Не строй по мне аккорды

На улице холод собачий. Ноябрь, блядь. Ветер прямо в лицо, куртка застёгнута до подбородка, капюшон натянут по самые уши, руки в карманах, а все равно знобит. Миша пинает крошечные камешки на тротуаре, идет к гаражу, где, может быть, хоть сегодня репетиция не сорвется. Музыка в наушниках больше для фона — особо не слушает, просто чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. А мысли все там. В том автобусе. В том вечере. Как Андрей тогда проснулся, потянулся, поморгал как будто сонный кот, зевнул даже, а потом потянулся за телефоном. И вот с этого все началось. С этого телефона. Как только экран загорелся, у Андрея будто выключили что-то внутри. Взгляд стал острым, сухим. Улыбка стёрлась в секунду. Лицо нахмурилось, губы закусил так, что аж щека напряглась. Сообщения сыпались одно за другим. Миша не видел экрана, но ему и не надо было. Он и так знал. Андрей поглядывал украдкой. Мол, заметил или не заметил? Успел или не успел? А Миша делал вид, что смотрит в окно. Что его это вообще не касается. Хотя все нутро тогда сжалось в комок, потому что касалось. Ещё как, блядь. Он ждал, сам не знал чего. Хотел, чтобы Андрей сказал. Чтобы признался. Чтобы выдохнул хоть что-то честное. Хоть бы пожаловался, хоть бы нахуй послал этого Илью вслух, раз и навсегда. Хотел, чтобы не было между ними этой липкой тишины. Но Андрей просто продолжал втыкать в экран. Периодически блокировал, потом снова включал. Миша почти физически чувствовал это напряжение рядом. Оно висело между ними, как натянутая проволока. Если тронешь — ударит током. Поэтому не трогал. Смотрел в окно, считал остановки, пытался притвориться, что ему все равно. Так и доехали в этом мерзком молчании. Автобус резко дёрнул на повороте, Андрей чуть не уронил телефон, едва успел поймать. И снова этот быстрый взгляд на Мишу. Не поймёшь — злой или растерянный. Когда вышли, Миша всё-таки не выдержал. — Ты это… нормально вообще? — спросил тихо. Андрей усмехнулся, как умеет. Нахально. Уверенно. Так, что хочется дать в морду. — Че ты, лучше всех. Ага, видно. Прям заебись у тебя все, конечно. — Ну давай тогда, пока. — Пока. И все. Как будто ничего не было. Как будто не ехали вместе в этом автобусе, не дышали одним кислородом, не смотрели друг на друга так, что сердце ходуном билось, не целовались, как в последний раз. Будто опять чужие. Два дня после этого — ни сообщений. Ни-че-го. Миша тоже не писал, потому что ну че, навязываться? Скинул мем чисто из вредности. Типа: вот тебе, держи, вдруг улыбнёшься. А тот сука даже «аахахах» не написал, просто сраную реакцию прилепил. Вот и что теперь? Может, Илья его там запугал, может, опять закатил какой-то скандал. Может, реально бьёт его? Миша идёт по улице и сам не знает, нахера вообще идёт. Но куда-то же надо. Репетиция хотя бы не задаст вопросов, типа «а ты ему кто, Миш?».  

***

  На репточке, как всегда, пахло деревяшкой, старым железом, сигаретами и чем-то ещё неуловимо-бытовым, вроде затхлого картона. Знакомо, уютно даже. Ну, как уютно. Просто привычно. Миша стянул куртку, сказал это ленивое «привет», кивнул всем по очереди, будто отмечался перед кем-то. Поручик уже сидел за барабанами, Балунов ковырял басуху, а Яша возился со своей гитарой в углу. Кстати, о Яше. Этот тип уже почти неделю как был с ними в группе. Вот так просто взял и влился. Никакой мистики, чистая проза жизни. После той вечеринки, когда Балу, будучи в режиме «почти в ноль, но ещё могу ходить», обнимался с Яшей, никто даже не додумался взять у гитариста номер телефона. Или там хотя бы в вк добавиться? Ха-ха. Это же Балу, с него взятки гладки. Проснулся — ни имени, ни фамилии, только воспоминание: «Нормально играет». Все, исчез парень, растворился в пространстве. Но Шурик, как человек упёртый, не оставил дело на самотёк. Через друзей друзей, через сторисы и общий круг общения все же нашёлся их Яша. Даже как-то удивительно быстро. Перед самыми каникулами списались, замутили пробную репу. Отыграл парень уверенно, без понтов, без глупых вопросов. Вписался так, будто всегда был с ними. Тихий, спокойный, слегка отстранённый, но не заносчивый. Играет ровно, не тупит. Уже победа. Сегодня, казалось бы, все шло как надо. Собрались, как положено. Начинают. Пробуют новый кусок. Миша показывает мелодию. На словах все нормально, на практике… как по льду босиком. Балу подключается. Поручик врывается уверенно, держит ритм. Яша встраивается аккуратно, не лезет наперёд. Все по красоте. А вот Миша сбивается. То палец не туда, то вообще по нотам мажет. Сам слышит, как хреново идёт. Снова стоп. Переглядываются. Снова по новой. И так раза три. — Миха, ёб твою… — Балу уже без злобы, но с нарастающим удивлением. — У тебя там что? Пальцы впервые гитару увидели? Миша кривится. — Да нормально, щас, щас, войду в струю. Самому смешно от этой фразы. В какую нахуй струю он сейчас войдёт, если в голове не гитара, а Князев с его странным взглядом. Он пытается сосредоточиться. Начинают снова. Держится. Почти держится. Уже вроде лучше, уже вроде качает, уже вроде они в одном ритме… Уведомление. Экран мигнул. Князев: "Можем увидеться?" Все. Как будто кто-то резким движением выдрал вилку из розетки. Музыка остановилась внутри. Миша дернулся, сбился, остановился. Балу тут же срывается с басухи: — Да твою ж мать, Миш, ну серьёзно? Опять? Миша уже не слышит. Хватает телефон, вчитался в сообщение, пальцы сразу печатают: "Где?" Даже не думает. Даже не делает паузы. Плевать на гордость. Гордыня тут давно посралась с инстинктом. Снимает гитару резко. Шумно. Шнур дёрнулся из комбика с хлопком. Хватается за куртку. — Бля, мне идти надо. — Ты серьёзно? — Балу аж привстал. — Мы че тут делаем, по-твоему? У нас конкурс. У нас вообще нихуя готового нет. Яша только толком влился. Миха! — Потом… потом, без меня, сыграйте. — Слова сбивчивые, как мысли. — Ё-маё… блин… ну щас, мне надо... понимаешь, да? Пытается объясниться, но сам слышит, как жалко это звучит. Но уходит. Все равно уходит. — Ты пиздец, Миш. — Балу уже вполголоса, почти устав. А Миша уже в дверях. Сквозняк, улица, лужи, слякоть, шум машин. Холодный воздух обжигает лицо. И внутри гложет мысль: Неправильно это. Музыка важнее. Группа важнее. Парни блин ждали. Я бы так не поступил. Никогда. Но поступил. Потому что стоит Князеву написать —  и он уже идёт. Бежит, на мокрый асфальт, в лужи, в эту чёртову осень. Как собака. Как идиот. И все равно бежит. Потому что надеется, что это важная встреча. Что может, наконец, Андрей вырвался. Может, эти два дня молчал, потому что готов все рассказать. Может, там, за этой встречей, что-то, что изменит все. А может просто потому что скучал. По нему. По Андрею. Очень скучал. Банально. По-дурацки. Плевать. Он уже идёт. Телефон мигнул снова. Название кафешки. Дурацкое. Миша свернул за угол. Пошёл быстрее. Потому что вдруг опоздает. Потому что вдруг, если не сейчас, то уже никогда.

***

Кафешка встретила тёплым светлом, запахом кофе, корицей и каким-то приторным счастьем для нормальных людей. В углу кто-то громко ржал, официантки скакали туда-сюда с подносами. Андрей уже сидел у окна, как всегда в этой своей позе: спина прямая, руки на столе, пальцы сцеплены. — О, прибежал, — усмехнулся. Легко так, будто не он два дня в гробовом молчании сидел. — Че будешь? Миша пожал плечами. Ему как-то, мягко говоря, похуй, что тут в меню. Он не пить пришёл. — Да ниче не надо. Андрей вскинул бровь, с этим своим видом «опять ты сложный». — Ну ты чего, глянь сколько тут всего. Давай, выбирай. Когда подошла официантка, Андрей буднично заказал себе этот свой раф с карамельным сиропом, как будто это его работа — сладости пить. Миша на неё уставился, как на экзаменатора по высшей математике. — И вам? Миша тупил. Секунду. Две. Потом ткнул подбородком на Андрея: — Да... и мне... ну как у него. Андрей усмехнулся шире. Словно слышал в его голосе: «Да отстаньте вы от меня со своим меню». — Ну всё, вот ты и стал кофейным человеком. Сидели напротив друг друга. Между ними этот маленький столик, как барьер. На столике — блестящая ложка, пустая салфетница, какой-то оборванный чек. Андрей крутит ту ложку пальцами, как привычный ритуал. Молчат. Пьют. Сладкий кофе, липкий сироп, пенка на губах. Миша смотрит. На руки. Снова в ссадинах, мелкие трещины на суставах, ранки. Свежие. Словно с утра кто-то опять приложил его пальцами о что-то колючее. Внутри все сжимается в комок. Опять. Опять, блядь, опять. Почему ты не скажешь? Почему не делишься? Почему вообще мы тут сидим и делаем вид, что все норм? Потому что не норм. Потому что видно же. — Ну че, готов к школе? — вдруг спрашивает Андрей. Миша чуть не поперхнулся. Ебануться, вопрос уровня «как погодка». Настолько нам не о чем? Настолько? — Ага, пиздец как, — выдал иронично. Андрей хмыкнул. Взгляд скользит по людям, по окну. Ни хрена не смотрит на Мишу толком. Миша быстро допивает эту хрень с сиропом. — Пойдём. Че-то тут шумно. Он не любит такие места. Никогда не любил. А сейчас вдвойне тошно. Люди смеются, кто-то громко обсуждает сериальчики, музыка играет с тупой этой колонкой над башкой. А он сидит и смотрит на Андрея, у которого, сука, опять руки сбиты в кровь, и который опять играет в «у меня всё заебись». А внутри свербит: ну скажи, ну хоть слово, ну хоть намёк, ну почему ты всегда от всего уворачиваешься, как скользкий угорь. Андрей кивает, поднимается первым. Легко, будто ничего не было. А Миша следом. Потому что, как бы ни бесило, как бы ни тревожило, всё равно хочется идти за ним. Всё равно хочется рядом. На улице сыро. Воздух вязкий, с привкусом мокрого асфальта, сигаретного дыма и тоски. Все как надо, чтобы добить настроение. Шли молча. Андрей в карманах, плечи чуть опущены, вроде расслабленный, вроде в потоке, а на деле будто весь сжат внутри. Миша шел рядом, чуть сзади. Глаза его бегали, искали, как будто сейчас в трещине асфальта найдется ответ на все вопросы. В груди муторно. Все не то. Все не так. Они свернули куда-то, просто шли по городу, без цели, как будто пытаясь догулять остатки неловкости. Андрей вдруг остановился у какой-то подворотни, оглянулся на Мишу. Улыбнулся опять этой своей полу-ухмылкой. Чуть приблизился.   — Ну че ты, блин… — сказал тихо, как будто извиняясь заранее. И потянулся к нему. Легко, несмело сначала. Пальцами коснулся шеи, щёки, словно прощупывая границы. Миша не оттолкнул. Он ответил. Сначала машинально. Потом… сам не понял зачем. Потому что хотелось. Потому что соскучился. Очень. Потому что вот он — рядом, живой, знакомый, этот запах, эти пальцы холодные, губы чуть сухие. Ответил, да. Но внутри… Внутри как будто перекосило. Ну не так это должно быть. Не сейчас. Не с этим его фальшивым спокойствием. Миша отстранился резко. Сделал шаг назад, как от ожога. Глянул в лицо. — Че не так? — спросил Андрей, удивленно приподнимая бровь. — Ты блин… колючий как ёж сегодня. Не хотел идти — не шёл бы. Голос вроде спокойный, но глаза прищурены. Уже начинается эта его защитная позиция. Миша выдохнул. Схватил его за запястья. — Что у тебя, блядь, с руками? Андрей дёрнулся. Мгновенно. Рефлекторно. Хотел вырваться, спрятать, засунуть обратно в карман, подальше, подальше от чужих взглядов, даже от его. — Да че ты, блин, фигня. Забей. — Улыбнулся, как дурак. — Споткнулся. Об асфальт, об жизнь, неважно. Отводит взгляд. Глаза в сторону. На кирпичи, на гвозди в стене, на голубя с ободранным хвостом. Только не на Мишу. Но Миша не отпускает. — Андрюх… Ну ё-маё… — он даже чуть усмехнулся. Невесело, вымученно. — Я же вижу. Ну не дурак. Видно же, что какая-то хуйня. Скажи мне просто. По-человечески. Мне тяжело гадать тут, понимаешь, да? Он сглотнул. — Ты мне скажи, я пойму. Андрей чуть замирает. Секунду всего. Как будто этот вопрос достаёт куда-то глубже, куда он сам боится смотреть. Щека дёрнулась. Но потом все та же натянутая усмешка, лёгкая, оборонительная, как щит из фольги. — Че ты… я споткнулся, говорю же. Ты тут уже панику нагоняешь. Ну ты даёшь. Он почти смеётся, будто Миша идиот. Будто ничего страшного. И вот это злит. Злит, что Андрей сейчас делает из него дурака. — Не пизди мне, — Миша выдохнул резко. Внутри срывается что-то новое, натянутое, злое от обиды. — Это он? — Кто он? — Андрей дрогнул. — Илья. Это он? — С чего ты взял? — Андрей дернулся так, будто его ударили этим именем. Пауза висела тяжёлая. Андрей понял. Догнал. Лицо стало другим. Не удивлённым даже, а... опустошённым. — Ты… читал, да? Сообщения? — Тихо, как будто стыдно. — Читал. Это он. — Не он. — Андрей сказал так быстро. Резко. Словно заранее подготовленный ответ отрепетировал. Миша замер. Моргнул медленно. — Ты издеваешься? — Он уже еле держится. Не орёт. Пока что. Просто не верит. — Ты его защищаешь? Андрей опустил голову, вздохнул сквозь зубы. — Он ничего не сделал. Сказал же. Миша засмеялся. Горько, нервно. — Ты себя слышишь? Чё ты пиздишь мне? — Отпусти, блядь! — Андрей дергает руками, пытается вырваться. — Ты ничего не знаешь! Че ты вообще лезешь?! Кто тебя блядь просит? Это не твоё дело! Молчание. Миша будто оступился. Сбилось дыхание. Смотрит на него. В упор. — Нахуя тогда всё это? Скажи. Эти встречи, эти взгляды, эти поцелуи. Ты меня зачем трогаешь, Князев? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Че ты от меня хочешь? Он взрывается, срывается, но уже поздно держать. Уже несёт. — У тебя есть он, этот, блядь, охуенный Илья, который тебя прессует, а ты его защищаешь. Ты его любишь, да? Ну и иди к нему! Че ты меня целуешь, че ты мне пишешь?! Андрей поднял на него взгляд. Первый раз за весь этот разговор. Глаза растерянные, пустые почти. Губы дрожат, дышит шумно, будто бегом добежал до этой стены. — Я… я не знаю. Это звучит, как приговор. Как будто извинение, но без слов. Как будто он сам впервые это понял. Он не знает. Он вообще ничего не знает. Миша смотрит на него. Смотрит, как он стоит, мелкий, забитый, будто потерянный пацан под этой тупой стеной. И все равно злится. — Я устал, Андрей. Я не буду вот так. Катись к чёрту. Он дёрнулся, развернулся. Андрей будто хотел было остановить, дёрнулся сам, но руки не поднялись. Слова не нашлись. Только зубы сжал. Стоял. Тихо. Тускло. Миша ушёл быстро, резко, будто сбрасывал с плеч этот липкий ком боли и вины. Шаги отдавались в подворотне громче, чем хотелось. Как гвозди по асфальту. Как будто подчеркивали: все, конец, назад не обернётся. Хотя хотелось. На полсекунды всего хотелось. Остановиться, обернуться, подойти обратно, сказать тише, мягче, спросить, обнять. Но он продолжал упрямо идти дальше, привычно ссутулив плечи, вжав голову в ворот, как от дождя. А внутри уже начинало грызть. Что перегнул. Что нельзя было давить. Что это не так работает. Что человек итак в дерьме, а он сверху сапогом. Но и как иначе? А с ним можно, да? Сейчас поцелую, завтра забуду. Сейчас трону, завтра скажу «иди нахуй, ты мне никто». От этого становилось ещё хуже. Не освобождало, не облегчало, не делало сильнее. Только ещё тяжелее внутри. Как будто изнутри кто-то кулаком нажал в грудь и держит. Потому что обидно. Потому что больно. Потому что к чёрту он его послал, а легче ни на грамм не стало.