Не строй по мне аккорды

Дом у Никитоса был из тех, про которые говорят: «О, нихуя себе». Фасад — стекло, бетон, архитектура в духе «модно, дорого, непонятно». У ворот — домофон, который, мать его, реально работал, а внутри широкая лестница из светлого камня, чистая до неестественности. Пахло не хлоркой и не кошачьей мочой, а... деньгами. — Вы уверены, что это не музей? — ошалело спросил Миша, озираясь. — Музей тусовочного искусства. Заходи, не ссы, — ржёт Балунов. — Тебе сейчас швейцар дверь откроет, чекни. — Какой швейцар, ты дебил? — буркнул Поручик, уже ввинчиваясь в приоткрытую дверь. Их впустили. Сразу. Без «а вы кто такие», без «а Никиту звать?». Даже разуваться не пришлось, что само по себе было мощным культурным шоком. Будто попали не на питерскую вписку, а в какой-то американский тинейджерский фильм: все в обуви, музыка гремит, где-то уже кто-то блюёт за кадром, и всё это почему-то выглядит абсолютно нормальным. Народу — до хуя. В прихожей стояли какие-то девчонки с цветными волосами, жались в зеркало, поправляли стрелки. Кто-то ржал в ванной. На стенах мигала светомузыка. Да, реально светомузыка. Как в клубе. Только дешевле, пластмассовей. — Ну чё, пацаны, ныряем! — крикнул Балу, и они втроём растворились в этом гудении. Миша держался ближе к стенам, чтобы никого не задеть. Его уже хорошо подстукнуло «Сэмом», и он плыл не по полу, а где-то чуть выше ботинок. Голова кружилась слегка приятно, как будто он не выпил, а, не знаю... влюбился в своё отражение. В руке у него был пластиковый стакан с чем-то светлым — вроде пива, но пахло подозрительно сладко, как будто кто-то туда вылил шампунь. Он сделал глоток и не выплюнул. Значит, живое. И тут Миша увидел его. На краю зала, где лампочка мигала стоял Князев. Он не кричал, не махал руками. Просто стоял. Разговаривал с каким-то парнем в бандане и с бутылкой в руке, чуть склонившись, чуть смеясь. Но... ёлки. Всё равно будто подсвечен отдельно. На нём чёрные кожаные штаны. Те самые, которые на витринах вызывают ржач, а на нём молчание. Как будто другого на нём и быть не может. Плотные, блестящие, по бокам цепочки, звенящие на каждом шаге, не громко, но так, что у Миши мурашки по пояснице. А сверху... сетка. Прозрачная, с длинным рукавом, и через неё обтянутое тело, худощавое, в черном топе. От всего этого хотелось отвести взгляд. Но не получалось. Кто, сука, тебе такое выдаёт вообще, а? И почему, почему это тебе так идёт? Миша стоял у стены и пил. Просто пил. Без вкуса, без цели. Лишь бы чем-то заняться. Андрей повернул голову. Взгляд в лицо. Молчание — как будто кто-то выключил весь шум в доме, оставив только этот луч между двумя точками. Миша не шелохнулся. Андрей продолжал слушать парня, но уже не вникал. Видно было, как он кивает почти машинально, как взгляд у него то и дело возвращается к Мише — не резко, не вызывающе, а... как будто по привычке. Потянулся за стаканом. Глотнул. Провёл языком по губе. Небрежно. Мимоходом. Но Миша этот момент видел в замедленном кадре. И в горле у него пересохло. Серьёзно, как будто наждачкой прошлись. Он сглотнул. У него в руке был всё тот же пластиковый стакан, чуть вдавленный с одного бока. Пальцы дрогнули. Он быстро отвернулся, уткнулся взглядом в стену, как будто это могло спасти. Блядь Больше Миша ничего и не подумал. Ну что тут думать. Внутри всё немного качалось. От алкоголя? Ну да, от него тоже. Но ещё и от того, что плечи у Андрея были слишком... неправильные. Такие, что хотелось, чтоб он надел что-нибудь другое. И одновременно, чтоб не снимал никогда. Миша только сделал шаг вперёд, как вдруг в кадре появился Илья. Он подошёл к Андрею как будто по праву. Даже не посмотрел по сторонам. Рука скользнула по пояснице Андрея. Лёгкое касание. Почти ленивое. Но уверенное. Губы что-то прошептали на ухо. Пальцы коснулись волос, провели мимо виска, зарылись в затылке. Андрей не отпрянул. Просто чуть приподнял бровь и кивнул. Словно слушал. Словно скучал. И Миша в этот момент почувствовал, как у него сжался кулак. Он не замечал, как сделал шаг назад. Как отпечатки от ногтей вжались в ладонь. Он не знал, чего именно хотел — врезать этому Илье, вылить стакан ему под ноги, или выйти на воздух. Может, всё сразу. Нет, не потому что ревнует. Он же не идиот. Просто... ну не хочет он смотреть на это всё дерьмо. Не обязан. Илья раздражал. Слишком гладкий. Слишком всё умеет. Даже Князев, несмотря на свои приколы, не вызывал отторжения. А этот… этот был слишком рядом. Слишком нагло держал руку на чьей-то чужой спине. На той самой спине, которую Миша недавно видел в сетке — между светом и тенью, между взглядом и вздохом. А теперь — не смотрит. Не пересекается. Андрей не смотрит. И это, почему-то, бесило сильнее всего. Как будто кто-то закрыл перед ним окно, в которое он только начал смотреть. Миша опрокинул стакан до дна, поморщился, поставил его на стол. Тусовка шла. Алкоголь лился. Уже никто не знал, кто чей стакан. Всё перемешалось — пиво, «Сэм», какой-то налитый в пластиковую рюмку «шот», что оказался просто тёплой водкой с напитком. Балу куда-то делся, потом вернулся, сияющий, как самовар, и сообщил, что нашёл гитариста. — Слышь, Мишаня, — заторможено, широко, с придурочной серьёзностью, — Яша. Гениальный парень. Мы с ним уже репетиции забили. — Когда? — Ну… как проспимся. Миша засмеялся. Честно, вот прям по-настоящему. Так, что даже плечи затряслись. Где-то за спиной кто-то пел в три голоса «Пачку сигарет», у кого-то из колонок уже пошёл танцевальный ремикс на «Фактор-2», кто-то целовался в коридоре так громко, будто пытался высосать душу из другого. Миша забыл обо всём. О взглядах. О себе. Он пил с Шуриками на перегонки, орал тосты, смеялся над чем-то тупым, и вообще впервые за долгое время не чувствовал себя чужим. Только всё было слишком ровно — слишком чистый туалет, подозрительно новое полотенце и освежитель с запахом ванильного рая. Вот он был там, возле раковины, с красными глазами, смеющийся в зеркало, а через мгновение уже в толпе, под светомузыкой, в этом свете, что мигал и дергался, как отбойный молоток по глазам. Он танцевал. Да, мать вашу, он танцевал. Миша, который всегда стоял у стенки, курил на кухне, и говорил: «я не танцую». Но тут… ну а кто тут вообще умел? Все дрыгались как могли, как хотели, как пьяные куклы на батарейках. А в этом, как ни странно, был кайф. Никаких правил. Никаких «а что подумают». Просто ты, музыка, тело и похуй. Он прикрыл глаза. Под ритм. Под тупую песню, которая была из тех, что ты презираешь, пока не выпьешь. Ноги сами двигались. Руки. Плечи. Всё было легко. Даже внутри. Легче, чем за последние… сколько? Недели? И тут…возле уха…будто голос вынырнул из самой песни, мягкий, небрежный, но настолько близко, что мурашки. — Воу-воу, е-е… В голове столько проблем… Красота его колен… Я бы тебя отымел… Миша резко открыл глаза. Будто током. Секунду стоял в ступоре. Шум. Толпа. Свет. Может, привиделось? Может, просто совпало с песней? Он обернулся. Андрей. Стоял рядом. С этой… улыбкой. Словно ничего не сказал. Словно просто был рядом, пил из своего стакана и смотрел. Миша сглотнул. Он не знал, что сказать. Да и нужно ли? Он сам себе пытался втолковать, что, мол, ну песня, ну совпало, ну вдруг… Но в следующий миг — Князев, как по команде, будто уловив замешательство, плавно подошёл с другой стороны и, чуть пригнувшись, прошептал то же самое. Те же строчки. Тем же тоном. С тем же горячим выдохом возле уха. — Воу-воу, е-е… В голове столько проблем… Красота его колен… Я бы тебя от... И в этот момент у Миши застучало в висках. Как будто кто-то выбил воздух из груди. Слишком близко. Слишком дерзко. Слишком… напрямую. Он не понял, что это сейчас было. Ну серьёзно. Вот он — человек, привыкший к логике: А значит Б, на подкалывание отвечаем подкалыванием, на гитару — басом. Всё по понятиям. А тут... "Я бы тебя отымел" Ну и чё ты хочешь, Князев? Понтов, шутки ради? Или чё, это уже такая игра? Или просто в песне ритм понравился, а ты под градусом решил включить караоке? Миша стоял посреди танцпола и чувствовал себя абсолютно не в своём теле. Вроде он — да. Руки, ноги, всё работает. Но внутри каша. Он сделал самый логичный шаг в своей жизни — свалил. Ничего не сказал. Ни Балу, ни Шурику, ни даже стенам. Просто отошёл в сторону и вышел из зала. Это же вечеринка, тут все куда-то уходят. Кто в туалет. Кто блевать. Кто курить. Кто трахаться. Кто думать о смысле жизни за шторкой на кухне. Так что он — как все. Нормальный. Адекватный. Самый что ни на есть, сука, рациональный человек. Поднялся по лестнице, шатаясь. Особняк Никитоса оказался реально особняком. Он уже не удивился бы, если бы на втором этаже встретил пуделя, говорящего на французском. Ковры вон, как сыр в мультике — толстые, в ноги проваливаешься. Лестницы — как будто ты в гостях у министра. Миша шёл вперёд, просто чтобы идти.  В углу коридора стоял комод. На нём ваза. А в вазе — цветы. Настоящие, блин. Не пластик. Он залип на них секунд на десять. Вот насколько у людей деньги есть — у них цветы в вазе даже в коридоре. Миша вздохнул, хотел уже развернуться, как стукнулся об чье-то плечо.  Князев. — Ё-маё… — выдохнул Миша и отшатнулся, будто током шарахнуло. — Ты чё, за мной шёл? Князев стоял перед ним и все также улыбался. — Ну а чё, — говорит, — за тобой. С фонариком, по следам, как в этом... мультике. — Ты тут чё, потерялся? Может, карту тебе нарисовать? Миша смотрел на него как на феномен. — Да ну тебя, — буркнул он, — какая тебе блин разница. Мне надоело. — Может, я за тебя переживаю, — с серьёзным видом выдал Князев. Голос чуть дрогнул. Не то чтобы он врал, просто слова выходили как через вату. Он зевнул, прикрыл рот кулаком и вдруг нелепо пошатнулся. Глупая, почти детская улыбка снова всплыла на лице — та самая, что с него сегодня почти не слезала. По глазам было видно — пьяный. Не в хлам, но точно не трезвый. Всё вокруг для него будто чуть-чуть опаздывало. Он смотрел на Мишу в упор, как на экран, где вот-вот покажут что-то очень важное. — Иди за Илью своего переживай, — вылетело из Миши с подкорки. Даже не подумал. Просто ляпнул. Из раздражения. Из этой тошноты внутри, которая никак не хотела осознаваться. И тут повисла пауза. Короткая. Вязкая. Молчащая. Та, что бывает только между теми, кто сказал чуть больше, чем хотел, и тем, кто понял чуть больше, чем надо. — А ты чё, ревнуешь? — Андрей смотрел прямо в глаза. Не дерзко. Не по-хамски. Не вызывающе. Он просто смотрел. Как будто искал что-то. Внутри. — Чё это я должен ревновать, — буркнул Миша, стараясь выпрямиться и держать себя в лапках, хоть голова и кружилась как в карусели. — Мне, Князев, на тебя вообще... вообще похуй. Звучало это, конечно, неубедительно. Особенно если учесть, как упрямо взгляд Миши цеплялся за ебучую сетку Андрея, за эти кожаные штаны, которые вообще не имели права быть такими обтягивающими, особенно в полумраке коридора, особенно на теле, особенно сейчас. Миша даже не сразу заметил, как сжал зубы. Князев молчал. Только глядел. Словно вот это всё — спектакль, где он точно знает реплики за обоих, и ждёт, когда Горшок ошибётся. А Миша ошибался каждую секунду. В каждом выдохе. В каждой затянувшейся паузе. Андрей чуть улыбнулся. Плавно, как будто по своей личной хореографии, провёл рукой по плечу Миши — и Миша весь дёрнулся, хотя с виду остался стоять. Пальцы тёплые, уверенные. Такие, что хочется плевать, кто и зачем. Пусть держат. Пусть не отпускают. — А я тебя в майке раньше… и правда, — прошептал Андрей, сбивчиво, не дожидаясь, пока мысль оформится. — Тебе… красиво. И вот, казалось бы, обычные слова. Ничего. Простой комплимент. Но в ухо, с дыханием, с тёплым влажным «тебе красиво», да ещё в тот момент, когда у тебя под майкой всё горит от близости. Миша прикрыл глаза, проглотил какой-то кривой звук. Спасибо тебе, Лёха, что заставил эту херню напялить… И поцелуй в ухо. Тихий. Осторожный. Но с таким зарядом, будто кто-то током ударил через кость. Миша выдохнул: — …бляяя… ты чё, ё-маё, делаешь… Голос не его. Сорванный, тихий. Как будто это не он, а кто-то очень усталый и растерянный, спрашивает у этого чёртового Андрея, что вообще происходит. Андрей не отвечал. Он просто стоял впритык. Глаза напротив глаз. Дыхание — одно на двоих. — Вот, — наконец произнёс Андрей. — Смотрю, как тебе всё равно. — Такой весь равнодушный, ага. — А я же знаю. Ты сейчас думаешь обо мне. Ты смотришь такими глазами. — Не мели чушь… — выдавил Миша. Он говорил, а внутри шло ровно то, что Князев сказал. Каждое слово — правда. — А ты когда пьяный, — мягко добавил Андрей, — забавный. Очень даже. — Прямо… милый. Миша вдруг понял, что сильно держит его. Обеими руками. То ли чтобы стоять, то ли потому что… ну бля. Просто надо было за что-то держаться. Игры кончились, а он даже не заметил, когда. — Так и будешь меня держать, Горшок? — прошептал Андрей. — Я… — Миша моргнул. — Чё ты ко мне пристал вообще? Чё за мной пошёл, чё тебе надо, Князев?.. Голос дрожал. Не угрожающе, не грозно. Просто по-человечески. Так говорят, когда очень хочется, чтобы на самом деле просто обняли. Андрей чуть потянулся, взгляд мягкий, тёплый. — А я сам не знаю… — Просто пошёл… — Ты… пошёл, а я… за тобой... Вот и всё. Пауза.  — Это ж не преступление, Горшок, — почти шутливо добавил он, — ходить за тем, кто нравится… Миша молчал. Глядел. Он будто выключился на секунду и потом снова включился, уже без тормозов. Он смотрел на этого идиота — с ухмылкой, с ресницами, на которые легли световые отсветы вечеринки, и вдруг всё, просто всё стало по хуй. Ну и чё. Пусть будет. Он взял Андрея за щеки. Жёстко, нетерпеливо, ладонями прижал его лицо, пальцы легли горячими косточками под скулы и втянул к себе. Без слов. Без прелюдий. И поцеловал. Поцелуй...конечно, вышел…резкий. Слишком резкий. Губы сжались намертво, зубы, ну вернее то, что от них было, чуть не стукнулись, дыхание сбилось. Миша вгрызался, давил, будто боялся, что если не сейчас — то никогда. Он прижимал Андрея к себе так, будто хотел залезть под кожу. Андрей вздрогнул, рассмеялся сквозь поцелуй, отстранился, глядя прямо в глаза и шепнул, полуулыбаясь: — Ты чё, меня съесть решил? Миша, обмякший, пьяный, весь горящий, замер, ошарашенно заморгал: — Я… я не… Он осёкся. — Я просто… блядь, я… Он совсем не умел. Он вообще никогда — ни с кем — не целовался вот так. Не знал, куда руки, как дышать, как не нажимать зубами. Всё получилось грубо, тупо, как в драке. И он вдруг испугался, что облажался. — Да всё норм, — сказал Андрей. И поцеловал его сам. Мягко. Осторожно. С нажимом, но не с напором. Как будто пробовал. Как будто уговаривал губами: не бойся, я тоже… я тоже хочу. Язык чуть скользнул по нижней губе. Андрей углубил поцелуй. Медленно. Грамотно. Уверенно. Рука — в волосы, другая — по спине вниз, словно хотел запомнить изгиб тела. Миша вцепился в него, впивался пальцами в бока, тянул ближе-ближе-ближе. Штаны натянулись, живот сжался, внутри всё переворачивалось. Он стонал в поцелуй, и ему было плевать, как это звучит, плевать, как это выглядит — только бы не уходил, только бы ещё. — Андрюх… — выдохнул он, задыхаясь, глядя в упор. — Ага, — кивнул тот, глядя в ответ. — Я тоже в ахуе.