Не строй по мне аккорды

— Миш, ну чё ты гасишься-то опять? — Балунов сидит на краю стола, болтает ногой в воздухе и смотрит с той самой наглой усмешкой, от которой Миша обычно начинает чесать висок. — Это ж не свадьба твоей двоюродной тётки. Просто нормальная тусовка, народ, музыка, кто-то кого-то в ванной целует. Всё как обычно. Миша кивает, будто согласен, но на деле просто не хочет отвечать. В глазах — «не трогайте меня, я в домике». — Саня, скажи ты ему уже что-нибудь. Поручик даже не поднимает головы. Сидит на подоконнике, с абсолютной серьёзностью в лице щёлкает какую-то игру на телефоне. — Ну типа... если хочешь группу — надо ходить на движухи. Гитаристов по объявлениям в газетах не находят. — Во-о-от. — Балунов смачно хлопает в ладони. — Нам как минимум один гитарист ещё нужен. Как ты собрался его ловить, телепатией? А на таких вот пьянках он может стоять, прям с гитарой. Или с перегаром. Или с подругой. Но будет. Миша закатывает глаза. — И вообще, Мишань, — тут Балунов делает почти серьёзное лицо, — ты чё, получается, горел этой группой на эмоциях, а теперь всё? Остыло? Сдулся? На холодную в натуре не хочешь никуда идти? — Да не остыл я, блин. — Ну так чё ты ломаешься-то? Завтра суббота. Ничего не задавали. У Никитоса хата свободна, будет движ. Пару песен бахнем, может кого-то найдём, может поугараем. Ну хоть раз, ну расслабь булки. Миша смотрит на Шурика, потом на Поручика. Тот всё ещё в телефоне, но, не поднимая глаз, тихо добавляет: — Плюс там Настя будет. — Какая ещё Настя? — Любая Настя. Это универсальный аргумент. Шурик лыбится. Балунов делает широкие глаза: — Миш, я ж тебя знаю. Ты уже почти согласен. Вот этими глазами своими лукавыми смотришь. Миша рычит, трёт шею: — Да ё-маё… — Всё. Сдаётся. Я вижу. Пошёл процесс. — Ладно, блин. Хрен с вами. Пошли на вашу сраную тусовку. Только я заранее предупреждаю, если там кто-то полезет ко мне обниматься — я сваливаю. — Да кто к тебе полезет, ты ж ходячая мина. — хохочет Балунов. — А если что — прикроем. Мы же группа. Типа братство. — Братство страдающих имбецилов. — бурчит Миша. — И вообще, я пойду с вами только потому, что мне тупо нечего делать. — Ага, ага, оправдывайся. — Да иди ты. — С любовью. В семь вечера, Никитос. Не проспи, рок-звезда. Миша хмыкает, остаётся в классе один. Садится обратно, утыкается в тетрадку. На странице те же две строчки, нацарапанные утром. Теперь они смотрят на него как будто с осуждением. Мол, ну и где продолжение, поэт? Он тяжело вздыхает, чешет затылок, потом скребёт ногтем уголок страницы, как будто надеется выковырять оттуда вдохновение. В голове ни рифмы, ни ритма, ни строчки. Только тараканы маршируют строем, обсуждая погоду. Чё я, правда... Сидеть, как дурак? Ладно, развеюсь. Хуже не будет.

***

Суббота наступила как-то исподтишка. Будто Миша мигнул и вот уже вечер. Солнце медленно сползает за крышу соседнего дома, в комнате пахнет пылью и выветрившимся шампунем. Миша стоит перед зеркалом и смотрит на себя: чёрные штаны, старая, но надёжная тёмно-серая толстовка с почти стёртым логотипом на груди. Проверенный образ, родной, как броня. Он взъерошивает волосы, чтоб не лежали совсем уж прилизанно. Мелочь, но всё же. Вроде нормально, — думает. Не то чтобы нравилось. Но и не бесило. А это уже победа. В комнату без стука заходит Лёшка — босиком, с пакетом чипсов. — О, ты куда это собрался? — лениво хрустит. — Та так... — Миша поворачивает голову, — вечеринка у кого-то. У Никитоса, вроде. Лёша поднимает бровь. Очень театрально, с ноткой драмы. — Ты? На тусовку? Туда, где люди, музыка и алкоголь? — Да блин, да. — Миша фыркает, садится на край кровати, — Группа же. Надо кого-то искать. Вдруг гитарист там будет валяться под батареей. Или под столом. Он попытался пошутить и сам же криво усмехнулся. Слова звучали легко, почти весело. Но настоящая причина, почему он не смог окончательно отказаться, сидела где-то глубже, и чесалась под кожей, как старая рана. Там, конечно же, будет Князев. И от одной этой мысли Миша будто выпрямился на стуле, насторожился. За последние дни Андрей в школе не появлялся. Якобы приболел, может прогуливает. Впрочем, Мишу это не особенно тревожило. Даже удобно — не видеть, не попадаться взглядом, не напоминать себе о том, что уже давно прилипло к подкорке и зудит, как заноза. Запал. Твою ж мать… Да ну нет. Ну не может быть. Миша раз за разом гнал эту мысль, будто можно просто взять и выключить. Сердце, конечно, давно уже всё решило. Без долгих разбирательств, без права на апелляцию — приговор вынесен, чувства признаны, штамп поставлен. А вот мозг — упрямый сукин сын — всё не сдается, всё спорит, пишет жалобы, требует пересмотра. Не мог. Ну не мог он запасть. Не на Князева. Они же недавно друг другу морды били, выливали друг на друга всё дерьмо. Какие ещё чувства? Какая тяга? Это просто наваждение. Миша ведь и сам пытался поверить в это. Пытался вспомнить тот момент в коридоре и убедить себя, что ничего не было. Ну, пошатнулся он. Ну, случайно. Почти на губы Князева. Почти. А «почти» — это же не считается, правда? Правда. Но почему тогда перед глазами снова и снова всплывает этот кадр, как заевшая плёнка? Тот самый взгляд, тот самый выдох, лицо так близко, что дыхание сбилось. И губы. Губы, которых он почти коснулся. И хотел. Очень хотел. Миша злился. Не столько на Андрея, сколько на самого себя. За то, что не может выкинуть это из головы. За то, что теперь любой коридор напоминает тот, где всё чуть не случилось. А может, и случилось, просто он боится это признать. Потому что если признать — что дальше? Что, блядь, делать с этим знанием? Вечеринку Князев точно не пропустит, он из тех, кто всегда появляется там, где весело. Они увидятся. Миша в этом даже не сомневался. А что потом? Может, Андрей всё давно забыл, посмеялся, списал на шутку, на атмосферу, на чёрта лысого. А Миша вот не может. Уже третий день таскает в голове эту сцену, как идиот, перематывает взад-вперёд, как будто от этого что-то изменится. Никакой трагедии не было. И не будет. Но всё внутри почему-то ведёт себя так, будто случился конец света. Или его начало. И Миша чувствует себя полным придурком. Только почему-то от этого ни капли не легче. Он дёрнулся, будто хотел стряхнуть с себя мысль и тут Лёшка снова встрял: — Ты чё, в этом пойдёшь? Миша моргнул. — А чё? Нормально же. — Он встал, посмотрел на себя в зеркало ещё раз. Толстовка не порвана, пятен нет. Значит в строю. — "Нормально", — передразнил Лёшка, — ты так каждый день ходишь. Это же тусовка, Миш. Люди будут. Алкоголь. А ты выглядишь, как будто вышел покурить после трёх смен в автосервисе. — Я тебе ща выйду покурить. — Миша глянул на него, сдвинув брови. — Я баба, что ли, наряжаться? Ещё туфли лакированные надеть? Может, бля, тени? — Ты ж лицо группы! — с пафосом заявил Лёха и ткнул в него чипсиной. — Надень что-нибудь приличное! — Я не лицо, Лёх. Мы все вместе. Вся группа — лицо. В комплекте: глаза, печень, жопа. Всё поровну. — Ну, печень у вас точно коллективная, — буркнул Лёха. — Но ты своим видом всех гитаристов распугаешь. Миша скривился, но усмехнулся: — Ты сейчас получишь, понял? — Ну, получу. Да ну серьёзно, ну надень хоть что-то свежее. Рубашку, например. У тебя ж где-то валялась. — Я в рубашке буду похож на препода ОБЖ. — Ты в этой толстовке похож на того, кто этого препода ограбил. Миша снова смотрит на себя в зеркало. Сжимает губы. И, чёрт, ну может и правда, одеться чуть... лучше? Не из-за Князева, нет. Просто, ну... для группы. Для будущего. — Ладно. Сейчас поищу что-нибудь. Но если ты мне предложишь галстук, то я тебя на нем повешу. — Сначала переоденься. Потом вешай. Я уже морально готов.

***

Миша стоял во дворе, немного жался к стене пятиэтажки, будто надеялся, что она его укроет — от ветра, от взгляда, от самого факта, что он вышел. Одет он был… ну, скажем так, не как обычно. Рваные джинсы, где колени торчали наружу, белые и слегка красноватые от октябрьского ветра. Чёрная куртка, короткая, чуть ли не до пояса, с замком, который то ли по моде, то ли по случаю не застёгивался. Под ней черная майка. Миша посмотрел на своё отражение в мутном стекле подъездной двери и судорожно вздохнул. Ну ёб твою мать... Кто это вообще? Он. Михаил Горшенев. Человек, который обычно носит серую толстовку, и то не потому что стиль, а потому что привычка. В джинсах без дыр, в ботинках, в которых не скользко и не жмёт. А тут… какой-то чёртов позёр. Всё, иди домой, пока никто не видел, — подумал он. — Щас поднимусь, переоденусь обратно в нормального человека, и... ну, не судьба, значит. Только он шагнул в сторону двери, как в голове всплыла угрожающая интонация Лёхи: — Если переоденешься — можешь вообще не идти. Это, между прочим, очень модно. Пацаны охуеют. Так ходят те, у кого есть яйца и чувство вкуса, понял? Охренеть, яйца у меня есть. А вот вкус — спорно... Он остался. Мёрз, нервничал, смотрел на часы. Пацаны опаздывали, как всегда. И вот, наконец, во двор влетели Балунов и Поручик, как два урагана, только один вечно с телефоном, второй с языком, что молотит, не зная отдыха. — Опа! А кто это у нас тут такой стильный? Это что, Михаил Горшенев?! Или его клон с прицелом на MTV?! — заржал Балунов, поднимая руки, как будто встретил рок-звезду на красной дорожке. — Ты чё, Мишаня, фотосессию проспал? — добавил Поручик, глядя в телефон, не отрываясь. — Сука, как смешно. Писаться сейчас начну. — пробурчал Миша, засунув руки в карманы. — Тусовка же. Можно парадное надеть, нет? — Парадное? — фыркнул Балунов. — Это парадное, да? Бля, ты выглядишь как будто тебя собака гопника преследовала до секонд-хенда и ты там решил умереть красиво. — Заткнись. Джинсы норм. Дорогие вообще-то. — Норм, норм. Только колени твои вот не уверены, что хотели участвовать в этом дефиле. — Да иди ты нафиг. Миша отвернулся, но краешком губ усмехнулся. Стало немного легче. Свои, как ни крути. Угнетали, конечно, но по-свойски. И тут Балунов достал из внутреннего кармана пузатую бутылку с мутной жидкостью, которая даже через пластик пахла опасно. — Так, господа присяжные, прежде чем шагнуть в адскую пасть школьной тусовки... как насчёт освятить наш поход? — А что это? — с подозрением спросил Миша. — Бензин? — Оскорбляешь. Это — Сэм. — Сэм? Это что, типа какой-то бармен из деревни? Поручик, всё так же глядя в телефон, пояснил без эмоций: — Сэм — это не чувак. Это… самогон. Типа, самогон собственного приготовления. Сокращённо — СЭМ. — Ага. Скажи ещё, что на травах. — На мандариновых корках. Специальная смесь от батиного знакомого с дачи. Миша взял бутылку. Пацанам, конечно, не сказал, но это был первый раз. Первый в жизни. Не считая вина на Новый год в девятом классе, когда мама сказала «только губы смочи». Он сделал глоток. Потом ещё. Потом третий, чтобы не отставать. И всё. Пиздец. Горло горело, как будто туда всыпали перец и размешали отвёрткой. Живот скрутило, в глазах заплясали какие-то снежинки. — Фу, блядь! Ну и дичь, — прохрипел он, сгибаясь пополам. — Да ты не понимаешь ничего, — сказал Балунов с видом гурмана, — это тело, это аромат, это... блин, традиции. — Это традиции выноса желудка. Поручик добавил: — Дед пил — и ты пей. Всё, чё ты. Пацаны в армии не так блевали. — Я в армию ещё не ходил, но благодаря вам, чувствую почти как после окопа. Но, как ни странно, алкоголь начал работать. Где-то глубоко под кожей потеплело. Внутри всё расслабилось, затихло. Даже вот это давящее чувство — что сегодня точно будет Андрей — стало чуть глуше, как будто кто-то положил сверху подушку. Миша закрыл глаза, коротко выдохнул. Ладно. Один вечер. Не сдохну. Сэм хренов... — Вы как хотите, а я уже начинаю чувствовать себя музыкантом. — Во! Правильный настрой. Пошли, пока тебя не отпустило. — Сэм не отпускает. Сэм — это на всю ночь. Они пошли в сторону остановки. Миша шёл чуть позади, чувствуя, как щёки горят, как джинсы натирают чуть выше колен — непривычные, сука, — но и с какой-то странной готовностью. Плевать. Будет там Князев — не будет... Всё равно уже иду. И да, джинсы всё-таки были охуенные. Хоть и рваные.