Не строй по мне аккорды

К автобусу Миша шёл чуть аккуратнее, чем обычно, но сам по себе факт, что он шёл, уже был достижением. Под ботинком поскрипывал гравий, в воздухе пахло холодной хвоей, и хромота, хоть и оставалась, уже не казалась наказанием — скорее напоминанием о теле, которое снова слушается. Рядом, как тень, плёлся Андрей и бурчал: — Ну вот зачем ты попёрся, а? Последний день, неужели тяжело просто ещё немного полежать? — Вот именно, что последний. Не хочу просидеть его, как овощ. — Ну и что? День как день. А у тебя, между прочим, все еще растяжение. Миша усмехнулся, но ничего не ответил. Просто продолжал идти, опираясь на ручку рюкзака. Нога почти не ныла, только слегка тянула при спуске с лестницы. Возможно, сработали компрессы. А может… просто все внутри стало легче. Все вчерашнее — разговоры, тишина в комнате, и тот поцелуй — все это лежало под кожей. Он не прокручивал это в голове, не фантазировал, не строил планов. Просто… было хорошо. Настолько, что даже тело как будто перестало сопротивляться. Даже местная медсестра, осмотрев его мельком, кивнула лениво: — Ничего страшного. Не дёргайся только, и без экстрима. Иди.   На выходе с медпункта уже ждал Андрей. Уперевшись спиной в перила, закинув рюкзак на оба плеча, с вечно недовольным видом. — Сказали можно? — Сказали «не отвалится». — Надо было уточнить, от чего. От холода, от нагрузки или от дурости. — Я голосую за третий вариант. — Я тебя в озеро уроню. Но когда Миша чуть оступился на гравии, Андрей рефлекторно подставил руку. Схватил за плечо — не грубо, а резко. Миша даже не успел среагировать, как его удержали, проверили взглядом с ног до головы и хмуро сказали: — Нормально? — Отлично, — выдохнул Миша. Он и правда чувствовал себя отлично. Как будто в нём дремала какая-то тихая уверенность. Что все на своём месте. Что утро настоящее. Что Андрей — вот. Они подошли к автобусу. У дверей уже толпились Шурики, спорили о чём-то, пихались, смеялись. — О, больной воскрес! — воскликнул Балу, — Смотрите-ка, Мишка живой! — Я знал, что он симулирует, — сказал Поручик, — это все ради внимания медсестры. — Или Князева, — заметил Балу с ехидной улыбкой. Андрей молча показал им средний палец, прямым, уверенным жестом, как будто заранее рассчитывал на эту шутку. Шурики тут же притихли, глядя на него с понятным выражением: ага… понятно, все настолько серьёзно. Но никто не встревал. Все — свои, все — поняли. На озеро добрались к обеду, место оказалось гораздо красивее, чем Миша ожидал: чистое, тёмное зеркало воды, молчаливое, гладкое, с лесом по краям. Над поверхностью висел лёгкий туман, но солнце уже начало его подтаивать. Миша на секунду прикрыл глаза, вдохнул глубже и выдохнул с удовольствием. — Ну что, красота? — услышал он сбоку голос Андрея. — Угу, — кивнул Миша. — Прямо как в фильме. Или в книжке. — Или в книжке, — повторил Андрей с улыбкой. Он уже сбегал к воде, потрогал, обжёгся ледяной поверхностью и теперь стоял рядом, размахивая руками. — Сейчас будешь слушать легенду про водяного, — объявил он, устраиваясь у Миши под локтем. — Неофициальную. Миша хмыкнул, сунул руки в карманы. — А водяной тут живёт? — Конечно, — сказал Андрей с полной уверенностью. — Между прочим, это главный водяной всех лесных озёр. Старейшина. Владыка всех кочек и утопленников. — Ну-ну. — С виду он, конечно, суровый. Усы, борода из пиявок, мох вместо шапки. Все как положено. Сидит там, на коряге, и строго всех судит. Но на самом деле — добряк. Просто скрытный. Его нельзя спугнуть. — А что, если спугнуть? — Тогда... он уйдёт в другое озеро. И все — вода станет мутной, рыба перестанет ловиться, и утки больше не прилетят. Тут все на нём держится.   Миша улыбнулся. В Андрее жила какая-то неистребимая детскость — словно он жил в каком-то своём мире. Он смотрел на озеро так, будто и правда мог увидеть водяного. И рассказывал так, что и Миша почти поверил. Он уже хотел пошутить что-то в ответ, но тут рядом с ними возник Балу. Как всегда, неожиданно и с хохотом: — Слышь, Мишань, иди сюда, покажу, как Поручика поймать с двойным подбородком! И, не дожидаясь ответа, закинул руку ему на плечо, слегка наклонил к себе и начал что-то быстро показывать в телефоне. Смеялся — громко, открыто, заразительно. Миша невольно усмехнулся: Балу, конечно, был мастером нелепых ракурсов. Но краем глаза Миша успел заметить, как Андрей посмотрел на них. Быстро, чуть исподлобья, с тем же выражением, как тогда в столовой — когда он впервые увидел Мишу среди парней. Вроде бы и ничего особенного, но что-то в этом взгляде острое, цепкое. Миша даже напрягся, на долю секунды, но Андрей уже шагнул ближе, будто ничего не случилось. Усмехнулся, наклонился к ним. — О, это вы, значит, фотошедевры творите? — спросил он. — Только без меня не начинайте. Я же в кадре должен быть. Как самый красивый. Он встал рядом, положил ладонь Мише на локоть — мягко, как бы между делом, и чуть потянул в сторону. — Пошли, я тебе покажу, где логово русалки. Она, кстати, жена водяного. У неё волосы из водорослей и серьёзные проблемы с характером. Все, как ты любишь. — Так вы там целый водяной ЗАГС устроили? — фыркнул Балу, но от Миши уже отступил, ну так... на всякий случай. — Ага, — кивнул Андрей. — Проводим экскурсии. Вип-доступ — только для избранных. Он уже тянул Мишу за собой, в сторону берега. После водяного и русалки они ещё пару часов гуляли по окрестностям: кто-то карабкался на скалы, кто-то искал в соснах шишки с орешками, кто-то просто сел на камень и залип в небо. Андрей то и дело косился на Мишину ногу — особенно когда тот, зазевавшись, зашёл по щиколотку в лужу. — Слушай, ты хоть скажи, если сильно, — тихо бурчал он. — А то ты ж терпеть будешь, пока ногу не оторвёт. — Да нормально все, — Миша отмахнулся. — Даже самому странно. Как будто и не болело.   На базу они вернулись уже под вечер, немного потрёпанные, но довольные. Обувь в пыли, носы обветрены, щеки розовые — все как полагается после удачной вылазки. Миша шёл медленно, вдыхая глубокими глотками холодный, чуть дымный воздух. Поужинали быстро — котлета с гречкой, чай из пакетика, слипшаяся булка. Миша отложил булку на край подноса, вздохнул и украдкой посмотрел на Андрея — тот ел с ленцой, в задумчивости, как будто все ещё был где-то среди деревьев. Может, в моменте, когда кто-то случайно сфоткал их двоих на фоне озера. В тесноте. Почти плечом к плечу. Они уже собирались идти, но тут вдруг рядом возник Балу, заговорщически подмигнул: — Эй, вы куда? Костёр же ещё не сейчас. Все у Витька собираемся. Погнали. — В смысле? — прищурился Миша. — В смысле — надо! — Шурик дергал бровями и хитро улыбался. — Прощальный сбор. Чисто мирная дипломатия. Градусная. Они с Андреем переглянулись и пошли. Чисто из вежливости, конечно.   Комната Витька дымилась от перегретого воздуха и чужих голосов. Кто-то уже сидел на полу, уткнувшись спиной в шкаф. Кто-то стоял на подоконнике с банкой пива. Кто-то с слабухой, а кто-то даже с маленькой бутылкой дешевого коньяка. Понятно зачем мы здесь все сегодня собрались. Балу передавал по кругу свою бутыль, сопровождая каждый глоток комментариями вроде: «Внимание, горло!», «Смело, но не дерзко», «Это тебе не бабушкин компот!» Они пили по очереди, строго по глотку, чтобы не разошлось, и чтобы, если что, «мы вообще сок пили». Шептали, переглядывались, ржали вполголоса, прижимая ладони ко ртам. Было ощущение чего-то секретного, общего, как будто им дали на один вечер вырваться из реальности и стать по-настоящему своими. Взрослыми. — Только не чокаемся, а то выстрелит, — сказал Витя, когда Миша дотянулся до банки с пивом. — У нас уже стреляло, — хмыкнул Шурик и выдохнул крепко. — В сердце. Андрей сидел рядом, улыбался, немного румяный. Глядел на него с этим своим тёплым выражением, как будто все понял и все принял. Иногда вставлял реплики, иногда просто смеялся, но не громко, а по-своему, как-то плечами, глазами. Когда все по второму кругу допили, улики — эти доблестные банки, бутылки и пакетики от сухариков были аккуратно собраны в один пакет и засунуты в чью-то куртку. Витька торжественно объявил, что «операция "Градус" завершена с минимальными потерями» и что теперь — «все на костёр, как на последний бой!»   Толпа вывалилась наружу, смеясь, толкаясь, кто-то под музыку из колонки, кто-то просто под впечатлением. На поляне уже пылал костёр — высокий, живой, с золотыми языками, выбрасывающими искры в ночное небо. Дым шёл в сторону леса, запах сосны мешался с гарью, в пальцах кололо от холодного воздуха, но у костра было тепло, как в старой доброй сказке. — Вот это… да, — выдохнул Миша, встав чуть в стороне, но так, чтобы все видеть. Они устроились с Андреем рядом, на старом пледе, который кто-то раскинул прямо на землю. Сидели, подтянув колени, обняв кружки с остатками чая. Мимо пробегали одноклассники, кто-то пел вполголоса под гитару, кто-то танцевал под музыку из динамика, которую уже начинало заедать. Миша поймал себя на том, что улыбается. По-настоящему. Без причины. — Смотри сюда, — вдруг сказал Андрей, и в ту же секунду телефон щёлкнул. — Ты чего? — Миша обернулся. — А вдруг это наше единственное совместное фото, — сказал Андрей почти серьёзно. — Надо же оставить что-то на память. Миша хотел что-то ответить, но в горле вдруг стало тесно от той доброй, мягкой, очень честной фразы. Он только кивнул и отвёл взгляд в сторону костра, где кто-то начал напевать батарейку. Классика вечеров, чего уж там. Когда костёр начал угасать, и часть уже потянулась к домикам, кто-то зевал в полный голос, кто-то нёс на себе спящего Серёгу, Андрей вдруг резко поднялся и протянул руку Мише: — Идём? — Куда? — Ща покажу. Только тихо.   Они дошли почти молча — быстро, точно знали маршрут, хотя никакого маршрута, конечно, не было. Просто нырнули в тень, миновали кусты, пару скрипучих ступенек, и вот уже захлопнулась за ними дверь старой подсобки, где пахло деревом, железом и пылью. Внутри было темно, узко, и едва слышно трещал костёр снаружи. Миша едва успел сделать шаг, как Андрей уже прижался, будто все это время терпел, держал, копил. Губы коснулись губ. Так, что у Миши все внутри скрутило. Он застыл на секунду, а потом отпустил все. Ответил. Открылся. Прильнул. И мир просто исчез. Поплыл в этом поцелуе. Андрей не просто целовал — он врывался в него, пробирался под кожу. А Миша ловил каждый сантиметр его рта, каждую дрожь, каждый толчок дыхания. Руки Андрея двигались лихорадочно. Пальцы цеплялись за ткань толстовки, за край футболки, тянули наверх, подбираясь к голой коже. Миша дрогнул, вдохнул резко, почти болезненно, когда ладони Андрея легли на поясницу, обжали крепко, с намёком на то, как могло бы быть, если бы не все эти дурацкие джинсы между ними. И тогда Андрей подался бёдрами вперёд. Просто, почти не задумываясь. Миша застонал. Он не ожидал, что будет вот так. Что сквозь джинсы это чувствуется — вот он, стояк, чужой, горячий, прижался к нему и в теле тут же что-то рвануло. — Так..., — только и прошептал он, — ещё раз так сделай… Андрей услышал. Прижался сильнее, всем телом. Миша не успел даже подумать, как двинулся в ответ. Рефлекторно. Просто хотел, чтобы снова. Чтобы ещё раз. Сильнее. У него у самого уже давно все стояло. И это было невыносимо приятно и мало. Хотелось не отрываться, вжиматься, только почувствовать это касание опять, ещё-ещё-ещё. Всё происходило слишком быстро. Они не раздевались, даже, блин, не попытались. Им будто было достаточно и в то же время катастрофически мало. Да, вот так глупо, странно, тереться друг об друга, ловя каждый стон, каждый поцелуй. Но охуенно. Миша чувствовал, как Андрей весь напряжён, как бьётся его сердце, как он дрожит спиной, как губы соскальзывают с шеи на плечо, и как он дышит, прерывисто. И сам он не мог остановиться. Только стонал хрипло, прямо в шею и толкался в ответ, сильнее... ещё сильнее. Андрей схватил его за затылок, целовал почти до боли, и шептал: — Ещё... ещё чуть-чуть... Миша прижался сильнее, уже не отрываясь. Поводил членом, да в такой сладкой неге, что зажмурился. И когда Андрей дрогнул, замер, задрожал — Миша понял, что все. Что вместе. Что сейчас. И он сам выдохнул, сдавленно, тяжело, будто не воздух, а жизнь вытолкнуло из него. Ноги подкосились. Грудь стучала. Живот сжался. И внизу — тепло, волна, безумное, дикое, дикое удовольствие, и…да...вот так. Они замерли, лоб к лбу, прижатые. Миша не мог говорить. Просто держал Андрея или сам держался, чтобы не рухнуть. Только сейчас понял — насколько дрожал. Насколько сильно било сердце. Насколько было хорошо. Андрей тихо рассмеялся. Неразборчиво. На вдохе. Уткнулся ему в шею, обнял как маленький. Потом прошептал, едва слышно, в самое ухо: — Я никогда так… никогда так... Так охуенно, Миш... Миша сжал его крепче, погладил по спине. Ни слова. И понял — да, он тоже. Никогда. Так.  

***

Утро не церемонилось. Поначалу ещё можно было попытаться игнорировать тревожные крики взрослых, грохот собирающихся рюкзаков и мерзкий хруст мятой фольги, в которую кто-то зачем-то заботливо заворачивал огрызки. Но с каждой минутой это утро становилось все громче, агрессивнее, злее — как будто оно само пережило тусовку, а теперь мстило всем, кто ещё был жив. Андрей выглядел так, будто его вчера уронили, топтали, потом заново поставили на ноги и пообещали не делать так больше. Глаза красные, вены на висках будто натянуты, и все лицо какое-то… честное. В смысле — сразу видно, что человеку плохо. — Глотать можешь? — спросил Миша, протягивая ему бутылку воды. Андрей ответил хмурым взглядом. Потом чуть кивнул и сделал глоток. Сразу закашлялся. Миша усмехнулся, про себя: а вот нефиг мешать пиво с Сэмом. Сели в автобус. Миша, как всегда, в конец. Привычка. Наблюдать, не мешать. Но в этот раз рядом оказался Андрей. Не сбоку, не через три сидения, а рядом. Миша чуть повернулся: — Тебя не укачает? — Меня уже все, что можно, укачало, — пробурчал Андрей, заваливаясь на сиденье. Руки достали наушники. Один — Мише, без слов. Он принял. Подключил. И вот — дорога. Колёса жужжат, рюкзаки трясутся на полках. Андрей прижался плечом, уткнулся лбом в шею. Греется. Миша не шевелится. Не потому, что боится его разбудить. А потому, что не хочет нарушать этот момент. Волосы Андрея пахли вчерашним костром. Но пахли и им самим живым, чужим и своим сразу. И Мише казалось: вот так — вдыхать его волосы — он мог бы всегда. Он почувствовал, как Андрей глубоко вдохнул во сне, и задержал дыхание в ответ, будто боялся, что тот почувствует, что его в этот момент любят. Телефон Андрей оставил ему в руке, молча, просто сунул, доверился. Мол: «Если не понравится трек — переключай».   Связь появилась где-то посреди трассы, когда автобус стал взбираться в гору. Экран телефона мигнул, потом засветился, как будто тоже очнулся от сна. Сначала Миша не обратил внимания. А потом экран снова загорелся. И снова. И снова. Сообщения посыпались как с неба. Одно за другим. И все от него. От Ильи.   Миша глянул. Просто мельком. Чисто машинально. Не специально. За последние дни он почти уже не вспоминал об Илье. Он вообще про него как-то даже забыл. Андрей, кстати, не вспоминал тоже. Не смотрел на телефон, не отдалялся. Как будто Ильи больше не существовало. Но он был. Он все ещё был. И Андрей все ещё с ним.   "Как ты? Связь появилась, нет? Как заселились? С кем ты? Блин, не пропадай так, это бесит. Ты же знаешь, я начинаю думать всякое" "Ты снова с тем новеньким трёшься? Помнишь про наш договор? Или мне напомнить? Ты ведь сука обещал..."   Миша отвёл взгляд. Почувствовал, как пальцы вспотели. Телефон стал казаться горячим, чужим, неприятным на ощупь. Но экран мигнул снова. "Я так соскучился по тебе, скинь фотку хоть, устал дрочить на старые... Знаешь, как иногда хочется взять тебя за волосы, за шею. Вспоминаю, аж руки чешутся. Ты ж у меня такой красивый" "Ты там не забыл, кто тебя любит, да? Ты же, сука, знаешь, как я тебя люблю. Не забывай. Никто тебя не знает лучше меня. Не молчи блядь! Сколько можно свой характер показывать?" " Ты специально меня злишь, да? Пиздюк блин" Замирание. Тишина. А потом, как будто ничего не было: "Ну разве можно на тебя злиться? Ты же такой хороший. Я ведь умею прощать. Но ты лучше не испытывай мое терпение, хорошо? Ты же послушный мальчик. Люблю, когда ты слушаешься" "Нахер ты вообще попёрся в эту поездку?"   Миша смотрел на эти всплывающие куски и чувствовал, как у него все внутри становится вязким, тошнотворным. Хотелось положить телефон обратно, закрыть глаза, выдернуть из уха наушник, убежать куда угодно, только блядь не видеть это. Ему стало противно. По-настоящему. Никаких "ну может, не такой уж и плохой", "не моё дело" — только отвращение и давление. И осознание. Потому что Андрей встречается с этим человеком. Потому что он сам об этом говорил, что любит. Нехотя. Неуверенно. Но сказал. И теперь Миша не мог это развидеть. У него в голове возникли кадры, не по его воле: Андрей, сидящий на парте,  его руки. Вечно в царапинах, в каких-то мелких, но подозрительных ранах. Сейчас их почти не было. Только поблекшие следы на костяшках, на запястьях. Затянувшиеся, светлые. Ни одной новой. Почему? Может, потому что он не рядом с Ильёй. Может, потому и светился весь в эти дни. Дышал. Жил. А сейчас... Илья снова рядом. Пусть и по ту сторону экрана, но рядом. Миша сжал телефон. Захотел было пролистать вверх, глянуть все. Было видно — сообщений ещё много, десятки, может, больше. Но... если он откроет диалог — всплывёт, что прочитано. Андрей поймёт. И Миша остановился. Он не мог. Хотя внутри все трясло от страха — что там ещё? Что он ещё мог написать? Он не знал, что делать. Руки затекли. Но он чуть сильнее притянул к себе Андрея. Осторожно. Не разбудив. Просто прижал к себе так, будто тот мог раствориться в воздухе, если не держать крепко. В голове бились только два вопроса: Почему он с ним? И что за договор у них был?   Миша не знал, что делать. Только держал Андрея ближе. Словно боялся, что, если отпустит — обратно не вернётся.