руками. Вообще до пизды. Никто не спрашивал. Никто не всматривался. Только Миша. И то, сам себе приказывал: Не лезь. Это не твоё. Все, точка. И все же... Каждый день он хотел подойти. Потрогать. Обнять. Сказать: Я тут. Ты тоже, кажется, тут. Давай, будем вместе тут?.. Так и шло: репетиция — мысли, репетиция — мысли. Кругами. По кругу. До того самого дня. Наступила долгожданная пятница. После столовки должна была быть алгебра. Алгебру у них вела Инна Сергеевна — маленькая, злая, с глазами как две точки на радаре. Короче к ней лучше не опаздывать. Вообще. Но Мише, как назло, приспичило. Прямо вот здесь и сейчас, за три минуты до урока. Шурики только фыркнули: — Ну давай, герой. Удачи тебе. — Ага, поссы за всех. И пошли в класс. А Миша пожал плечами. Делов-то — на минуту. Он успеет. Быстро поднялся на третий этаж, свернул в крыло, где тускло и пахнет порошком, ткнул плечом дверь туалета. Прохладно, сыро. Он уже собрался войти в кабинку и вдруг замер. Возле умывальника, на полу, сидел Князев. Прямо на кафеле. Сидел, наклонившись над рюкзаком, и лихорадочно в нём копался. Миша постоял секунду и прошёл мимо, не подал виду, зашёл в кабинку. Он так-то сюда по делу шёл. Когда вышел — Андрей все ещё был там, но теперь его вещи валялись на полу вперемешку с тетрадками, ручками, какими-то бумажками и фантиками. Рюкзак был вывернут наизнанку. Андрей двигался суетливо, будто собирал пазл из воздуха, как будто что-то потерял и с каждой минутой понимал, что не найдёт. Миша остановился. Посмотрел. Сначала хотел выйти, но ноги не послушались. Что-то в нём не дало. — Ты потерял что-то? — спросил он, спокойно, почти не задумываясь. Андрей резко поднял голову, будто вынырнул из-под воды. Глаза — растерянные, испуганные. Он на секунду задержал взгляд на Мише, но словно не узнал, смотрел сквозь, мимо. — Я… да. Мыло. Мыло потерял, — сказал быстро и снова уткнулся в свои вещи. Миша моргнул. Что за бред? На раковине, в метре от него, стояло обычное школьное мыло. Дешёвое, но работающее. — Да возьми это. Какая разница? — Мне надо… моё, — пробормотал Андрей. Губы дрожали. Голос почти не звучал. — Оно должно быть… оно здесь было… И снова руки, как у безумного: выдвигал вещи, тряс тетрадки, заглядывал в пустые карманы. В голове у Миши начало что-то зудеть. Это была не просто потеря. Не просто мыло. Что-то не так. Очень не так. Он подошёл ближе. Опустился на корточки рядом. Все внутри сопротивлялось: не лезь, не вмешивайся, уйди. Но он не мог. Протянул руку, чуть дотронулся до пальцев Андрея. Легко, будто спрашивая разрешения. — Эй. Ты в порядке? — Не трогай… — выдохнул тот сипло, почти шепотом. — Я… грязный. Не трогай меня... Миша отпрянул. Что? Он опустил взгляд. Руки у Андрея — абсолютно чистые. Даже слишком. Ни пыли, ни грязи, ничего, кроме ссадин. — Ты чё, Князев? — пробормотал он, искренне не понимая. — В смысле грязный?.. Но Андрей будто не слышал. Или слышал, но ушёл куда-то в себя. Он застыл. Руки повисли в воздухе, пальцы дрожат. Он смотрит в одну точку — пустую, какую-то далёкую. Дышать начал… странно. Как будто вот-вот задохнётся. Миша даже не сразу понял, что не так. Просто вдруг стало страшно. Не за себя — за него. За то, как он сидит перед ним, маленький, сбившийся, весь какой-то… прозрачный, как будто теряет плотность. — Эй… — Миша придвинулся. — Ты чего?.. Всё нормально же?.. Андрей? Андрей продолжал дышать так, будто кто-то вырубил в нём тормоза. Часто, шумно. Щёки бледные. Под глазами серые круги. Он даже не моргал. Слёзы пошли внезапно, без звука. Просто потекли. Как будто тело само сдалось. Миша почувствовал, как его самого передёрнуло. — Блин… — выдохнул он. — Ё-маё… ты чё… ты чё, Андрюх, эй… Он не знал, что говорить. Голос дрожал. Протянул руки — схватил Андрея за лицо, ладонями обхватил щеки. Кожа холодная, влажная, как у больного после бреда. — Слышь, смотри на меня… Ё-маё, смотри! — он чуть встряхнул его, не сильно. — Ты чё? Все нормально, ты здесь, понял? Миша прижался лбом к его лбу — зачем, сам не понял. Просто чтобы стать ближе. Чтобы хоть как-то его зацепить. — Эй. Смотри на меня. Вдох… давай. Раз… два… выдох. Ну же… вдох… со мной, слышишь? Губы Андрея задрожали. Он что-то выдохнул, тихо, невнятно — может, имя Миши, может, просто стон. Тело трясло. Он сглотнул, и вдруг — резкий всхлип. И ещё один. Слёзы потекли сильнее, захлёбываясь. Казалось, что Андрей сейчас разваливается у него в руках. — Все, тише-тише, я тут, — Миша прижал его к себе, руками обнял за голову, за плечи. — Ты не один. Я с тобой. Все пройдёт, слышишь?.. Он гладил Андрея по затылку, по спине. Вытер щёки — пальцами, бережно, с какой-то детской нежностью. Потом поднял одну из его рук, сжал. А потом, не думая, как-то машинально, преподнес ко рту и поцеловал костяшки. Просто чтобы он знал, что он живой. Что важен. — Дыши… со мной… Я рядом. Никуда не ухожу. Миша смотрел, как постепенно, еле-еле, дыхание становится ровнее. Не сразу, не до конца, но уже не рвётся так судорожно. Грудная клетка вздрагивает, но чуть спокойнее. Глаза фокусируются. На нём. — Вот. Вот так… Дюш, ты молодец, — пробормотал Миша почти не слышно. Он не знал, что за фигня сейчас случилась. Но знал — всё, что он сейчас может делать, — это быть. И он был.