Не строй по мне аккорды

После вечеринки Миша не то чтобы ждал чего-то конкретного. Не надеялся, что Андрей подойдёт с цветами, скажет: «Ты мне снился всю ночь». Он вообще ни на что особо не надеялся. Но как минимум — поговорить. Ну типа: «Это что было? Мы реально целовались или мне крышу снесло от алкоголя?» Просто... обсудить. Просто поставить точку. Или хотя бы знак вопроса. Он так-то не каждый день, чёрт возьми, целуется в полутёмном коридоре с одноклассником, у которого, на секундочку, вроде как есть парень. Но Андрей... просто исчез. Нет, не в смысле «ушёл в себя». Он физически был. На уроках, в коридоре, в столовой с подносом и батоном с сосиской. Но будто сквозь мутное стекло. Никаких подколов, никаких перепалок. Никаких «Горшок, где зубы потерял?». Только редкие нейтральные кивки, и то, если совсем уж столкнулись лбами в дверях. В первое время Миша только морщился. Мол, ну ладно, бывает, стыдно человеку. Попал в ситуацию — хочет сделать вид, что её не было. Окей. Миша не гордый. Подождёт пару дней. Потом сам подойдёт. И подошёл. В коридоре между уроками. Ловко перехватил Князева у стены, прижал плечом. — Слушай… — начал он, скомкано, но с попыткой в спокойствие. — Мы можем поговорить? Андрей даже не поднял глаз. Что-то пробормотал, глядя в пол, непонятное, словно выдох: — Сейчас не... не могу. И исчез. Просто ушёл, оставив Мишу стоять посреди школьного коридора с кислым, придавленным лицом. Как у идиота. И тогда Миша разозлился. По-настоящему. Потому что, блядь, если это просто пьяный угар, то чего ты так целовал, а? Так не целуются, когда просто ради прикола. Так не смотрят. С такой жадностью. С таким... желанием. Это же не просто «весёлый поцелуй». Это же... что-то было, нет? А теперь — молчание. Как будто ничего не случилось. Как будто Миша себе это выдумал. Как будто сам себя унизил, сам себе нафантазировал, сам себя — в который раз — поставил в неловкую, тупую, жалкую позицию. Ах так, Князев? Ну значит, ты просто мудак. Это для тебя нормально — целоваться по пьяни с кем попало? А потом делать вид, что ничего не было? Ты так с каждым, или мне одному повезло в эту рулетку? На переменах Миша специально разворачивался спиной. Нарочно громко шутил с Шуриками, чтобы не заметить Князева. Принципиально не смотрел в его сторону. Точнее пытался. Потому что взгляд всё равно срывался, цеплялся. Вот он руку на парту положил, снова рисует что-то ручкой в уголке. Вот поправляет волосы. Вот закусил губу. Миша замечал всё. С ненавистью к себе и этой привычке. Это становилось какой-то болезнью — замечать Андрея Князева. Даже если он игнорирует тебя. Даже если ведёт себя, как последний сукин сын. Балу, разумеется, не мог пройти мимо: — Ты его взглядом сжечь пытаешься или просканировать на предмет совести? — Отстань, — бросал Миша, зло, отрывисто, но в голосе звучала усталость. Андрей сам будто менялся на глазах. Всё реже шутил. Меньше хохотал. Не пытался лезть в центр внимания, как обычно. Болеет, что ли? Миша пытался себя остановить: Не твоя жизнь. Забудь. Он сам этого хотел. Но ночью лежал с открытыми глазами и прокручивал тот самый поцелуй. Он же был… настоящий? Ну да, пьяные, да, хреново видно, да, эмоции через край, но это же не могло быть "просто так"? А потом в уравнение снова вплёлся Илья. Вот уж кто действительно вел себя странно. Если бы Илья узнал про поцелуй, Миша не сомневался: он бы уже лежал с разбитой губой где-нибудь под лестницей. Или у доски, с носом в пыль. Про этого красавца ходили легенды: вспыльчивый, обидчивый, жёсткий. Многим прилетало за меньшие вещи. Пару раз казалось, что Илья хотел подойти, что-то сказать. Миша чувствовал этот взгляд в затылок, будто кипятком поливали. Но тут же рядом появлялся Андрей. И Илья будто забывал. Отступал. Менял направление. Уходил. Как по команде. Как будто был условный сигнал: "Не трогай его". И Миша смотрел им в спину. На то, как Андрей оборачивается. Как Илья говорит что-то сквозь зубы. Как они исчезают вдвоём за углом. И в эти секунды ему казалось, что он ненавидит всё. Школу. Людей.  И особенно — Андрея Князева. Ну и себя, заодно. На всякий случай. И вот в этой серой жижице из недосказанностей и обид, в этом медленном, но упорном «нахер всё», неожиданно подкрались осенние каникулы. Объявили об этом резко, с утра, когда воздух в классе стоял тяжёлый — от недосыпа, пересдач и чьей-то забытой на батарее куртки, пропахшей чужими духами. Классная вышла к доске с особой, торжественной интонацией, с какой обычно вещают о великих событиях или о новых проверках. — Ребята! У нас отличная новость! На каникулах едем на турбазу в Карелию! Три дня! Музеи, экскурсии, вечер у костра, чистый воздух! Прямо мечта, а не поездка! Разрешения от родителей обязательно, но я всем уже позвонила, жду бумажки! Радости в голосе было как будто она сама туда рвалась с палаткой и гитарой. Девчонки зажужжали, кто с кем в комнатах, кто какую куртку возьмёт. Кто-то спросил: «А интернет будет?» — и грустно вздохнул. Миша сидел, ковырял ручкой край парты и думал только об одном: Не еду. Точно не еду. Меня даже никто не пустит. Он был на 90% уверен, что после той вечеринки ему положен домашний арест с конфискацией свободы и репутации. Ну, потому что да — завалился домой в хлам. С перебором. Отец встретил его в прихожей. Молчал. Просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы Миша чуть не вывернулся наизнанку от стыда. А потом началось. — Ты это что, решил взрослым себя почувствовать? — тихо, но с таким нажимом, что казалось, обои задрожали. Миша пытался что-то промямлить, но только качнулся и осел у стены. Мама сразу вмешалась, как всегда: — Юр, ну не кричи. Он же первый раз. Молодой. С кем не бывало. — Ага. С кем. Только молоко на губах не обсохло, а уже по подворотням шатается. Страх потерял! — Ну, всё-всё… Давай я ему воды налью. Потом ещё был короткий, но очень неприятный монолог о "будущем", "дисциплине" и "в кого он такой". Но урок Миша усвоил чётко. Он даже потом сам себе наказание придумал: никуда не ходить, ничего не просить. Он реально думал, если и будет какая-то движуха, он в пролёте. И, если честно, был даже не против. Так что, когда на перемене Балу бодро ткнул его в плечо и сказал: — Ну чё, Миш, ты ж поедешь? Он пожал плечами: — Да не знаю. Надо у родаков спросить. Спрашивать он конечно не собирался. И вот, казалось бы — всё идёт по плану. Каникулы он проведёт дома, в уютной изоляции, пьёт чай, думает о смысле жизни, вытряхивает Князева из головы и возвращается в нормальное состояние. Но не тут-то было. Мама, из добрых побуждений, выбрала идеальный момент — за ужином, при свидетелях: — Миш, а ты чего молчишь-то? Классная звонила, спрашивала насчёт поездки. Чего мол, Миша молчит? Он только рот открыл, чтобы начать отговорки, как отец уже сказал: — Поедет. Миша застыл. — В смысле?.. — он даже не понял, это сарказм был или приговор. — В прямом. Проветришься. Тебе это нужнее, чем сидеть дома. — Я просто не хочу, — слабо выдавил он. — А пить ты хотел? Было бы смешно, если бы не так… точечно. — Можешь не подписывать, — буркнул Миша. — Уже подписал. Такого поворота он не ожидал. То есть, серьёзно? Это он теперь решил играть в заботливого отца? Миша рассчитывал, что батя будет громить поездку как подозрительное сборище, а не лично ставить подпись. А тут — на тебе. Сборы были ленивые. Миша, конечно, пытался изобразить, что радостно предвкушает культурно-оздоровительный тур, но на деле просто скидывал вещи в рюкзак как попало, в основном, чтоб мама отстала. Балу, наоборот, светился энтузиазмом: — Вот это кайф. Три дня свободы. Воздух, сосны, костёр. И ты, главное, тоже едешь! Я прям не верю, что тебя отпустили! Миша только пожал плечами. Он как раз верил. Слишком даже. И не то чтобы обрадовался. Утро у школы было стандартным: толпа с рюкзаками, пакетами и термосами, как на переселение народов. Классная суетилась и вещала бодро: — Так! Кого укачивает — садитесь впереди! Таблетки я выдам. Вот кульки, если что. Не геройствуйте. Нужен будет воздух — просите остановку. Миша в этот момент уже проскользнул мимо, не дожидаясь никаких рассадок. Прошёл весь салон и упал на самый задний ряд — тот, где пять сидений, длинная скамейка поперёк автобуса. Сел у окна, с правой стороны, упёрся лбом в стекло и врубил музыку. Капюшон натянул, рюкзак под голову и отстаньте все. Шурики махнули рукой, мол, пусть сидит, ему надо. Они уже знали, что Мише периодически требуется отдалиться, выключиться и переварить всё своё сложно устроенное внутреннее бытие. Он как раз начал проваливаться в дрему, когда рядом заскрипели ступеньки и кто-то зашёл в автобус. Миша лениво приоткрыл один глаз — и, конечно. Князев. Прошёл по проходу, тоже дошёл до самого конца и устроился у другого окна, с левой стороны. Между ними осталась дистанция — целых три пустых сиденья. Но всё равно: автобус полупустой, а он — вот он. Здесь. Ну вот и нафига? — кисло подумал Миша. — Мест, блин, нету, что ли?.. Андрей не посмотрел на него прямо. Сел, уткнулся в окно. Но несколько раз всё-таки косился, будто нечаянно, будто мимо. Миша это чувствовал. И не отвечал. Смотрел в окно, делая вид, что его нет. Всё. Хватит. Слов больше не будет. Ни извинений, ни вопросов, ни разбора полётов. И уж точно никаких поцелуев в коридорах. Миша сам себе пообещал. Всё. Надоело. Закрыто. Он снова закрыл глаза. За окном мелькали жёлтые деревья и серое питерское небо. Кто-то ржал в середине автобуса, кто-то в наушниках смотрел сериал. Миша просто сидел и дышал. Так в лёгкой полудрёме, каждый в своей тишине, они и доехали до турбазы. Турбаза встретила их унылыми домиками и запахом чего-то древесно-сыро-печального. Сосны росли по периметру, молчаливые и подозрительные. По серым дорожкам шлёпали кроссовками школьники с рюкзаками, и было в этом что-то до невозможности знакомое, будто всё это уже случалось где-то в прошлой жизни, в другой смене, на другом берегу. Короче, типичный школьный отдых. Только без костра на старте и песни «Если с другом вышел в путь». Хотя... Вечером наверняка будет. Номера оказались четырехместные, с двухъярусными кроватями, шершавыми одеялами цвета «никакого» и мебелью, которая пережила советский режим. Началась суета. Девчонки щебетали, парни рыскали, учителя пытались организовать распределение по комнатам. Мишу поймали быстро. — Миш, к нам! — Балу с Поручиком в охапку втащили его за шиворот в самый крайний номер. — Кто четвёртый? — Да хоть чёрт с рогами. Главное — не девочка, чтобы без стука можно было ходить в трусах. Миша кивнул. Да ради бога. Хоть призрак Ленина. Главное, чтобы не… Но, конечно же. Конечно. Когда дверь хлопнула, за ней стоял Князев с сумкой, в лице у Миши что-то нервно дёрнулось. А. Ну да. Отлично. Замечательно. Идеально просто. Андрей выглядел как человек, которого сюда отправили по ошибке. Или как минимум под дулом пистолета. Впрочем, он не растерялся. Молча кивнул и направился к ближайшей койке. Занял нижнюю полку. Расстегнул рюкзак. Достал на автомате футболку, носки, тетрадь. Разложился без суеты, без слов, будто не специально выбрал эту комнату, а просто... оказался тут по стечению обстоятельств. Ну да, бывает. Судьба. Балу в это время пихнул Поручика локтем и выразительно шепнул: — Смотри-смотри, ща чё-то будет. Саня фыркнул, но не ответил. Но ничего «щас» не произошло. Потому что Миша просто взял телефон, рванул молнию куртки до подбородка и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь чуть громче, чем требовал вежливый этикет. Надо было проветриться. Срочно. Он шёл куда попало. По кривым дорожкам, мимо скучных домиков и облупленных урн, мимо качелей, которые скрипели сами по себе, без детей, потому что детство тут вообще давно сдулось. В голове стучало одно и то же: ну как, как, блядь, из всего автобуса он оказался в его комнате? Из всех койкомест — на расстоянии вытянутой ноги? Это уже не совпадение. Это кто-то там наверху откровенно издевается. Миша злился. Даже не на Князева. На себя. Потому что радовался. Как он не пытался себя обмануть. Внутри, как придурок, радовался этой близости, этой возможности мельком, украдкой, случайно снова его видеть, слышать, дышать одним воздухом. Он правда устал от этой карусели: то Андрей холодный, то горячий, то исчезает, то смотрит так, что хочется к черту кидаться в омут, не спрашивая зачем. Сколько можно? Сколько можно быть в этом дебильном промежутке между «не друг» и «не понятно кто»? Миша остановился, вскинул голову. Лес кончался где-то впереди, за перелеском виднелись крыши домиков турбазы. Вроде недалеко зашёл. Можно разворачиваться. Но мысли не давали. Всё равно вертелись, зудели под кожей. Как всё пошло наперекосяк с того самого первого дня в Питере, когда он впервые увидел Князева на той сцене, с микрофоном, в майке, с этой самодовольной улыбкой. Стоило один раз поймать его взгляд и всё, понеслась. По наклонной, без тормозов. И теперь это уже не про дружбу. И не про ненависть. Это про что-то другое. Про то, что Миша пока не мог, не хотел называть вслух. Потому что боялся, что если назвать — станет настоящим. А так это можно списать на возраст, на нервы, на алкоголь. На что угодно. Он сделал шаг в сторону, хотел свернуть на тропинку... И оступился. Нога поехала по влажной траве, пятка соскользнула на корень, тело по инерции качнуло вбок. В следующую секунду он уже валялся в кустах, больно приложившись боком, а нога отозвалась такой острой, мерзкой болью в районе щиколотки, что Миша даже зашипел сквозь зубы: — … да твою мать. Он попробовал встать. Не вышло. Попробовал опереться руками, пересесть, но боль пронзила так, что в глазах мелькнули какие-то неправильные звёздочки. Телефон. Где телефон? Вот он, в кармане. Связь. Ну конечно. Ну естественно. Палочки сигнала ускакали в закат, оставив его наедине с природой и охуительным настроением. Миша посмотрел на ногу, на лес, на небо. Сделал глубокий вдох. — Ну супер, просто заебись, — сказал он вслух. — Спасибо, вселенная. Я понял. Посиди, подумай над своим поведением. Отлично. Сижу. Думаю. Он уткнулся лбом в колени. И опять думал о Князеве. Хоть тресни. Хоть ногу сломай. Всё равно думаешь.